На бирже курсовых и дипломных проектов можно найти образцы готовых работ или получить помощь в написании уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ, диссертаций, рефератов. Так же вы мажете самостоятельно повысить уникальность своей работы для прохождения проверки на плагиат всего за несколько минут.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Повышение уникальности

Предлагаем нашим посетителям воспользоваться бесплатным программным обеспечением «StudentHelp», которое позволит вам всего за несколько минут, выполнить повышение уникальности любого файла в формате MS Word. После такого повышения уникальности, ваша работа легко пройдете проверку в системах антиплагиат вуз, antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru. Программа «StudentHelp» работает по уникальной технологии и при повышении уникальности не вставляет в текст скрытых символов, и даже если препод скопирует текст в блокнот – не увидит ни каких отличий от текста в Word файле.

Результат поиска


Наименование:


реферат Портрет философа Канта

Информация:

Тип работы: реферат. Добавлен: 06.06.13. Сдан: 2012. Страниц: 20. Уникальность по antiplagiat.ru: < 30%

Описание (план):


      
 
 

                                                   Министерство образования и науки РФ
Казанский государственный архитектурно-строительный университет 
 

                                               
Кафедра Философии 
 
 
 

Реферат
На тему: 

Портрет философа Канта 
 

     
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

  Выполнила:
Студентка гр.9ИС-301 Газизова Р.Р
Прверил: Прохоров Г.С           
 

Оценка  _________ 
 
 

Казань 2011
 

 

Содержание 

    ЭТИКА ИММАНУИЛА КАНТА
    Разум
    Долг
    Этические категории
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
ЭТИКА ИММАНУИЛА КАНТА  

Основы кантовской этики
Кант - философ свободы
Этика Иммануила  Канта весьма злободневна для  нас. Чтобы в этом убедиться, достаточно раскрыть его “Критику практического  разума” на странице, где написано следующее: “Предположим, что кто-то утверждает о своей сладострастной склонности , будто она, если этому человеку встречается любимый предмет и подходящий случай для этого , совершенно непреодолима для него ; но если бы поставить виселицу перед домом, где ему представляется этот случай, чтобы повесить его после удовлетворения его похоти , разве он и тогда не преодолел бы своей склонности? Не надо долго гадать, какой бы он дал ответ. Но спросите его, если бы его государь под угрозой немедленной казни через повешение заставил его дать ложное показание против честного человека, которого тот под вымышленными предлогами охотно погубил бы, считал бы он и тогда возможным, как бы ни была велика его любовь к жизни, преодолеть эту склонность ? Сделал ли бы он это или нет, – этого он, быть может, сам не осмелился бы утверждать; но он должен согласиться, не раздумывая, что это для него возможно. ”
Как видим, Кант сопоставляет тут две житейские  ситуации. В первой из них он имеет  в виду именно обыденную похоть, как пример некоего удовольствия, могущего мотивировать поступки человека, а не возвышенную любовь, подобную той, которую испытывал Данте к Беатриче или Петрарка к Лауре. Что касается второй ситуации, то советская действительность, которая еще только едва - едва начала становиться для нас вчерашней, сделала ее в нашей стране поистине массовой. В годы репрессий тысячи людей не теоретически, а на практике стояли перед дилеммой: оговорить требуемое количество невинных людей с тем, чтобы получить эфемерную надежду остаться в живых, или же, несмотря на пытки, не нарушить девятую заповедь декалога: “не лжесвидетельствуй”. Правда, вместо кантовского “государя” у нас действовали чиновники , а вместо повешения чаще применялся расстрел, но ведь эти мелкие несовпадения не меняют ситуацию в целом . Да и позже, в шестидесятые и семидесятые годы, когда режим смягчился и смертная казнь уже не грозила, люди, читая продукцию самиздата, должны были считаться с возможностью оказаться перед лицом следователя, задающего неприятный вопрос о том, кто же это предоставил в наше распоряжение запрещенную литературу, а может быть, и предлагающего кого-либо оговорить в обмен на прекращение “дела”. Так что ситуация, описанная Кантом, была очень злободневной в совсем недавнем прошлом, да остается таковой и сейчас, ибо с уходом коммунистической идеологии и падением советской власти не намного уменьшилось общее количество насилия как у нас, так и во всем мире, и всегда есть опасность попасть в лапы какого-нибудь “игемона”, который во имя национальной, религиозной или какой-либо еще идеи потребует нарушить не только девятую, но и все до одной моральные заповеди, какие только существуют на свете. Но этика Канта не просто злободневна; она еще и возвышает наш дух: ведь Кант учит, что человек даже перед лицом смерти может устоять перед
насилием. Кант мудр и знает, что это очень трудно: никто заранее не осмелится утверждать, что не сломается, не “расколется” под пыткой, что страх смерти не возьмет верх. И тем не менее, по Канту, каждый может преодолеть свою любовь к жизни и выдержать любое насилие: “он должен согласиться, не раздумывая, что это для него возможно”. Прав ли философ? Я думаю, что да, хотя в XX веке множество изощренных заплечных дел мастеров как у нас, так и в его стране, казалось, прилагало все усилия для того, чтобы доказать его неправоту. В своей деятельности гестаповцы исходили из того, что человек - существо целиком и полностью природное, безусловно подчиняющееся законам физики, химии, физиологии, психологии. Его поведение только по видимости свободно, на самом же деле оно абсолютно детерминировано этими законами. Если подойти к делу “научно” и тщательно изучить, какое влияние оказывают на поведение людей те или иные физические, химические, фармакологические или психологические воздействия, то, соответствующим образом подбирая их и дозируя, можно будет любого человека заставить делать все что угодно. На рядовых, обычных людей действуют грубые методы, но и для самого упорного можно подыскать такую комбинацию воздействий или употребить в ход такое экзотическое средство, скажем какую-нибудь невыносимую крысу (см. “1984” Дж. Оруэлла), что требуемый эффект тут же будет достигнут.
С этим строго детерминистическим мировоззрением палачей все время борются  их жертвы и, на первый взгляд, успешно, поскольку насчитывается немало людей, выдержавших все пытки, которым их подвергли, и не поддавшихся своим мучителям. Однако последних не убеждает эта чистая эмпирия: они возражают в том духе , что тут либо исполнители были нерадивы, либо они были недостаточно грамотны в своем деле, либо сама “пыточная” наука еще не достигла совершенства и имеет досадные пробелы, которые, разумеется, в будущем будут ликвидированы. Таким образом, их детерминистическая концепция остается непоколебленной, несмотря на вновь и вновь встречающиеся случаи героического поведения жертв, в результате которого срываются все попытки добиться заранее намеченных результатов. Эта кровавая полемика палачей и их жертв не вчера началась и не завтра кончится. Древнекитайские чиновники в своих ямынях были твердо уверены, что могут добиться от попавших в их руки людей всего, чего захотят. Инквизиторы в Западной Европе научились извлекать в высшей степени диковинные признания у подследственных колдунов и ведьм. Современные виртуозы следственных дел тоже, как мы знаем, изрядно в этих делах преуспели. И однако во все времена находились и находятся люди, которые ни во что не ставят угрюмый детерминизм своих “следователей”, считая, что дух человеческий настолько выше и сильнее всего земного, что никакие, даже самые жестокие ухищрения последних, не смогут его сломить.
Кант стоит  на стороне жертв! Его этика может  служить им теоретической базой  в споре с абсолютным детерминизмом  палачей. Квинтэссенцией этики Канта  является учение о том, что человек  существо не только природное, но и  свободное. Кант - философ свободы. Я думаю, что это самое ценное в нем, как этике. Как известно, проблемы морали волновали Канта с юных лет, но свое оригинальное учение о нравственности он создал уже в конце жизни. Спекулятивные основы этого учения заложены в “Критике чистого разума” (1781-1787) . В 1785 г. Кант выпустил в свет “Основы метафизики нравственности”. К 1788 г. относится его главное сочинение по этике - “Критика практического разума”. Наконец, в 1797г. появилась “Метафизика нравов”. Это основные труды Канта по теории нравственности. Данной теории он придавал первостепенное значение; одновременно с ней он разработал свою эстетику в “Критике способности суждения” (1790) и философию религии в “Религии в пределах только разума” (1793-1794), и специалисты знают, насколько та и другая фундированы его учением о морали.
Разум
Практический  разум и стремление к счастью
Что понимает Кант под практическим разумом? Сфера  действия этого разума - деонтика. Ведь помимо проблематических, ассерторических, аподиктических суждений существуют всевозможные приказы, предписания, запреты, разрешения, рекомендации и т. п. Все это и представляет область применения практического разума. Он определяет правила поведения людей в тех или иных конкретных ситуациях, равно как и общую стратегию их поступков. Именно основоположения человеческого поведения интересуют Канта, поскольку действия человека в каждой данной ситуации зависят от того, какую максиму поведения он для себя принял. Кант отличает максимы от практических законов. Первые суть чисто субъективные основоположения: они различны у разных людей; вторые имеют объективный характер и обязательны для всех людей или даже шире - для всех разумных существ. По Канту, максимы могут определяться императивами, причем всякий императив - это “правило, которое характеризуется долженствованием, выражающим объективное принуждение к поступку”, как сказано в самом начале “Критики практического разума”. Императивы суть продукт разума, и только разума; между тем максимы определяются у людей как существ, причастных природе, еще и “способностью желания”.
Эта независимая  от разума способность характеризуется  Кантом, как чувственная способность, т. е. “низшая” по сравнению с разумом. Всякое определяемое ею желание направлено на какой - либо существующий или могущий существовать во времени и пространстве объект (“материю” способности желания) . “Под материей способности желания, - отмечает Кант, - я разумею предмет, действительность которого желают”. Руководствуясь способностью желания, человек ставит перед собой такие цели, которые надеется осуществить в окружающем его реальном мире. Индикатором достижения человеком какой-либо цели служит удовольствие, которое возникает у него по этому поводу. Можно сказать, что, преследуя на протяжении своей жизни различные цели, человек постоянно стремится к удовольствию. Удовольствие можно испытывать и просто от жизни, даже не стремясь ни к каким определенным достижениям; удовольствие можно испытывать и от простой “действительности” тех или иных окружающих предметов. “А сознание приятности жизни у разумного существа, постоянно сопутствующее ему на протяжении всего его существования, есть счастье”, - пишет Кант. Стремление к счастью - вот основной жизненный принцип людей. Каково же отношение практического разума к этому принципу?
У людей либо разум подчинен способности желания, либо она подчинена ему; в первом случае единственным принципом, определяющим поступки человека, является принцип  счастья, во втором - в его распоряжении есть более “высокое” основоположение, на которое он опирается, их совершая. Не все философы согласны с тем, что разум способен самостоятельно выдвинуть некое практическое основоположение, такое, что оно может противостоять принципу счастья, да еще и быть “выше” него. С античных времен известны гедонизм и эвдемонизм, полагающие, что выше удовольствия и счастья ничего не может быть. Шопенгауэр не был ни гедонистом, ни эвдемонистом, но считал, что разум может играть только инструментальную роль. Кант же отстаивал ту точку зрения, что хотя разум и может быть инструментальным, но бывает таким отнюдь не всегда.
“Формула” нравственного  закона
Мы добрались  до сердцевины кантовской этики, до его  знаменитого нравственного закона. На первый взгляд кажется, что Кант не говорит ничего нового. Его нравственный закон очень напоминает старинное “золотое правило”, которое в той или иной форме встречается и у древневосточных мудрецов, и у античных философов, и в христианской традиции. Его обычно формулируют так: “не делай другим того, чего не хочешь, чтобы причиняли тебе”; можно взять и несколько усиленную формулировку Шопенгауэра: “Никому не вреди, а помогай всем насколько можешь”. Но, во-первых. Кант вовсе не претендует на честь создателя некоей новой морали; во - вторых, его нравственный закон, хотя и близок к “золотому правилу”, но не совпадает с ним: на новизну сбоем формулировки Кант претендует. В предисловии к “Критике практического разума” можно прочесть: “Один рецензент, который хотел сказать что-то неодобрительное об этом сочинении, угадал более верно, чем сам мог предположить, сказав, что в этом сочинении не устанавливается новый принцип моральности, а только дается новая формула . Но кто решился бы вводить новое основоположение всякой нравственности и как бы впервые изобретать такое основоположение, как будто до него мир не знал, что такое долг, или имел совершенно неправильное представление о долге? Но тот, кто знает, что значит для математика формула, которая совершенно точно и безошибочно определяет то, что надо сделать для решения задачи, не будет считать чем то незначительным и излишним формулу, которая делает это по отношению ко всякому долгу вообще”. Новизна “формулы” Канта состоит в том совершенно необычном для его современников статусе, который она устанавливает для нравственности. Начать с того, что, по Канту , нравственность никак не опирается на чувство. Она полностью разумна. Для него основной закон чистого практического разума и нравственный закон чисто одно и то же. В “Основах метафизики нравственности” Кант пишет : “Эмпирические принципы вообще непригодны к тому, чтобы основывать на них моральные законы. В самом деле, всеобщность, с которой они должны иметь силу для всех разумных существ без различия, безусловная практическая необходимость, которая тем самым приписывается им, отпадают, если основание их берется из особого устроения человеческой природы или из случайных обстоятельств в которые она поставлена”. И далее: “Я причисляю принцип морального чувства к принципу счастья потому, что всякий эмпирический интерес обещает нам содействие нашему благополучию через то удовольствие, которое нам что-то доставляет, происходит ли это без непосредственного намерения извлечь выгоду или на неё рассчитывают. Равным образом и принцип сочувствия к счастью других нужно причислить, как это делает Хатчесон, к тому же принятому им моральному чувствованию”. У Канта моральное чувство отнюдь не служит основанием нравственного закона; оно имеет как бы “вторичный” характер и определяется как чувство уважения к уже установленному и не зависящему от него нравственному закону. В “Критике практического разума” читаем: ”Если бы это чувство уважения было патологическим, следовательно, чувством удовольствия, основанным на внутреннем чувстве, то было бы тщетно обнаружить связь его с какой либо априорной идеей. Но оно есть чувство, которое обращено только на практическое, и хотя оно присуще представлению о законе исключительно по его форме, а не в виду какого-то его объекта и, стало быть, его нельзя причислить ни к удовольствию, ни к страданию, оно тем не менее возбуждает интерес к соблюдению закона, который мы называем моральным интересом; точно так же способность проявлять свой интерес к закону (или иметь уважение к самому моральному закону) и есть, собственно говоря, Моральное чувство”.
Итак нравственный закон опирается исключительно  на разум. В той же книге Кант пишет: “Чистый разум сам по себе есть практический разум и дает (людям) всеобщий закон, который мы называем нравственным законом”. Этот закон - суждение разума ; в “Основах метафизики нравственности” Кант указывает, что “он - априорное синтетически-практическое положение”. Из “Критики чистого разума” мы знаем о том, какими свойствами обладают и как возможны априорные синтетически-теоретические суждения. В разделе “Как возможен категорический императив?” только что цитированного произведения он пишет : “Это категорическое долженствование представляет собой априорное синтетическое положение, потому что в добавок к моей воле, на которую воздействуют чувственные влечения, присовокупляется идея той же, но принадлежащей к умопостигаемому миру чистой, самой по себе практической воли, которая содержит высшее условие первой воли согласно с разумом; это примерно так, как к созерцанием чувственно воспринимаемого мира присовокупляются понятия рассудка, сами по себе не означающие ничего, кроме формы закона, и благодаря этому делают возможными априорные синтетические положения, на которых основывается все познание природы”. Об основном законе чистого практического разума Кант в “Критике практического разума” говорит: “Но для того, чтобы рассматривать этот закон без ложных толкований как данный, надо заметить, что он не эмпирический закон, а единственный факт чистого разума, который провозглашается, таким образом, как первоначально законодательствующий разум”. Таким образом, этот закон дан нам как факт; при этом он дан как факт особого рода - факт разума. Как же мы можем не считаться с такого рода фактом?
Долг
Если нравственный закон дан нам как факт разума, значит он должен оказывать на нас  непосредственное воздействие. Каким  образом осуществляется это воздействие? В “Критике практического разума” написано: “Моральный закон. . . есть императив, который повелевает категорически, так как закон не обусловлен; отношение воли к этому закону есть зависимость, под названием обязательности, которая означает принуждение к поступкам, хотя принуждение одним лишь разумом и его объективным законом, и которая называется поэтому долгом. . . ”.
Таким образом, присутствие в нас нравственного  закона мы ощущаем в виде веления  долга. Согласно Канту, долг нельзя ставить  на одну доску с чувственными влечениями; он явление совсем другого, “высшего” порядка. Он кардинально отличается от них как с точки зрения характера воздействия на нас, так и в отношении своего метафизического статуса. “Максима себялюбия (благоразумие) только советует, закон нравственности повелевает. Но ведь большая разница между тем, что нам только советуется, и тем, что нам вменяется в обязанность”. Кроме того, если при удовлетворении какого-нибудь влечения мы испытываем удовольствие, то выполнение нами долга не сопровождается ни удовольствием, ни страданием. Долг “выше” всего чувственного; он расположен в совсем другой плоскости, имеет совсем другой источник. По Канту, если совершив какой-нибудь поступок, пусть даже самый благовидный, человек испытал при этом удовольствие, то это верный признак того, что он совершил его не из уважения к нравственному закону, а потакая какому-нибудь своему (может быть, не осознанному) влечению. Возьмем еще одну цитату из “Критики практического разума”: “Долг! Ты возвышенное, великое слово, в тебе нет ничего приятного, что льстило бы людям, ты требуешь подчинения, хотя, чтобы побудить волю, и не угрожаешь тем, что внушило бы естественное отвращение в душе и пугало бы; ты только устанавливаешь закон, который сам собой проникает в душу и даже против воли может снискать уважение к себе (хотя и не всегда исполнение) ; перед тобой замолкают все склонности, хотя бы они тебе втайне и противодействовали, - где же твой достойный тебя источник и где корни твоего благородного происхождения, гордо отвергающего всякое родство со склонностями, и откуда возникают необходимые условия того достоинства, которое только люди могут дать себе?”.  
Где? Ответ Канта  на этот вопрос нам уже известен: в ноуменальном мире, к коему причастны  и мы как существа разумные. Именно оттуда исходит голос практического разума в виде категорического императива, в виде безусловного повеления долга. Остается лишь осознать всю радикальность этого ответа Канта. Ведь если основной закон чистого практического разума и нравственный закон - одно и то же, то это значит, что вся наша нравственность имеет чисто ноуменальное происхождение; в ней нет ничего феноменального, ничего природного. И наоборот: в нашей природе нет ничего нравственного! Другими словами, поскольку мы существа ноуменальные, постольку мы нравственны; поскольку же мы существа природные, постольку мы безнравственны. Следовательно, всегда, когда мы поступаем согласно нашей природе, когда мы подчиняемся природной причинности, мы поступаем аморально. Это весьма сильное заключение, способное вызвать и действительно вызвавшее недоумение и несогласие многих. И однако тезис о несовместимости природы и нравственности является краеугольным камнем кантовской этики. Нравственность Кант связывает со свободой. Именно в нравственном законе он видит основание той “причинности, которая не есть явление, хотя результат ее находится тем не менее в явлении”, причинности, связанной не с природой, а со свободой.   

Этические категории 

Свобода и воля  

Теперь мы лучше  можем понять, что такое, по Канту, свобода. В “Критике практического разума” он пишет: “Так как чистая форма закона может быть представлена только разумом, стало быть, не есть предмет чувств и, следовательно, не относится к числу явлений, то представление о ней как определяющем основании воли отличается от всех определяющих оснований событий в природе по закону причинности, так как в этом случае определяющие основания сами должны быть явлениями. Но если никакое другое определяющее основание воли не может служить для нее законом, кроме всеобщей законодательной формы, то такую волю надо мыслить совершенно независимой от естественного закона явлений в их взаимоотношении, а именно от закона причинности. Такая независимость называется свободой в самом строгом, т. е. трансцендентальном смысле”. В “Критике чистого разума” сказано: “Свобода в практическом смысле есть независимость воли от принуждения импульсами чувственности”. Как видим, Кант определяет свободу как независимость от закона природной причинности, от “принуждения” со стороны чувственности. Это отрицательное определение свободы. Здесь свобода выступает как негативная свобода, как “свобода от. . . ”. Кант это прекрасно понимает и пишет: “Но эта независимость есть свобода в негативном смысле, а собственное законодательство чистого и, как чистого, практического разума есть свобода в положительном смысле”. Таким образом, позитивная свобода, “свобода к. . . ”, определяется Кантом как добровольное подчинение нравственному закону. Это положительное определение свободы.
Уместно проанализировать здесь довольно-таки таинственное понятие воли, которое я до сих пор не использовал (оно встречалось только в цитатах). Но почему таинственное? На первый взгляд слово “воля” кажется вполне понятным и привычным. Однако когда начинаешь осмысливать его более тщательно, выясняется, что оно обладает какими-то с трудом уловимыми, ускользающими коннотациями. Понятия воли и свободы соседствуют друг с другом. На русском языке одно из значений слова “воля” представляет собой синоним слова “свобода”. Основное значение слова “воля?” по-русски, по-немецки и на других языках - это, приблизительно говоря, способность принимать решения поступать так, а не иначе и, приняв решение, прилагать целенаправленные усилия для его выполнения. Воля сознательна, она связана с разумом, с расчетом, в отличие от желаний, влечений, страстей, которые обусловлены чувственностью, эмоциями и зачастую бессознательны. При этом понятие “воля” чрезвычайно близко к понятию “я”. Мне кажется, что в большинстве контекстов можно совсем не пользоваться словом “воля”, без ущерба для смысла заменяя всюду выражения “моя воля”, “наша воля”, “воля человека” просто словами “я”, “мы”, “человек”. Лишь в специальных контекстах понятие воли необходимо, в таких, например, в которых воля исследуется как отдельная способность человека наряду с другими его способностями или когда она оценивается по степени и качеству в выражениях “сильная воля”, “железная воля”, “безвольный человек” и т. п. Видимо, прав Шопенгауэр, говоря, что “подлинное. . . зерно, единственно метафизическое и потому неразрушимое в человеке, есть его воля”.
Хотя, раз уж речь зашла о Шопенгауэре, следует  заметить, что его понимание воли отличается от кантовского и от традиционного. Как известно, он противопоставляет  волю и разум, сближая первую с бессознательным стремлением и называя “слепой”, а второй трактуя чисто инструментально и считая покорным слугой этой “слепой” воли. Если взять приведенную цитату целиком, то хорошо видна и совершенно не кантовская трактовка вещи в себе, которую дает Шопенгауэр: “Между тем в кантовской этике, особенно в “Критике практического разума”, всегда заметна на заднем плане мысль, что внутренняя и вечная сущность человека состоит в разуме. Я должен здесь, где вопрос затрагивается лишь мимоходом, ограничиться простым утверждением противного, именно что разум, как и вообще познавательная способность, представляет собою нечто вторичное, принадлежащее явлению, даже прямо обусловленное организмом; подлинное же зерно, единственно метафизическое и потому неразрушимое в человеке, есть его воля”. Разумеется, что для Канта вечная сущность человека, постольку поскольку он представляет собой вещь в себе, состоит в разуме. Сутью кантовской философии является то, что мир вещей в себе разумен, что всякая вещь в себе есть нечто умопостигаемое. Для Канта “вещь в себе” и “ноумен” - это синонимы. Поэтому утверждение, что разум есть что-то вторичное, принадлежащее только явлению, представляет собой с кантовской точки зрения просто нонсенс.
Можно не пользоваться в философских текстах термином “воля”, но можно при желании и пользоваться им. Кант интенсивно использует данный термин в своих сочинениях по этике. При этом наряду со словом Wille (воля) он нередко употребляет слово Willkur (произвол) . Последнее применяется им тогда, когда воля выступает в роли неопределенной возможности совершать поступки. Но Канта больше интересуют воля, каким-то образом уже определенная, и те основания, которые могут определять волю. Так, в самом начале “Критики практического разума” он пишет: “Практические основоположения суть положения, содержащие в себе общее определение воли, которому подчинено много практических правил. Они бывают субъективными, или максимами, если условие рассматривается субъектом как значимое только для его воли; но они будут объективными, или практическими, законами, если они признаются объективными, т. е. имеющими силу для воли каждого разумного существа”. Таким образом, воля всякого человека определяется максимами, которые либо остаются у него чисто субъективными, либо объективизируются, подчиняясь практическим законам. В первом случае воля человека определяется в конечном счете принципом себялюбия и личного счастья и, следовательно, находится целиком во власти закона природной причинности, преследуя материальные цели, которые в изобилии ставятся перед ней способностью желания. Во втором случае она определяется нравственным законом, основным законом чистого практического разума, который действует на нее как категорический императив; в этом случае она освобождена от необходимости преследовать материальные цели, действуя не по закону причинности природы, а по закону причинности свободы. С точки зрения Канта, если воля разумного существа нормальна, то она просто по дефиниции должна определяться нравственным законом, законом чистого практического разума: ведь коль скоро существо разумно, то и действовать оно должно в соответствии с разумом. Если же оно действует в соответствии с принципом личного счастья, если максимы его воли определяются его естественными, природными склонностями, т. е. чувственностью, то волю такого разумного существа Кант называет чувственной, побуждаемой патологически. Другое дело животные: у них воля с необходимостью определяется их чувственностью, такую волю Кант именует “брутальной”. Нелюди не таковы. Поэтому поводу в “Критике чистого разума” можно прочесть: “В самом деле воля чувственна, поскольку она подвергается воздействию патологически (мотивами чувственности); она называется животной (arbitrium brutum), когда необходимо принуждается патологически. Человеческая воля есть, правда, arbitrium sensitivum, но не brutum, а liberum, так как чувственность не делает необходимыми ее действия, а человеку присуще самопроизвольно определять себя независимо от принуждения со стороны чувственных побуждений”.
Категории воли
Эта способность  самопроизвольно определять себя является, по Канту, отличительной особенностью именно человеческой воли. Признание Кантом наличия у человека такой способности и делает его философом свободы, человеческой свободы, что, как уже упомянуто выше, является наиболее ценным для нас, живущих в конце XX в. , в Канте как этике и учителе жизни. В какой перспективе видит Кант человеческую волю? В “Критике практического разума он пишет: “А этот принцип нравственности именно в силу всеобщности законодательства, которую он делает высшим формальным основанием определения воли, независимо от всех субъективных различий ее, разум также провозглашает законом для всех разумных существ, поскольку они вообще имеют волю, т. е. способность определять свою причинность представлением о правилах, стало быть, поскольку они способны совершать поступки, исходя из основоположений, следовательно, и из практических априорных принципов (ведь только эти принципы обладают той необходимостью, какой разум требует для основоположений). Таким образом, принцип нравственности не ограничивается только людьми, а простирается на все конечные существа, наделенные разумом и волей, и даже включает сюда бесконечное существо как высшее мыслящее существо. Но в первом случае закон имеет форму императива, так как у человека как разумного существа можно, правда, предполагать чистую волю, но как существа, которое имеет потребности и на которое оказывают воздействие чувственные побуждения, нельзя предполагать святой воли, т. е. такой, которая не была бы способна к максимам, противоречащим моральному закону. Моральный закон поэтому у них есть императив, который повелевает категорически, так как закон необусловлен; отношение такой воли к этому закону есть зависимость, под названием обязательности, которая означает принуждение к поступкам, хотя принуждение одним лишь разумом и его объективным законом, и которая называется поэтому долгом, так как патологически побуждаемый (хотя этим еще не определенный и, стало быть, всегда свободный) выбор (Willkur) заключает в себе желание, проистекающее из субъективных причин и поэтому могущее часто противиться чистому объективному основанию определения, следовательно, нуждающееся как в моральном принуждении в противодействии практического разума, которое можно назвать внутренним, но интеллектуальным принуждением. Во вседовлеющем мыслящем существе произвольный выбор с полным основанием представляется как неспособный ни к одной максиме, которая не могла бы также быть и объективным законом; и понятие святости, которое ему в силу этого присуще, ставит его, хотя и не выше всех практических, но выше практически ограничивающих законов, стало быть, выше обязательности и долга”. Таким образом, человеческая воля занимает, по Канту, промежуточное положение между животной и святой. Ниже нее располагается воля животных, полностью находящихся во власти чувственности и не способных “совершать поступки, исходя из основоположений”. Животным противостоят разумные существа, волю которых Кант задает, как “способность определять свою причинность представлением о правилах” и к числу которых принадлежат люди, бестелесные духи и бесконечное высшее мыслящее существо. Воля последнего стоит выше человеческой, так как не способна “к максимам, противоречащим моральному закону”. Человеческая же воля способна действовать как исходя из “практических априорных принципов”, так и покоряясь естественным чувственным импульсам. Поэтому нравственный закон человек воспринимает всего лишь как категорический императив, как повеление долга, которое, однако, он волен исполнить, но волен и не исполнить, уподобившись животному и патологически следуя своей способности желания. Таким образом, человеческая воля, хотя и свободна “от принуждения со стороны чувственных побуждений”, но так, что даже если в данную минуту человек поступает нравственно, всегда сохраняется возможность, что в следующую минуту он уклонится от своего долга и уступит какой-нибудь из присущих ему природных склонностей. Этим он отличается от высшего мыслящего существа, которое обладает святой волей, ни под каким видом не способной войти в противоречие с нравственным законом. Поэтому оно “выше обязательности и долга”: нравственный закон для него не императив, а нечто, входящее в саму его сущность. Можно сказать, что как воля животного, так и воля высшего существа унилатеральны. Первая может определяться только чувственностью и полностью подчинена причинности природы; вторая определяется только основным законом чистого практического разума и соотносится только с причинностью свободы. Человеческая же воля билатеральна, т. е. может определяться и законом нравственности, и принципом личного счастья. “В воле разумного существа, на которую оказывается патологическое воздействие, может иметь место столкновение максим с им же самим признанными практическими законами”. Кстати, во избежание недоразумений следует заметить, что между “Критикой чистого разума” и “Критикой практического разума” нет противоречий: как здесь, так и там Кант приписывает бесконечному вседовлеющему мыслящему существу лишь проблематическое существование.
Свобода воли и совесть
Сосредоточим  внимание на человеческой воле. “Предполагается, что воля свободна”, - говорит Кант. Она актуально свободна, когда действует в соответствии с нравственным законом, н
и т.д.................


Перейти к полному тексту работы


Скачать работу с онлайн повышением уникальности до 90% по antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru


Смотреть полный текст работы бесплатно


Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.