На бирже курсовых и дипломных проектов можно найти готовые бесплатные и платные работы или заказать написание уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ, диссертаций, рефератов по самым низким ценам. Добавив заявку на написание требуемой для вас работы, вы узнаете реальную стоимость ее выполнения.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Быстрая помощь студентам

 

Результат поиска


Наименование:


реферат Эмоция вины

Информация:

Тип работы: реферат. Добавлен: 12.06.13. Сдан: 2013. Страниц: 35. Уникальность по antiplagiat.ru: < 30%

Описание (план):


План: 
Введение 
1 глава: психологическая природа вины 
1.1 проблема вины в зарубежной психологии 
1.2 проблема вины в отечественной психологии 
1.3 Виды вины 
1.4 Методы изучения вины 
1.5 формы практической работы психолога по профилактике вины
1.6 особенности вины на разных этапах развития 
2 глава: Экспериментальное изучение проявлений вины.
3 глава: Анализ результатов исследования 
4 глава: Заключение и список литературы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Введение
 
Теория дифференциальных эмоций Изарда рассматривает эмоцию вины как одну из базовых эмоций, которая, подобно другим базовым эмоциям, прошла долгий путь эволюционно-биологического развития. Человека не учат бояться, и так же человека не обучают эмоции вины. Эмоции вины, так же как и эмоции страха, присущи некие внутренние активаторы или естественные сигналы, связанные с неблагоприятными социокультурными условиями. Кроме того, каждая культура и каждый социальный институт (семья, церковь и т. д.), в основе которых лежат этические и моральные принципы, формируют некие условные сигналы вины, они предписывают определенные стандарты поведения и пытаются внушить их подрастающему поколению. Будучи сформулированными, эти предписания (моральные и этические принципы) конституируют когнитивный компонент совести. Зрелая совесть и связанные с нею эмоции образуют аффективно-когнитивную структуру, которая оценивает каждый шаг человека на предмет его соответствия нравственным принципам. Переживание вины скорее, чем страха, оказывает влияние на совесть. Есть неотразимый аргумент в пользу этого довода, и заключается он в следующем: переживание вины приковывает внимание человека к источнику вины, оно не отпустит без покаяния или оправдания, переживание страха, напротив, заставляет бежать от источника страха и отпускает на безопасное расстояние от него. Умение балансировать на грани, разделяющей конформизм, продиктованный страхом, и ответственность, внушенную чувством вины, можно рассматривать как свидетельство зрелой совести и нравственного поведения. Чувство ответственности является ядром структуры совести, оно ориентировано на осознание вины и в то же время способствует выбору такого стиля поведения, которое снизит вероятность интенсивного переживания вины.
Выражение вины
Мимика, сопровождающая переживание вины, не столь выразительна, как мимическое выражение любой другой отрицательной эмоции. Именно поэтому так сложно по одному лишь внешнему виду человека определить, чувствует он за собой вину или нет, даже если человек столь юн, что наверняка еще не обучился скрывать вину или эффективно противостоять ее укорам.
Если переживание вины лишь иногда отражается на лице индивида, то влияние этой эмоции на внутреннюю жизнь, в том числе на когнитивные  функции, на протекание нейрофизиологических и гормональных процессов, неоспоримо. И все же, наука сегодня еще не в состоянии однозначно определить внешние или внутренние признаки вины. Разговоры о том, что симптомы переживания вины можно уловить с помощью детектора лжи (полиграфа), если и имеют под собой основания, то, скорее всего, неубедительные. Этот метод нельзя назвать надежным.
Эйбл-Эйбесфельдт доказал, что развитие этических норм имеет под собой биологическую основу, и в полном соответствии с теорией дифференциальных эмоций предположил, что связанное с этическими нормами развитие чувства ответственности и вины также имеет генетическую основу. Осьюбел не указывал прямо на биогенетический механизм вины, однако утверждал, что эта, по сути своей очень человеческая, эмоция лежит в основе развития и упрочения социальных норм и потому с неизбежностью представлена во всех культурах, при минимально благоприятствующих тому условиях. Он выдвинул три психологические предпосылки развития эмоции вины: 1) принятие общих моральных ценностей; 2) интернализация этих ценностей; 3) способность к самокритике, развитая настолько, чтобы воспринимать противоречия между реальным поведением и интернализированными ценностями.
Кроме того, Осьюбел предполагал существование некоторых общекультурных механизмов усвоения вины и обусловленного виной поведения. В корнях этой общности лежат: 1) базовые аспекты взаимоотношений между родителями и ребенком; 2) минимум навыков социализации ребенка, предполагаемый в каждой культуре; 3) определенная последовательность этапов когнитивного и социального развития. Осьюбел отмечал, что в роли одной из самых существенных предпосылок развития совести и эмоции вины можно рассматривать мощное желание родителей и всего общества в целом воспитать у подрастающего поколения чувство ответственности.
Детерминанты вины более  очевидны, чем детерминанты любой  другой отрицательной эмоции. Основанием для переживания вины является «неправильный» поступок. Результатом поступка, вступившего в противоречие с моральными, этическими или религиозными нормами, будет переживание вины. Обычно эмоция вины напрямую связана с осознанием факта проступка или предательства собственных взглядов и убеждений. Кроме того, переживание вины может быть связано с безответственным поступком. Пытаясь определить детерминанты эмоции вины, как и любой другой эмоции, мы поневоле сталкиваемся с неопределенностью. Вина связана с поведением, отличающимся крайним разнообразим моральных, этических и религиозных норм, и потому причины для переживания вины могут быть очень разными у разных людей, у представителей различных народов и различных культур. Некоторые люди испытывают вину, вкушая мясную пищу в пятницу, другие — в любой день недели, а третьи никогда и ни при каких обстоятельствах не испытывают вину, связанную с пищей. Некоторые люди винят себя за леность, за то, что они не соответствуют стандартам, которые установили для себя они сами, или их родители, или референтная группа (ближайшее социальное окружение), а другие чувствуют вину из-за чрезмерной увлеченности работой, которая мешает им исполнять семейные и дружеские обязанности.
Неверный поступок может вызвать и стыд, но в том случае, когда поступок осознается неверным не вообще, а только в связи с чувством поражения, несостоятельности, неуместности. Если человек, нарушивший моральные, этические или религиозные нормы, испытывает стыд, то, скорее всего, потому, что ему не удалось скрыть свой проступок. Стыд в данном случае нужно рассматривать как результат повышенного самосознания, вызванного разоблачением неверного поступка.
Причиной для переживания  стыда, в отличие от переживания  вины, могут стать такие поступки индивида, которые не вступают в противоречие с моральными, этическими или религиозными нормами. Такую разновидность стыда Осьюбел назвал «неморальным стыдом». Предпосылкой для «морального стыда», по мнению Осьюбела, является осуждение вашего поступка другими людьми с позиций нравственности, причем не обязательно, чтобы вы разделяли мнение окружающих о предосудительности вашего поступка. Кроме того, порой достаточно просто представить себе, как оценят ваш поступок другие люди, чтобы вы испытали приступ морального стыда. Осьюбел придерживается мнения, что в основе стыда лежит осуждение, идущее извне, либо реальное, либо воображаемое. В противоположность стыду, вина не зависит от реального или предполагаемого отношения окружающих к проступку, переживание вины сопровождается самоосуждением, снижением самооценки, раскаянием и, по мнению Осьюбела, особой разновидностью морального стыда.
Нужно отметить, что эмоция вины не зависит от убеждений человека и от степени его согласия с  формальными или очевидными нормами морали, этики или религии. Нормы могут восприниматься безотчетно, а согласие или несогласие с ними может формироваться на интуитивном уровне. Практически каждый человек, строя свое межличностное и социальное поведение, руководствуется неким личным этическим кодексом, но очень немногие люди в состоянии постоянно осознавать его структуру, сложную иерархию и взаимосвязь отдельных принципов.
Вина возникает в  ситуациях, связанных с чувством ответственности. Существует тесная связь  между чувством ответственности и порогом эмоции вины. Поводом для стыда, как правило, становятся действия окружающих людей, для вины, напротив, — собственные действия человека или неспособность к действиям. Следует подчеркнуть, что причиной для переживания вины с равной легкостью и с равной вероятностью может стать как действие, так и бездействие — то есть как имевшие место чувство, мысль или поступок, противоречащие этическим нормам, так и чувство, мысль или поступок, отсутствовавшие в определенное время и в определенной ситуации, в которой они были уместны и желательны.
Эмоция вины, как и  любая другая эмоция, одинаково понятна  любому человеку, и все-таки причины  для ее переживания и последствия, к которым приводит это переживание, у разных людей и в разных культурах  очень отличаются друг от друга. Однако нельзя обойти вниманием некоторые сферы жизнедеятельности человека, в которых практически любая культура устанавливает жесткую взаимосвязь между проступком и виной. Практически обязательную силу у любого народа и в любой культуре имеют запреты, связанные с сексуальными отношениями (например, табу на кровосмешение); нарушение этих запретов жестко влечет за собой обвинение. Те же последствия имеет убийство, особенно неприемлемо убийство родственника или члена группы. Моральные и этические нормы любой культуры не ограничиваются осуждением крайних форм правонарушений, все они каким-либо образом определяют общие стандарты сексуального и агрессивного поведения. Эти наблюдения могут объяснить тесную связь эмоции вины с чувствами, мыслями и поступками сексуального и агрессивного характера.
Попросту говоря, главной  причиной вины является проступок. Мы можем определить проступок как  аморальное деяние, как нарушение  внутреннего стандарта, или как  предательство. Хотя каждое из этих определений привносит свой нюанс в понимание сущности проступка, понятно, что мы говорим об одном и том же.
То, что одному человеку кажется грехом, другой воспримет  как невинное развлечение. Есть люди, которые сочтут за грех съесть гамбургер  в «Макдональдсе», поскольку их религия требует от них следовать специальной диете или есть специально приготовленную пищу. Для одних тяжким грехом будет употребление алкоголя, для других — современные танцы и так далее и тому подобное. Главное, что объединяет эти столь разные по форме поступки — это ощущение совершаемого греха, которое является универсальным активатором эмоции вины. Грехом, как правило, считается причинение нравственного или физического вреда живому существу, хотя понимание греха во многом определяется религией, воспитанием и культурой.
Для возникновения чувства  вины необходима «интернализация» определенных стандартов поведения. Это значит, что  диктуемые обществом стандарты  поведения переходят из разряда  внешних в разряд внутренних норм. Сам человек становится источником и хранителем этих норм, он сам следит за их соблюдением. Он несет ответственность за свои поступки в первую очередь перед собой, и поэтому чувствует себя виноватым, если его поведение не соответствует усвоенным им нормам'.
1 глава: психологическая природа вины
Вина, как и все другие эмоции, несомненно, сыграла важную роль в эволюции человека и общества. Переживание вины служило расплатой  за бессмысленную агрессию и беспорядочную  сексуальную жизнь, которая отнимает много энергии. Ожидание вины становится основой личностной ответственности. Эмоция вины совместно с эмоцией стыда лежит в основе чувства социальной ответственности и становится расплатой за проступки.
Специфическая функция  эмоции вины заключается в том, что  она стимулирует человека исправить ситуацию, восстановить нормальный ход вещей. Если вы чувствуете себя виноватым, у вас возникает желание загладить свою вину или хотя бы принести извинения человеку, перед которым вы провинились. Такое поведение — единственно эффективный способ разрешения внутреннего конфликта, порожденного виной.  Поддержание общественного согласия по поводу норм и законов — одна из самых конструктивных функций вины (или ожидания вины и избегания вины).
1.1 Проблема  вины в зарубежной психологии:
Термин «вина» чаще всего используется в психоанализе. Согласно фрейдистской теории корни вины в страхе человека перед внешним авторитетом, который в свою очередь берет начало в страхе ребенка перед отцом. Этот страх связан с запретом отца определенных форм поведения. Ребенок был  вынужден считаться с запретами, иначе он оказывался лишенным отцовской любви. Впоследствии авторитет интериоризируется, становясь внутренней инстанцией. Именно эту внутреннюю инстанцию, имеющую репрессивный характер З. Фрейд назвал «Супер-эго» и отождествил ее с совестью. Интериоризация межсубъектных отношений приводит к расщеплению Я на обвинителя и обвиняемого. Чувство вины по З. Фрейду представляет собой  напряжение между образующими личность инстанциями «Сверх-я» – совестью и «я» – принципом реальности. З. Фрейд стремится выделить различные способы проявления чувства вины: от нормального до психопатологического. Нормальное чувство вины осознанно. Однако, согласно концепции З. Фрейда, большая часть чувства вины бессознательна, т.к. возникновение совести тесно связано с Эдиповым комплексом, который принадлежит к сфере бессознательного.
Представители неофрейдизма К.Г. Юнг и Э. Фромм также, касаясь вопроса вины, говорят о совести. Каждый из них подразделяет совесть на истинную, ведущую к психическому здоровью, целостности – моральная реакция по К.Г. Юнгу и гуманистическая совесть по Э. Фромму, и навязанную извне, ведущую к дисгармонии – моральный закон по К. Г. Юнгу и авторитарная совесть по Э. Фромму.
К. Хорни, одна из ведущих представительниц неофрейдизма, сосредоточившая основное внимание на культурных и социальных условиях, определяющих формирование личности человека, убеждена, что «чувство вины может быть или не быть подлинным чувством». По мнению К. Хорни, в обычном употреблении, словом «совесть» обозначаются три совершенно различные вещи: невольное внутреннее подчинение внешним авторитетам, с сопутствующей боязнью разоблачения и наказания (аналог вины в концепции З. Фрейда); невротические самообвинения; конструктивное недовольство собой. Автор полагает, что понятие «совесть» должно быть закреплено только за последним. Под совестью К. Хорни понимает реакцию нашего подлинного Я на неправильное функционирование всей нашей личности, включающую конструктивное самоисследование. Самообвинения же – это осуждающий вердикт, вырастающий из невротической гордости и отражающий недовольство гордого Я несоответствием человека его требованиям.
Крупнейший представитель  современного психоанализа Джозеф Вайсс, разработавший теорию, утверждающую, что основной причиной большинства психологических проблем являются патогенные убеждения, полагает, что вина межличностна по происхождению и функциям и играет адаптивную роль в поддержании отношений между людьми. И, тем не менее, он полагает, что вина может стать малоадаптивной, иррациональной и патогенной, когда она преувеличена и сдерживаема, или когда она обобщена и неоднократно связана со стыдом. Опираясь на информацию, полученную в ходе психотерапевтической практики, Д. Вайсс выделил пять  типов вины, в том числе адаптивная вина и четыре типа вины дезадаптивной, иррациональной. К ним относятся: вина выжившего, вина гиперответственности, вина отделения и вина ненависти к себе. Не менее интересная попытка классификации типов вины была предпринята в другой современной психоаналитической работе. Здесь были выделены такие типы вины, как зрелая, нарциссическая, навязанная нарциссическая вина и псевдовина.
Проблемы вины коснулись  и представители трансактного анализа, основывающие все свои рассуждения  на принятии постулата о трехкомпонентном (Родитель –Взрослый – Дитя) строении личности.  Э. Берн в своей работе «Игры, в которые играют люди» описал игру под названием «Изъян», суть которой в том, что «игрок», человек, склонный к переживанию вины пытается утвердить свое Я посредством поиска изъянов у окружающих. Другой представитель описываемого направления Т.А. Харрис считает, что вина записана в «неблагополучном Дитя», которое вследствие запретительного воспитательного процесса, вызвавшего негативные переживания заключает: «Я не в порядке». Сами же моральные ценности заключаются в Родителе. «Можно» и «нужно» – понятия Родителя. Главным вопросом для Т.А. Харриса является, могут ли они стать понятиями Взрослого. Очень важным является то, кому принадлежит голос совести – Родителю, Взрослому или Дитя. Только моральные ценности, ставшие понятиями Взрослого следует рассматривать в качестве понятий истинной, зрелой совести, поскольку лишь Взрослый способен здраво расценивать ситуации. В противном же случае позиция « Я не в порядке», детерминирующая переживание вины, заставляет человека играть в постоянные игры, носящие деструктивный характер. У Родителя много предубеждений, и он верит лишь в принцип: «У тебя все будет хорошо, если» В данной ситуации Ребенок вынужден изобретать разные игры, чтобы избежать осуждения Родителя. Например, в игре «Растяпа» человек постоянно наносит ущерб окружающим: опрокидывает коктейль на вечерний туалет хозяйки, опрокидывает и ломает вещи. Затем он просит прощения, и, получив поддержку своей игры в форме полученного прощения, пребывает с сознанием искупления. Такое поведение Ребенка, вынужденное гнетом Родителя безответственно, при этом ответственным может быть только Взрослый.
 
Полное понимание этого  приходит не сразу, порой для осознания  требуются многие годы. И все-таки было бы неверным утверждать, что дети не способны различить, что такое хорошо и что такое плохо или что они не отдают себе отчет в своем поведении. Зан-Уокслер, Радке-Ярроу и Кинг изучали реакции детей от полутора до двух с половиной лет на чужое огорчение (на чужую печаль, неудобство, боль). Они обучили матерей технике наблюдения. Матери регистрировали реакции детей и свои собственные реакции на обыденные ситуации, связанные с огорчениями, свидетелями которых становились дети. Под руководством экспериментаторов матери разыгрывали сценки, в которых либо они, либо экспериментаторы притворялись огорченными. Кроме непосредственной регистрации реакций детей, исследователи попытались оценить степень сочувствия, которое проявляли матери в экспериментальных ситуациях. По окончании экспериментов исследователи классифицировали разные способы, которыми пользовались матери для того, чтобы объяснить ребенку суть ситуации и роль ребенка в ней. Главный вывод, к которому пришли экспериментаторы, заключался в том, что уже в возрасте полутора лет дети демонстрируют очевидные признаки понимания последствий своего поведения. Понимание проявляется либо вербально («Это я тебя обидел?»), либо в поступках, при помощи которых дети пытаются исправить ситуацию, вызывающую огорчение.
Роль вины в психопатологии пока не стала объектом обстоятельного экспериментального анализа. Главная  причина такого положения вещей  заключается в том, что теоретики  психопатологии практически никогда  не рассматривали вину как самостоятельную  мотивационную переменную. С легкой руки Фрейда, определившего вину как нравственную разновидность тревоги, как «тревогу совести», за этой эмоцией перестали признавать право на присущие только ей существенные характеристики. Например, Мандлер утверждает, что тревога и вина — не более чем разные названия одного явления, то, что в одной ситуации человек назовет «тревогой», в другой получит имя «вины». С точки зрения Мандле-ра, переживание вины — не что иное, как тревога относительно реального или воображаемого промаха. По его словам такая разновидность тревоги (обозначенная индивидом как «вина») запускает особый защитный механизм, характеризующийся желанием «отменить совершенный поступок». Мандлер указывает, что работа этого защитного механизма сводится к попыткам загладить или нейтрализовать ущерб, нанесенный его ошибочными действиями.
Розенхан и Лондон утверждали, что вина является самостоятельным мотивационным феноменом. По их мнению, эмоция вины способствует ослаблению тревоги и помогает избежать более серьезных психических расстройств. Лондон отмечал, что мании, сопровождающие психотическую депрессию, часто развиваются на фоне переживаний вины и собственной никчемности.
Льюис обнаружила существенные различия между эмоциями вины и стыда: она обратила внимание на то, что если эмоция стыда играет особую роль в развитии депрессивных заболеваний, то эмоция вины в крайних проявлениях вызывает обсессивно-компульсивный невроз и паранойю. Льюис признавала, что эмпирическое исследование роли вины в психопатологии представляется затруднительным, однако указывала на его необходимость. По ее мнению, понимание особенностей эмоций стыда и вины будет способствовать лучшему пониманию процесса формирования невроза. Следует отметить, что многие авторы не согласны с тем, что вина может выступать как фактор обсессивно-компульсивной симптоматики. Более распространенным следует признать, что причиной-навязчивости является не переживание вины, а эмоция страха.
Маурер придерживается мнения, что совесть и реальная вина (возникающая как следствие реальных поступков, которые субъект уже совершил, но хотел бы, чтобы они не были совершены) играют главную роль в процессе формирования невроза. По его словам, невротик идет на поводу своих желаний, которые ущемляют интересы других людей — таким образом, он создает реальные предпосылки для переживания вины. Петерсон исследовал процесс социализации, который представил как процесс становления совести в полном соответствии с воззрениями Маурера. Петерсон обнаружил, что дети с невротическими характеристиками (застенчивые, тревожные, пугливые и беззащитные) плохо социализированы, не способны применять социальные навыки в реальной жизни. Точку зрения Маурера подкрепляют данные экспериментальных исследований Джонсона и соавт. Эти исследователи продемонстрировали, что совесть, измеренная ими как устойчивость к искушениям, положительно коррелирует с хорошей адаптацией в социальной среде. Анализ нравственного развития и поведенческих нарушений у детей, произведенный Огреном и Докецки, еще раз убеждает в правоте Маурера. Авторы указывают, что децентрация (уменьшение эгоцентризма) и социальная интеграция являются важными понятиями теорий совести как у Эриксона, так и у Маурера. Было отмечено также, что нравственная незрелость может вести к нарушению внутригрупповых отношений у детей, к неврозам и даже к параноидной шизофрении.
Маурер выдвинул несколько  любопытных положений, касающихся источников вины, ее влияния на индивида и методов  противостояния эмоции вины в психотерапии. С его точки зрения, процесс  развития вины проходит в основном под воздействием научения. Если хорошие поступки ребенка постоянно вознаграждаются, а плохие — порицаются, то у него формируется ощущение (или понимание), какое поведение правильное, а какое — нет. Маурер поддерживает одно из самых распространенных мнений относительно различий между эмоциями стыда и вины, он, как и большинство авторов, считает, что необходимым условием для переживания стыда является присутствие постороннего наблюдателя, тогда как переживание вины может настичь человека и ъ одиночестве, и при отсутствии актуального источника наказания.
Согласно Мауреру, знание «что такое хорошо и что такое  плохо» приходит к человеку в процессе усвоения нравственных норм, причем существенную роль в этом процессе играют механизмы  идентификации и подражания. Маурер не согласен с прямолинейным анализом и интерпретацией вины бихевиористами, он заявляет, что бихевиористский подход никогда не сможет адекватно описать абстрактные аспекты феномена вины во всей полноте их многочленной обусловленности, в тес-' ной взаимосвязи с вербальными компонентами личности. Маурер полагает, что для изучения и анализа развития вины следует применять те же самые методы, которые используются при изучении развития речи.
Ряд теоретиков признает тесные взаимоотношения между виной и страхом. Маурер идет еще дальше, он склонен считать, что сама вина представляет собой страх, охватывающий индивида после совершения поступка, за который он ранее был подвергнут наказанию. Искушение, которое обычно принято понимать как позыв к совершению предосудительного поступка, Маурер определяет как страх и внутренний личностный конфликт, предшествующие совершению предосудительного поступка. Соответственно и совесть, по Мауреру, представляет собой, с одной стороны, способность устоять перед искушением, а с другой — способность к раскаянию.
Будучи последовательным сторонником теории научения, Маурер не отрицает конституциональных предпосылок  или врожденных задатков, определяющих способность к научению вине, но ведущую роль в процессах научения вине все же отдает дисциплине и наказанию. Маурер высказывает мнение, что процесс научения вине проходит более гладко, если индивид ощущает, что его наставник в той же мере подчинен навязываемой ему дисциплине и в той же мере подвержен наказанию за проступок. Это позволяет провести аналогии с теоретическим материалом, обсужденным в главе 15, где стыд рассматривается как эмоция, возникающая чаще всего в контексте эмоционального взаимоотношения.
Саразон представил концепцию вины, во многом сходную с концепцией Маурера. Так же как и Маурер, он считает, что процесс усвоения вины обусловлен наказанием. В работе Саразона не нашлось места для определения вины, страха и тревоги, лишь мельком он обращает внимание на то, что вина тесно связана с установками и с индивидуальной Я-концепцией.
Тесную связь эмоций вины и страха отмечали и другие авторы. В работе Ангера представлен подробный анализ вины, причем автор показал, что тревога является неотъемлемым компонентом переживания этой эмоции, но, к сожалению, его определение тревоги далеко не однозначно. По его словам, тревога «может стать предпосылкой для "ослабления" вредоносного переживания... сопровождается специфическим набором вегетативно-висцеральных и условных реакций». Такое толкование тревоги является почти синонимичным нашему пониманию эмоции страха (сам Ангер также нередко использует термины «страх» и «тревога» как синонимы). Автор склонен считать, что его понимание вины лежит в русле воззрений Маурера.
Ангер представил переживание  вины в виде процесса, состоящего из двух стадий. Первая стадия переживания вины характеризуется вербально-оценочной реакцией индивида (например: «Я не должен был делать этого!»). На второй стадии вер-бально-оценочная реакция запускает вегетативно-висцеральную реакцию страха. Ангер предпринял попытку проанализировать, какие особенности поведения родителей и взаимоотношений родителей и ребенка могут стать причиной переживания вины. Он предположил, что неотъемлемым компонентом переживания вины является процесс вербального опосредования, что вегетативные реакции, сопровождающие переживание вины, могут быть подконтрольными семантической составляющей этого переживания. В подтверждение этого предположения он приводит ряд любопытных исследований.
Ангер указывает, что  если мы признаем существование вербально-семантиче-ского компонента в переживании вины, то мы обязаны будем согласиться и с тем, что вина — исключительно человеческий феномен. Однако этот тезис вступает в противоречие с воззрениями широкого ряда исследователей — от Дарвина до Маурера. Так, например, Маурер исследовал генетический компонент восприимчивости к переживанию вины на собаках. Однако общепринятое мнение о том, что эмоция вины развивается в контексте тесных эмоциональных связей, Ангер разделяет и с Маурером, и с другими авторами.
Ангер пишет, что базисом для развития эмоции вины является чувство привязанности к другому человеку (обычно к родителям или заменяющим их лицам) и страх разлуки. Вслед за Саразоном, Маурером и другими авторами, придерживавшимися представлений теории научения или общей теории поведения, вина или, по крайней мере, ее аффективный компонент представляются Ангеру как особая разновидность страха.
С точки зрения Ангера, младенец, ежедневно ощущающий на себе опеку и внимание любящего и  заботливого родителя, крепко привязывается к нему. Родитель день за днем, неделю за неделей, все первые месяцы и годы жизни ребенка оберегает его от боли и фрустрирующих ситуаций. Таким образом, уже само присутствие родителя становится для младенца насущной необходимостью, а отсутствие становится причиной для развития «тревоги брошенного ребенка», которую можно назвать прелюдией переживания вины.
Ежедневный уход за младенцем  и связанное с ним развитие способности испытывать «тревогу брошенного ребенка» выступают в роли двух необходимых  компонентов научения вине. По мнению Ангера и других сторонников теории научения, первые результаты этого процесса можно обнаружить в 4-5-летнем возрасте. В этом возрасте ребенок, совершивший проступок, может понять значение строгого выражения лица родителя и обращенные к нему слова, вроде «как ты мог сделать это», «ты поступил плохо» или «больше никогда так не делай». Согласно Ангеру, такую оценку родителем.своего проступка ребенок интерпретирует как угрозу лишения любви, она пробуждает у него «тревогу брошенного ребенка». После многократного повторения подобных «уроков» ребенок научается самостоятельной оценке своего поведения. «Я поступил плохо, мама и папа говорили, что это плохо, я больше не буду так делать». Ангер считает, что оценочно-опосредующие реакции ребенка обязательно окрашены в тревожные тона до тех пор, пока ребенок не научится оценивать свои поступки до их совершения, до тех пор, пока под гнетом «тревоги брошенного ребенка» он не согласится с необходимостью соблюдения общепринятых норм поведения. Ангер рассматривает «тревогу брошенного ребенка» как аффективный компонент вины.
Ангер утверждает, что  аффективный компонент вины имеет  чрезвычайно стойкий характер, и  в подтверждение этого тезиса ссылается на классические исследования Соломона и его коллег. Однако в исследованиях Соломона стимулом был болевой раздражитель, а реакцией индивида, скорее всего, было переживание страха; поэтому убедительность аргументов Ангера зависит от того, насколько мы согласимся со сделанным им допущением о том, что именно страх является аффективным компонентом вины.
В своей работе Ангер  приводит ряд убедительных доказательств  в пользу общего представления о  том, что для эффективного научения вине более уместны не столько  методы физического наказания, сколько  психологические («ориентированные на любовь») методы воспитания. Он обращается за поддержкой к трудам своих коллег. Однако Ангер подчеркивает, что «ориентированные на любовь» методы воспитания будут эффективны только в том случае, если они осуществляются родителями, взрастившими ребенка и поддерживающими с ним эмоциональный контакт. Не страшно лишиться любви, которой нет.
Ангер подчеркивает, что  воспитательное воздействие должно быть конкретным и понятным для ребенка (не стоит заявлять, например: «Бог накажет  тебя», «Ты никогда не загладишь свою вину»). Такие угрозы могут вызвать у ребенка излишне устойчивую оценочную реакцию типа «я все делаю не так» или спровоцировать инт рапунитивное поведение, стремление во что бы то ни стало искупить свою вину (заглушить «тревогу брошенного ребенка»).
Многие исследователи  согласились с предположением о  том, что для становления совести  необходима идентификация с добрыми  и благосклонными родителями, использующими  «ориентированные на любовь» методы воспитания. Их эксперименты наглядно продемонстрировали, что угроза лишения любви исключительно эффективна как фактор нравственного воспитания. Эти авторы пришли к выводу, что воспитание излишней совестливости способствует формированию ригидной, мучимой чувством вины личности, тогда как прямым следствием недостаточного воспитания совести становится аморальный тип личности, чьи антисоциальные импульсы могут быть обузданы только страхом наказания.
В исследовании Глюка  и Глюка была обнаружена прямая связь  между делинквентностью подростков и теми методами воспитания, которые применяли их родители. Как правило, отношениям в семьях делинквентных подростков недоставало любви, теплоты и чувства взаимной привязанности.
Маккеннан исследовал реакции на психологические и физические методы воспитания с помощью ретроспективных отчетов студентов Гарвардского университета. Студентов попросили вспомнить и описать свои реакции на то или иное наказание. Так, описывая свои переживания, связанные с физическими методами воспитательного воздействия, студенты указали на «гнев, упрямство, возмущение, раздражение, ненависть, холодное отвращение и так далее». Напротив, свою реакцию на угрозу лишения любви они описали как «стыд, сожаление, угрызения совести, раскаяние, желание извиниться, желание никогда не поступать так снова и так далее».
Понимание вины Маэром почти  не отличается от воззрений Анге-ра. Вина, по Маэру, является разновидностью тревоги, охватывающей человека под  угрозой лишения любви и под  угрозой прочих подобных этому наказаний  за недостойное поведение. Кроме того, он считает, что применение наказаний в процессе нравственного воспитания оказывает прямое воздействие как на развитие вины, так и на формирование совести как таковой. Вслед за Ангером, Маэр полагает, что эмоция вины представляет собой двухкомпонентное образование — единство вербальной оценки и эмоционально-висцеральных реакций (реакций, преимущественно связанных со страхом). Кроме того, Маэр утверждает, что переживание вины может заставить человека возжелать наказания. Он поддерживает вывод Мошера о том, что восприимчивость человека к внешним оценкам своего поведения зависит от того, насколько развита у него способность испытывать вину — индивид, обладающий развитой способностью испытывать вину, не так чувствителен к внешним оценкам, характер его поведения определяется в основном его собственным пониманием о правильном и неправильном поступке.
Маэр использовал понятие  вины именно в таком виде, как  его понимали Ангер, Мошер и другие авторы, применительно к анализу  психопатии. Психопатия, с его точки  зрения, вызывается недостаточным развитием способности к вине или дефицитом совести. Подразумевается, что в детстве психопат либо был полностью лишен родительской любви и заботы, либо не имел опыта нравственного воспитания, связанного с отношениями любви. Тот факт, что психопаты имеют склонность к со вершению антисоциальных поступков, к промискуитету, рассматривается автором как доказательство их неспособности к переживанию вины.
Маэр предполагает, что  психопаты, как дети, проявляют особое умение в выборе подходящих способов выражения раскаяния, они не скупятся на обещания, с единственной целью избежать наказания. Они используют обаяние и социальные навыки, чтобы добиться желаемого. Они не приучены к труду/они не в состоянии ждать отсроченных вознаграждений. Они неустойчивы к фрустрациям. Они умеют приобретать расположение и одобрение просто «красивыми глазками», обаянием и смышленостью. Психопаты чрезвычайно изобретательны, когда им нужно добиться помощи от других людей или избежать наказания за свой проступок. Им редко попадает за проступки, и потому они почти искренни в недопонимании того факта, что их действия могут обижать других людей или вредить им.
С точки зрения Маэра, совесть представляет собой комплекс способностей, в числе которых  — устойчивость к искушению, способность к повиновению и способность испытывать вину. По его мнению, устойчивость k искушению развивается и процессе научения способам отвержения, а способность к соблюдению моральных норм — в результате подражания родительскому поведению. Маэр находит в работах коллег множество аргументов в пользу своего понимания психопата как индивида, чья способность переживать вину не развита. В одной из таких работ, например, был описан эксперимент, в ходе которого психопатам были предложены некие задания, причем было обнаружено, что психопаты значительно хуже выполняют задания в ситуации, когда в предшествующих случаях правильное решение было подкреплено, и значительно лучше тогда, когда даже неверное решение заслужило поощрение.
В замечательной работе Хоффмана и Зальцштайна  проведен анализ разных видов воспитательных воздействий на ребенка с точки зрения их влияния на процессы развития совести и вины. В результате анализа авторы выявили три класса методов воспитания: первый из них основывается на применении физического наказания, второй и третий с физическим наказанием не связаны. Первый из двух либеральных методов воспитания не предполагает грубых проявлений гнева или недовольства, он опирается на угрозы лишить ребенка родительской любви. Второй основывается на способности к сочувствию, он ставит своей целью пробуждение эмпатического ответа ребенка, который должен помочь ему осознать, что он послужил причиной для огорчения другого человека. Эксперимент Хоффмана и Зальцштайна наглядно демонстрирует, что апелляция к сочувствию ребенка, к его эмпатичееким способностям более эффективна в процессе научения вине, чем прямолинейная угроза родителя лишить ребенка своей любви.
С точки зрения теории дифференциальных эмоций метод прсбуждения  сочувствия, разработанный Хоффманом и Зальцштайном, представляет собой практическое применение принципов эмоционального взаимодействия и эмоционального заражения. Можно предположить, что способы формирования совести, основывающиеся на таком понимании эмоциональных процессов, рассматриваемых в рамках межличностных взаимоотношений, имеют хорошие перспективы, могут стать первыми ростками нового течения, ориентированные на становление совестливой личности и на лучшее взаимопонимание людей относительно целей подлинно нравственного общества.
К. Изард, написавший фундаментальный  труд, посвященный изучению эмоций человека, относит вину к одной  из десяти выделенных им фундаментальных  эмоций, образующих мотивационную систему человеческого существования. Вина, как фундаментальная эмоция обладает уникальными мотивационными и феноменологическими свойствами. Согласно К. Изарду она имеет особое влияние на развитие аффективно-когнитивных структур совести и аффективно-когнитивных комплексов морального поведения. Поведение, которое вызывает вину, нарушает моральный, этический или религиозный кодексы. Эти кодексы могут быть как эксплицитными, так и имплицитными, оцениваемыми интуитивно.
1.2 проблема вины в отечественной психологии
Социальную природу  стыда и вины подтверждает обращение  к истории первобытных народов. С.Ф. Анисимов, полагающий, что на развитие этих переживаний оказывает определяющее  влияние общественная идеология, приводит в пример первобытных людей, которые, если позволяли климатические условия, ходили обнаженными, не испытывая при этом никакого стыда. Автор объясняет это тем, что они попросту не имели о нем понятия». Чувство стыдливости появляется у этих народов впервые тогда, когда они получают одежду и приобщаются к общественной психологии людей, живущих в условиях цивилизации и считающих чувство стыдливости добродетельным, моральным.
Вина всегда проявляется  в контексте социальных отношений: вина за что-то перед кем-то, например, за обиду другого человека, за несправедливое к нему отношение. Практически все  другие эмоции, кроме этих двух, могут относиться к неодушевленным явлениям. Так, человек может испытывать страх перед грозой или машинами, испытывать к ним интерес, они могут его удивлять или восхищать. Можно радоваться приобретению какой-то вещи или печалиться, страдать из-за ее потери, можно испытывать отвращение к той или иной еде. Даже агрессию человек может испытать по отношению к камню лежащему на дороге и мешающему проходу. Поранив ногу таким камнем, человек может со злостью ударить его ногой. Но вину и стыд человек не может испытывать ни по отношению к грозе и машине, ни по отношению к камню, ни по отношению к любому другому неодушевленному предмету. Данные переживания возникают лишь тогда, когда человек смотрится в зеркало социальных отношений.
Вина, переживаемая в  рамках субъект-субъектных отношений, представляет собой зрелую сознательную вину. В данном случае следует говорить о ее коньюнктивности. Именно о таких, коньюнктивных переживаниях вины идет речь в отечественной психологии. Она представлена как  механизм установления и поддержания социального гомеостаза», призванный служить социальной интеграции. Вина и стыд, наряду с другими двумя механизмами (имитация и идентификация), относятся к четырем психологическим механизмам социализации. Они представляют собой негативные механизмы, поскольку запрещают определенное поведение или подавляют его. Данные механизмы отсекают у человека импульс поступать в соответствии со своими природными склонностями, стремиться к личному удовольствию и направляют его поведение в социально одобряемое русло.
Считается, что вина заставляет человека  реализовывать поведение, соответствующее принимаемым общественным сознанием нормам, без которого само существование человечества стало бы проблематичным. Конечно же, трудно представить себе общество, индивиды которого были бы лишены способности осознанно переживать вину. Судьба такого общества оказалась бы предрешенной, поскольку оно выступало бы государством, функционирующим по принципу «лебедя, рака и щуки».
Сознательная вина регулирует поведение человека, и в этом ее неоценимая роль. Исследование функциональных характеристик вины в её влиянии на общение заставляет признать тот факт, что она может играть не только коньюнктивную, но и  дизьюнктивную роль.
Признавая конъюнктивный  характер вины, мы, однако, считаем, что  в силу глубины и сложности психологии человека традиционный взгляд на этот феномен может удовлетворять интересы этики, аксиологии, религии, но не психологии, стремящейся к  всестороннему объективному познанию законов функционирования субъективной реальности.  Проблема заключается в том, что зрелая сознательная вина продолжает в большинстве случаев оставаться социальным идеалом или социальным мифом. В действительности же, как указывал З. Фрейд, большая часть переживаний вины бессознательна, т. к. ее возникновение тесно связано с Эдиповым  комплексом, который, благодаря защитным механизмам представляет собой бессознательное  специфическое отношения к родителям. Вина стала заложницей существующей в обществе двойной морали: требуя от других осознания личной вины, сам же конкретный человек своей вины либо вовсе не осознает, либо переживает ее в примитивных бессознательных, иррациональных  формах.
Переживание вины в рамках субъект-объектных отношений, когда  я выступаю в роли субъекта (цели), а другой человек в роли объекта (средства), возникает в манипулятивных отношениях. В таких отношениях я выступаю в роли манипулятора. Я вызываю вину у другого человека с тем, чтобы он удовлетворил мои желания, которые обычно идут в разрез с его личными желаниями.
Вина – мощное средство для манипуляций другими людьми, так как стимуляция у партнера этих чувств приводит к повышению его уступчивости. В результате манипулятор получает шанс удовлетворить свои потребности. Манипулятивные установки по отношению к другим людям развиваются у человека с детства. 
1.3 Виды вины
Мошер предложил интересную классификацию разновидностей переживания  вины: 1 ) вина за враждебное поведение (переживание вины индивидом вызвано  его враждебными чувствами и  агрессивными поступками); 2) вина за сексуальное поведение (переживание вины вызвано мыслями, чувствами и поступками индивида, связанными с сексуальными отношениями); 3) нравственная вина (переживание вины, связанное с угрызениями совести).
Психоаналитическая  концепция вины
Согласно классической теории психоанализа становление эмоции вины начинается лишь после полного формирования структуры личности (включающей ид, эго и суперэго). Первым из этой триады формируется ид, которое в широком смысле можно трактовать как врожденный набор побуждений, инстинктов или влечений. Ид характеризуется примитивной сексуальностью и агрессивностью. Для формирования эго ребенок должен осознать свою отдельность, должен почувствовать грань между своим «Я» и «Я» окружающих его людей, должен научиться думать, совершать выбор, владеть собой и взаимодействовать с окружающей средой (с реальностью). Суперэго, обычно понимаемое как совесть, можно считать сформированным после того, как дети интернализуют или усваивают чувство пристойности (начинают понимать разницу между хорошим и плохим поведением), когда в достаточной степени уподобляются в этой пристойности со своими родителями или с представителями своей референтной группы. С точки зрения теоретиков психоанализа, развитие суперэго протекает под воздействием механизмов инкорпорации или интро-екции (когда чужие мысли и чувства начинают восприниматься как свои собственные) и идентификации (когда ребенок осознает свое тождество с другими людьми и может сказать себе: «Я такой же как они»). С помощью механизмов инкорпорации и идентификации суперэго ребенка инкорпорирует стандарты и ценности родителей, этот процесс может проходить более или менее успешно в зависимости от способов разрешения эдипова конфликта.
Пайерс и Сингер, оригинальным образом развивая концепции классической психоаналитической теории, рассмотрели различия между динамикой вины и стыда. Они согласились с принятой в психоанализе точкой зрения о том, что эмоция вины возникает в результате противостояния между ид и суперэго. Так же как Льюис, они пришли к выводу, что эмоция стыда активизируется вследствие рассогласования реального и идеального эго. Переживание стыда можно рассматривать как следствие недостижимости идеала, невозможности реализовать идеальное эго. «Неосознанная, иррациональная угроза», ощущаемая пристыженным человеком — это угроза оказаться отверженным.
Эмоция вины, напротив, активизируется вследствие рассогласования реального  поведения с ценностями или стандартами  поведения, присущими суперэго. Пайерс и Сингер выявили тесную взаимосвязь  между эмоциями вины и страха (в данном случае — страха перед родительским гневом). Они придерживаются того мнения, что «неосознанная, иррациональная угроза», сопровождающая переживание вины, — не что иное, как страх увечья или страх кастрации.
Понятие экзистенциальной вины
Ролло Мэй дал определения трем формам экзистенциальной вины. Первая из них — вина за нереализованные возможности. Речь идет о возможностях развития человека — интеллектуального, социального, эмоционального и физического. Пределов этому развитию, судя по всему, не существует. Однако люди не всегда стремятся к развитию. Очень часто они не уделяют должного внимания развитию своих способностей, лишают себя дарованных им возможностей. Невозможность полностью реализовать имеющийся у человека потенциал, по мнению Мэя, приводит к экзистенциальной вине первого вида.
Ханна выступил с резкими критическими замечаниями в адрес подобного толкования экзистенциальной вины. Он указал, что новорожденный ребенок, если следовать логике экзистенциалистов, оказывается обладателем безграничных возможностей, и каждый день его жизни с неизбежностью лишает ребенка какой-то их толики, виной чему оказывается воспитание, взаимодействие с людьми, практически любой жизненный опыт. Призыв экзистенциалистов к развитию всех возможностей так высоко поднимает планку требований к человеку, что утрачивает всякий смысл. Нашего Джона, как и любого другого человека, никто не может лишить права выбора, какие из его способностей ему развивать, а какие оставить втуне — мы можем призывать его к осознанному выбору, но не вправе обвинять его, обвинять в обычном смысле этого слова. Выбор Джона не должен вызывать у него переживания вины, подобного тому, которое он испытывает, когда совершает проступок. Ханна подчеркивает, что возможности индивида представляют собой изменчивую иерархическую структуру, что индивид в зависимости от ситуации востребует ту или иную из них, по-разному относится к ним, по-разному ценит их. Мы вправе ожидать от Джона переживания вины, если он пренебрегает способностями, важными для его личностного роста и полноценного существования, если он отдает предпочтение тем из своих склонностей, которые мы оцениваем как аморальные. Однако утверждать, что человек должен испытывать вину за то, что решил стать художником и убил в себе талант физика-атомщика, все равно что обвинять его в том, что он родился на свет и научился совершать осознанный выбор.
Вторая разновидность экзистенциальной вины, по мнению Мэя, — вина за невозможность  полного слияния с другим человеком. Человек не может посмотреть на мир глазами другого человека, не может почувствовать то же, что другой человек, не может слиться с ним воедино. Несостоятельность подобного рода лежит в основе экзистенциальной обособленности или одиночества. Сточки зрения экзистенциалистов, эта обособленность создает непреодолимый барьер, отделяющий человека от других людей, становится причиной межличностных конфликтов. Ханна соглашается с тем, что обособленность человека от других людей требует безусловного осознания и признания, но не согласен принимать ее как повод для переживания вины. Мы обязаны учитывать факт существования других людей и этот факт во многом определяет реализацию нашего потенциала. Человеку необходимы другие люди, но вовсе не для того, чтобы сливаться с ними в гармоничном единстве. Мы должны смириться с тем, что неспособны к абсолютному взаимопониманию с другими людьми и к полному единочувствию, но это еще не повод для самообвинений.
Третья разновидность экзистенциальной вины — вина за невозможность слияния  с природой. Как пишет Ханна, если экзистенциалисты дают этой разновидности вины право на самостоятельное существование, то это значит лишь, что в современном нам обществе особую актуальность приобрели проблемы экологии. Отсюда мнение, что слияние человека с природой необходимо, полезно и насущно, отсюда ощущение, что человек в некотором роде не способен к полному слиянию с ней. Однако игнорировать тот факт, что человек-вышел из природы и продолжает оставаться ее частью, настолько сложно, что, рассуждая о «невозможности слияния с природой», экзистенциалисты сталкиваются с известными затруднениями в толковании понятий «слияние» и «невозможность слияния».
В критическом обзоре взглядов экзистенциалистов на вину Ханна опирается на общепринятое определение вины. Рассуждая о  вине, Ханна имеет в виду эмоцию, причиной которой должно быть нарушение норм поведения, а следствием — потребность в соблюдении этих норм. Ханна завершает свои критические заметки следующим заключением: введение в научный обиход понятия экзистенциальной вины заставляет нас задуматься о важных аспектах человеческого существования, но было бы ошибкой генерализовать это понятие до такой степени, чтобы оно становилось синонимом самого человеческого существования. По мнению Ханна, понятие экзистенциальной вины уместно употреблять лишь в тех случаях, когда поведение человека вступает в противоречие с принятыми самим человеком стандартами поведения и с исповедуемыми самим человеком ценностями.
В аналитической психологии данное понятие используется в качестве психологической, а не моральной или юридической категории. Здесь важен сам факт переживания чувства вины, которое может иметь объективные основания или не иметь их. Юнг пользуется термином "коллективная вина", противопоставляя ее вине "личной". Правда, Юнг не утверждает, что чувство личной вины возникает единственно из личностных обстоятельств индивида; непременно имеет место и архетипический фактор. Аналогично коллективная вина может проявляться и на индивидуальном уровне. Коллективную вину можно сравнить с роком, проклятием, бедствием или с чувством оскверненности. В качестве примера Юнг говорит о чувствах немцев, не нацистов, после окончания Второй мировой войны и разоблачения преступлений Гитлера против человечества.
 
Изначальной причиной комплекса неполноценности является чувство вины. Если вы хоть в чем-то испытываете неполноценность, значит, эта неполноценность определяется в сравнении с другими. Возбуждается следственный процесс, где вы сами выступаете в качестве судьи над самим собой. Но это только кажется, что судья вы сами. На самом деле происходит нечто другое. Изначально вы предрасположены взять на себя вину — неважно за что. Просто, в принципе, согласны быть виновным. А раз так, соглашаетесь, что можете быть подсудимым и понести наказание. Сравнивая себя с другими, вы позволяете им взять право иметь над вами превосходство. Заметьте, вы сами отдали им это право, позволили другим полагать, что они лучше вас! Они, скорее всего, так и не думают, но вы сами так решили и выступаете в качестве судьи над собой от имени других. Получается, это они судят вас, потому что вы сами отдали себя под суд.
Люди придумали один интересный способ для рассеивания  избыточного потенциала вины — просьба  о прощении. Это действительно работает. Если человек носит в себе чувство вины, он стремится удержать негативную энергию и нагнетает избыточный потенциал. Попросив прощения, человек отпускает его и позволяет энергии рассосаться. Просьба о прощении, признание своих ошибок, замаливание грехов, исповедь — все это методы избавления от потенциала вины. Выписывая себе индульгенцию тем или иным способом, человек отпускает созданное им же самим обвинение, и ему становится легче. Необходимо только следить за тем, чтобы покаяние не перешло в зависимость от манипуляторов. Они только этого и ждут. Попросив прощения, вы признаете свою ошибку, чтобы сбросить потенциал. Манипуляторы будут стремиться напоминать вам об этой ошибке неоднократно провоцируя вас поддерживать в себе чувство вины. Не поддавайтесь на их провокации, вы в праве просить прощения за ошибку только единственный и последний раз.
Отказ от чувства вины — самое действенное средство для выживания в агрессивной  среде: в тюрьме, в банде, в армии, на улице. Недаром в преступном мире действует негласное правило: «Не верь, не бойся, не проси». Это правило призывает не создавать избыточных потенциалов. В основе потенциалов, которые могут сослужить вам плохую службу в агрессивной среде, лежит чувство вины. Можно охранять свою безопасность, демонстрируя свою силу. В мире, где выживает сильнейший, это срабатывает. Но это слишком экстенсивный способ. Гораздо эффективней действует исключение потенциальной возможности наказания из подсознания. В качестве иллюстрации можно привести такой пример. В бывшем Советском Союзе политических заключенных намеренно сажали к уголовникам, чтобы сломить их волю. Но получалось так, что многие из политических заключенных, будучи личностями незаурядными, не только не становились жертвами издевательств, но и завоевывали авторитет среди уголовников. Дело в том, что личная независимость и достоинство ценятся выше, чем сила. Физическая сила есть у многих, а вот сила личности — редкое явление. Ключ-к собственному достоинству — в отсутствии чувства вины. Подлинная личная сила заключается не в способности взять кого-то за горло, а в том, насколько личность может себе позволить быть свободной от чувства вины.
1.4 Методы изучения вины 
Взаимодействие вины и гнева
Гамбаро провел экспериментальное  исследование взаимодействия вины и гнева во фрустрирующей ситуации. Эксперимент Гамбаро весьма интересен тем, что он не ограничился очевидным предположением, что предложенная им фрустрирующая ситуация вызовет гнев испытуемых. Он воспользовался техникой самоотчета, чтобы выявить, насколько успешно испытуемые могут управлять субъективным переживанием гнева.
В соответствии с выдвинутой Гамбаро гипотезой, переживание  гнева, спровоцированное фрустрирующей  ситуацией, должно было вызвать повышение  диастолического давления, а последующее выражение гнева в агрессивном акте — снизить его. Кроме того, Гамбаро предположил, что на результат эксперимента должны оказать влияние личностные качества испытуемых, например те из них, которые измеряются при помощи шкалы агрессии—вины Мошера.
Для целей исследования были созданы четыре экспериментальные  ситуации. Роль фрустрирующего раздражителя для испытуемых исполнял ассистент  экспериментатора. В первой ситуации испытуемые могли выразить свой гнев, наказав ассистента ударом электрического тока. Во второй ситуации у испытуемых был только опосредованный выход для гнева — они должны были просить экспериментатора о наказании своего обидчика. В третьей ситуации испытуемым было запрещено открыто выражать свой гнев. В четвертой ситуации экспериментальная процедура вовсе не содержала фрустрирующего условия, причин для гнева не было. Испытуемых просто просили заполнить какой-нибудь формуляр.
Самоотчеты испытуемых показали, что они оценивают глубину  переживания гнева в ситуации фрустрации выше, чем контрольная группа в ситуации, не содержавшей фрустрирующего фактора. Значения замеров диастолического давления у испытуемых в ситуации фрустрации были значительно выше, чем у испытуемых контрольной группы. После агрессивной реакции отмечалось снижение диастолического давления, причем у испытуемых первой группы оно оказалось значительно более выраженным, чем у испытуемых третьей группы. Диастолическое давление испытуемых второй группы после опосредованной реакции на фрустрирующее условие снизилось примерно на такую же величину, как у испытуемых третьей группы.
Диастолическое давление во фрустрирующей ситуации у испытуемых, показавших высокие значения по шкале  вины, и у испытуемых, показавших низкие значения по шкале вины, повысилось в равной степени. Однако снижение диастолического давления после агрессивной реакции на фрустрирующий фактор у испытуемых, показавиь зысокие значения по шкале вины, было выражено не так отчетливо, как у испытуемых, показавших низкие значения по шкале вины. А в ситуации, где разрешалась лишь опосредованная реакция на фрустрирующий раздражитель, диасто-лическое давление у испытуемых, показавших высокие значения по шкале вины, не снизилось, а даже несколько возросло.
Эксперимент со всей очевидностью продемонстрировал, что выраженность переживания вины за свои агрессивные поступки (даже в том случае, если агрессия имеет объективные оправдания) тесно связана с физиологическими изменениями, вызванными этими переживаниями и поступками. Например, у тех из испытуемых, которые испытывали сильную вину за свою агрессивность (неважно, находили ли они ей объективное оправдание), наблюдались отчетливые физиологические индикаторы тревоги (повышалось Диастолическое давление) после того, как они выражали свой гнев посредством физической агрессии. Напротив, те из испытуемых, которые не испытывали вины за свою агрессивность, агрессивное поведение которых строилось по принципу «око за око, зуб за зуб», находили в агрессивном выражении гнева успокоение, у них понижалось диа-столическое давление, все физиологические параметры приходили в равновесие. Выводы Гамбаро безусловно представляют интерес, но к ним следует отнестись с известной долей осторожности, нам еще предстоит проверить, насколько жестко связаны полученные ими результаты с конкретными условиями экспериментальной ситуации, насколько выводы, сделанные на основании данных эксперимента, соответствуют реалиям повседневной жизни.
Соломон и соавт. исследовали эмоцию вины у собак, по мнению авторов, обнаруженные ими закономерности можно распространить и на человеческое переживание вины и поведение, связанное с переживанием вины. Экспериментаторы предлагали собакам сухой корм и консервированное мясо и пытались научить выбирать менее лакомый сухой корм. Таким образом они предполагали развить у подопытных собак «устойчивость к соблазну». Для того чтобы приучить собак выбирать сухой корм, экспериментаторы использовали наказание (щелчок по носу). Продолжительность отсрочки наказания после неверного поступка (поедание консервированного мяса) в ходе эксперимента изменялась. Длительность отсрочки наказания никак не повлияла на скорость, с которой собаки научались противостоять искушению и избегать наказания. Однако и эмоциональное состояние собак, и их реакции на отсутствие экспериментатора, и реакции на нарушение запрета серьезно менялись в зависимости от того, насколько длительной была отсрочка наказания. Авторы утверждают, что результаты, полученные ими на собаках, можно применить к практике воспитания детей, а именно — следует учитывать, что длительность отсрочки наказания непосредственно связана с «силой переживания стыда и вины у детей».
Вина  и готовность идти на уступки
Фридман, Уоллингтон и  Блесс сделали обзор исследований Фридмана и Фрэйзера, Уоллеса и  Садалла, Брока и Бекера и Карлсмита  и Гросса. По мнению авторов, результаты этих исследований позволяют сделать  вывод о том, что переживание  вины повышает готовность идти на уступки. В то же время авторы заявили, что некоторые из рассмотренных ими исследований имеют слабые места и потому сочли необходимым провести серию из трех дополнительных экспериментов.
В первом эксперименте испытуемые оказывались в ситуации, когда  они заранее получали представление о сути некоего предстоящего им эксперимента. Они могли сообщить об этом экспериментатору, но могли и солгать. Затем всех испытуемых, и солгавших, и сказавших правду, просили принять участие в другом эксперименте, который носил либо неприятный характер, либо нейтральный. Было обнаружено, что на участие в следующем эксперименте с большей готовностью шли солгавшие испытуемые. При этом неприятный или нейтральный характер предстоящего испытания никак не повлиял на это соотношение.
Во втором эксперименте испытуемые располагались за шатким столом, на котором неким отсутствующим  студентом были аккуратно разложены  бланки, причем все было устроено таким  образом, что бланки неизбежно разлетались  и перепутывались. Контрольная группа размещалась за устойчивым столом и не нарушала идеального порядка на столе. Затем экспериментатор просил испытуемых принять участие в эксперименте, который должен был проводить либо тот самый студент, чьи бланки были перепутаны, либо другой, совершенно посторонний экспериментатор. В результате 75 % испытуемых в группе, перепутавшей бланки, согласились участвовать в будущем эксперименте, тогда как в контрольной группе таких оказалось лишь 39 %. Причем на участие в эксперименте, который должен был проводить посторонний экспериментатор, испытуемые из обеих групп соглашались одинаково охотно, различия между группами проявились именно в готовности прийти на помощь тому студенту, чьи бланки были перепутаны. В группе «провинившихся» испытуемых (которых, однако, никто не обвинял) девять человек из десяти изъявили готовность участвовать в эксперименте, который должен был проводить «обиженный» ими студент, тогда как в группе «невинных» такую готовность изъявили только пять испытуемых из пятнадцати.
В третьем эксперименте исследователи попытались выяснить, каким образом переживание вины влияет на готовность к сотрудничеству с обиженным. Ситуация третьего эксперимента была аналогична ситуации второго эксперимента. Затем всех испытуемых просили принять участие в эксперименте, который должен был проводить пострадавший студент. Причем одной половине испытуемых говорили о том, что эксперимент потребует личной встречи со студентом и непосредственного общения с ним, а другой половине сообщали, что участие в эксперименте.может быть заочным. Как и в предыдущем эксперименте, большую готовность прийти на помощь потерпевшему студенту проявили испытуемые, чувствовавшие вину перед студентом. Причем если готовность к непосредственному сотрудничеству испытуемые обеих групп проявили в равной степени* то на просьбу поучаствовать в заочном эксперименте, проводимом пострадавшим студентом, гораздо охотнее откликнулись испытуемые из группы, провинившейся перед этим студентом ( 11 «виноватых» испытуемых из 15 против 3 «невинных» испытуемых из 17).
Способность испытывать вину как личностная черта
Одним из самых ранних исследований развития способности  к переживанию вины, рассматриваемой  в качестве личностной черты, была работа Уайтинга и Чайлда. Для своего кросс-культурного исследования, ориентированного специально на дописьменные культуры, авторы воспользовались «Протоколом социокультурных отношений», разработанным учеными Йельского университета. Исследователи проанализировали индивидуальные установки на болезнь, причем в качестве мерила способности к переживанию вины они использовали готовность воспринять упреки за собственное заболевание. Влияние психоанализа и бихевиористской теории научения сказалось в том, что ученые в поисках кор релятов вины особое внимание уделили способам воспитания детей в различных обществах.' При этом ими было обнаружено, что развитию способности к переживанию вины способствуют следующие факторы: сокращение срока грудного вскармливания младенца, раннее приучение к независимости, научение скромности и ограничение игр с представителями противоположного пола. Авторы приходят к выводу о том, что развитие способности испытывать вину в этих культурах основано на процессах идентификации. Дети, воспитываемые на основании вышеперечисленных принципов, а именно: дети, в раннем младенчестве отнятые от груди, раньше столкнувшиеся с необходимостью проявлять самостоятельность, сдержанные и осторожные в играх с представителями противоположного пола — лучше идентифицировали себя с родителями. Причем в моногамных сообществах оказалось, что готовность признать вину или ответственность за болезнь (показатель вины) прямо коррелировала с возрастом прекращения грудного вскармливания. В полигамных сообществах это наблюдение не нашло подтверждения. В числе прочих, авторы высказали любопытное, но несколько спекулятивное предположение о том, что способность к переживанию вины непосредственно зависит от степени идентификации с мужской ролью. Главным выводом исследователей стало признание важной роли, которую играет способность к переживанию вины в процессах социального контроля.
Кац и Зиглер заявили, что становление способности к переживанию вины находится в тесной связи с развитием способности к тонким когнитивным суждениям и с общим созреванием личности. Это мнение согласуется с ранее представленными теоретическими концепциями взаимоотношений, связывающих личную и социальную ответственность, с концепция
и т.д.................


Перейти к полному тексту работы


Скачать работу с онлайн повышением уникальности до 90% по antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru


Смотреть полный текст работы бесплатно


Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.