На бирже курсовых и дипломных проектов можно найти готовые бесплатные и платные работы или заказать написание уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ, диссертаций, рефератов по самым низким ценам. Добавив заявку на написание требуемой для вас работы, вы узнаете реальную стоимость ее выполнения.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Быстрая помощь студентам

 

Результат поиска


Наименование:


монография Шлик поворот в философий

Информация:

Тип работы: монография. Добавлен: 12.06.13. Сдан: 2012. Страниц: 14. Уникальность по antiplagiat.ru: < 30%

Описание (план):


    М. Шлик
    ПОВОРОТ В ФИЛОСОФИИ.
    Время от времени учреждают призы за лучший очерк по вопросу: что достигнуто философией за некоторый период? Этот период обычно начинают именем какого-нибудь великого мыслителя, а завершение его  видят в “настоящем”. При этом предполагается, что прогресс философии ко времени данного мыслителя несомненен, что же касается дальнейших достижений, то они неясны.
    Подобные  вопросы выражают явное недоверие  к философ того “периода, который  только что закончился. Создается  впечатление, что мы имеем дело со скрытой формулировкой вопроса: а есть ли вообще хоть какое-то продвижение в философии за этот период? Ибо если бы мы были уверены, что достижения имеются, мы также знали бы, в чем они состоят.
    Если  мы относимся к прошлому менее  скептически и видим в его философии непрерывный ряд развития, то оправдано такому отношению может служить лишь повышенное чувство почтительности, с которым мы рассматриваем все, что занимает достойное место в истории. Кроме того, по крайней мере древние философы продемонстрировали свою способность оказывать историческое влияние. Поэтому в суждениях о них имеется в виду скорее их историческая, нежели действительная значимость, особенно если мы—как это часто бывает—не отваживаемся различать то и другое.
    Очень редко наиболее способные из мыслителей считали, что результаты предшествующего философствования, включая и классические образцы, являются несомненными. Это доказывается тем, что почти каждая новая система начинает все сначала—-каждый мыслитель ищет свое собственное основание и не желает стоять на плечах предшественников. Декарт (не без причины) чувствовал, что начинает все совершенно по-новому; Спиноза верил, что его математическая форма (конечно,- второстепенная) является открытием подлинного философской метода; Кант был убежден, что предложенный им путь в конце концов превратит философию в науку. Примеры можно множить, ибо практически все великие мыслители стремились привести радикальную реформу философии и считали это существенно важной задачей.
    Эту особенность философии так часто описывали, о ней так часто сожалели, что бесполезно было бы вновь все это обсуждать. Молчаливый скептицизм и воздержание от суждений кажутся единственно правильным отношением к проблеме. Опыт двух тысяч лет, видимо, научил, что попытки положить конец хаосу систем и изменить судьбу философии нельзя более принимать всерьез. Указание на то, что успех в решении самых упрямых проблем был все же достигнут, знающего человека не убедит; ибо есть опасность, что философия просто никогда и не доходила до постановки подлинных “проблем”.
    Я говорю об этой широко известной анархии  философских позиций, чтобы не оставалось никаких сомнений в том, что я  в полной мере осознаю масштаб  и значение того взгляда, который  хотел бы сейчас высказать. Я убежден, что мы сейчас переживаем решающий поворот в философии, и наше мнение о том, что бесплодному конфликту систем пришел конец, можно оправдать вполне объективными соображениями. Уже сейчас мы обладаем методами, которые делают такие конфликты в принципе ненужными, и следует лишь решительным образом их применить. <...>
    Новое зародилось в логике. Лейбниц смутно видел начало, Бертран Рассел и  Готлоб Фреге проделали важную работу в последние десятилетия, но первым, кто приблизился к решающему  повороту, был Людвиг Витгенштейн (в его “Логико-философском трактате”, 1922).
    Хорошо  известно, что в последние десятилетия  математики разработали новые логические методы, вначале главным образом  для решения своих собственных  проблем, которые не могли быть решены с помощью традиционных методов. Развитая таким образом логика обнаружила свои преимущества и в других областях и вскоре, несомненно, вытеснит старые формы. Является ли эта логика мощным средством, которое в принципе позволит нам встать над всеми философскими конфликтами? Дает ли она нам общие правила, с помощью которых все традиционные проблемы философии могут быть решены, по крайней мере принципиально?
    Если  все дело только в этом, то я вряд ли вправе говорить. о совершрнно новой  ситуации. Ибо здесь был бы только постепенный, как бы технический прогресс (как, например, в том случае, когда изобретение двигателя внутреннего сгорания в конце концов решило проблему полетов). Как бы высоко мы ни щенили новые методы, понятно, что ничего фундаментального нельзя достигнуть единственно с помощью развития метода. Поворот, следовательно, необходимо объяснять не логикой самой по себе, но чем-то совершенно другим. Конечно, он был вызван логикой и сделался возможным именно благодаря ей. Однако суть дела в чем-то гораздо более глубоком, а именно в вопросе о природе самой логики.
    Довольно  давно уже был высказан взгляд, что логическое в некотором смысле есть чисто формальное, это мнение часто повторялось, однако не было ясности относительно природы чистых форм. Ключ к пониманию их происхождения следует искать в том факте, что всякое познание есть выражение, или репрезентация. А именно познание выражает факт, который в познании сознается. Это может случиться, весьма по-разному, в. рамках разных языков, с помощью любой произвольной системы знаков. Все эти воаможные способы репрезентации — если они действительно выражают одно иметь что-то общее; и это общее в форма.
    Так что все знание является знанием  лишь в силу его формы. Именно через  форму оно репрезентирует познанный  факт. Но саму форму нельзя в свою очередь репрезентировать. Она одна имеет отношение к познанию. Все остальное в выражения несущественно и случайно и не отличается, скажем, от чернил, с помощью которых мы записываем утверждения.
    Это простое замечание имеет чрезвычайно  важные последствия. Помимо всего прочего, оно позволяет нам избавиться oт традиционных проблем “теории познания”. Исследования, касающиеся человеческой “способности к познанию”, если и поскольку они не становятся частью психологии, заменяются тогда соображениями, касающимися природы выражения, или репрезентации, т. е. всякого возможного “языка” в самом общем смысле этого слова. Вопросы об “истинности и границах познания” исчезают. Познаваемо все, что может быть выражено, и это является тем предметом, относительно которого можно задавать осмысленные вопросы. Не существует, следовательно, вопросов, на которые в принципе нельзя дать ответа, не существует проблем, которые не имеют решения. То, что принималось раньше за такие вопросы, суть не подлинные вопросы, а бессмысленные цепочки слов. Разумеется, внешне они выглядят как вопросы, поскольку удовлетворяют обычным правилам грамматики, но на самом деле состоят из пустых звуков, ибо нарушают более глубокие внутренние правила логического синтаксиса, обнаруженные с помощью новых способов анализа.
    Если  мы встречаемся с подлинной проблемой, то в теории всегда можно открыть  путь, приводящий к ее решению. Ибо  очевидно, что указание пути решения  совпадает с указанием смысла этой проблемы. Практическое следование по этому пути может, конечно, затрудняться обстоятельствами фактического порядка — например, недостатком человеческих способностей. Акт верификации, к которому в конце концов приводит путь решения, всегда одинаков: это некий определенный факт, который подтвержден наблюдением и непосредственным опытом. Таким способом определяется истинность (или ложность) каждого утверждения — в обыденной жизни или в науке. И не существует других способов проверки и подтверждения истин, кроме наблюдения и эмпирической науки. Всякая наука (если и поскольку мы понимаем под этим словом содержание, а не человеческие приспособления для его открытия) есть система познавательных предложений, т. е. истинных утверждений опыта. И все науки в целом, включая и утверждения обыденной жизни, есть система познаваний. Не существует (в добавлении к этому) какой-то области “философских” истин. Философия не является системой утверждений; это не наука.
    Но  тогда что же это? Конечно, это  не наука, но тем не менее она есть нечто столь значительное и важное, что ее, как и раньше, можно удостоить звания Царицы Наук. Ийо нигде не записано, что Царица Наук сама должна быть наукой. Поворот, происходящий сегодня, характеризуется тем, что мы видим в философии не систему познаваний, но систему действий; философия—такая деятельность, которая позволяет обнаруживать или определять значение предложений. С помощью философии предложения объясняются, с помощью науки они верифицируются. Наука занимается истинностью предложений, а философия—тем, что они на самом деле означают. Содержание, душа и дух науки состоят, естественно, в том, что именно в действительности означают ее предложения; философская деятельность по наделению смыслом есть, таким образом, альфа и омега всего научного знания. Это понимали и раньше, когда говорили, что философия одновременно и лежит в основании, и является высшей точкой в здании науки. Правда, ошибочно полагали, что фундамент состоит из “философских” предложений—предложений теории познания, а венцом являются философские предложения, называемые метафизикой.
    Легко видеть, что в задачу философии не входит формулирование предложений—наделение предложений смыслом н& может быть осуществлено с помощью самих предложений. Ибо если, скажем, я говорю о смысле моих слов, применяя разъясняющие предложения и определения, т. е. с помощью других слов, следовало бы спросить в свою очередь о смысле этих разъясняющих слов и т. д. Это не может продолжаться до бесконечности и всегда приходит в конечном счете к указаниям на то, что имеется в виду и, таким образом, к реальным актам; однако сами эти действия не могут быть далее разъяснены, да они и не нуждаются в разъяснении. Окончательное наделение смыслом, таким образом, всегда происходит с помощью деяний. Именно деяния, или действия, составляют философскую деятельность.
    Одной из самых серьезных ошибок прошлого была вера в то, что действительное значение и подлинное содержание точно так же формулируются в виде предложений и, следовательно, могут быть репрезентированы в познавательных предложениях. Это было ошибкой “метафизики”. Усилия метафизиков всегда были направлены на абсурдную цель—выразить чистое качество (“сущность” вещей) с помощью познавательных предложений, т. е. высказать невысказываемое. Качества не могут быть “высказаны”. Они могут быть лишь показаны в опыте. Однако к этому показыванию познавание не имеет никакого отношения.
    Таким образом, метафизика гибнет не потому, что человеческий разум не в состоянии  разрешить ее задач (как, к примеру, думал Кант), но потому, что таких  задач не существует. С обнаружением ошибочных формулировок этой проблемы объясняется также и история метафизических споров.
    Если  наша концепция в главном верна, мы должны быть способны обосновать ее и исторически. Следует объяснить  изменение в смысле слова “философия”.
    Вот в чем здесь дело. Если в древности (и даже до последнего времени) философия считалась тождественной всякому чисто теоретическому научному исследованию, то это указывает на тот факт, что наука была в состоянии сама выполнять задачу прояснения собственных фундаментальных понятий. Эмансипация специальных наук от философии доказывает, что смысл некоторых фундаментальных понятий стал достаточно ясен, чтобы обеспечить в дальнейшем успешную работу с ними. Если сегодня этика и эстетика, а зачастую также психология считаются ответвлениями философии, это означает, что они не обладают пока достаточно ясными базисными понятиями, что их усилия до сих пор направлены главным образом на смысл собственных утверждений. Наконец, если внутри уже установившейся науки в какой-то момент возникает вдруг необходимость заново поразмыслить над истинным смыслом фундаментальных понятий и в результате достигается более глубокое понимание их смысла, это сразу же считается выдающимся философским достижением. Все согласны, например, что работа Эйнштейна, направленная на анализ смысла утверждений о времени и пространстве, была философским достижением. Здесь мы должны добавить, что решающие и эпохальные шаги в науке всегда имеют такой характер; они предполагают прояснение смысла фундаментальных утверждений, и только те достигают в них успеха, кто способен к философской деятельности. Великий исследователь—всегда философ.
    Часто также название “философия” применяется  к действиям, которые натравлены не на чистое познание, а на поведение  в жизни. Это вполне понятно. Ибо  мудрый человек возвышается над неразумной толпой только тем, что может указать более ясно смысл утверждений и вопросов, относящихся к жизненным отношениям, фактам и желаниях.
    Поворот в философии означает также решительный  отказ от ошибочных путей, которые  были намечены во второй половине XIX века и привели к совершенно неправильным оценкам того, что такое философия. Я имею в виду представление об индуктивном характере философии и соответственно убеждение, что философия состоит исключительно из предложений, обладающих гипотетической истинностью. Идея о том, что предложения философии лишь вероятны, не была ранее популярной. Мыслители прошлого отвергли бы такую идею как несовместимую с достоинствами философии, и в этом проявлялось здоровое инстинктивное ощущение, что философия должна заниматься поиском последних оснований познания. Обратной стороной медали была догма о том, что философия ищет безусловно истинные априорные аксиомы; это мы должны рассматривать как крайне неудачное выражение указанного инстинкта, особенно в свете того, что философия вообще не состоит из предложений. Однако мы тоже верим в достоинство философии и считаем несовместимыми с ним недостоверность и вероятность; и мы рады, что решающий поворот делает невозможными такие концепции. Ибо понятия вероятности или недостоверности просто неприложимы к действиям по осмыслению, которые образуют философию. Она должна устанавливать смысл предложений как нечто явно окончательное. Либо у нас есть этот смысл, и тогда мы знаем, что означает это предложение, либо мы не обладаем таким знанием и в этом случае имеем дело с пустыми словами, а вовсе не с предложениями. Нет ничего, что было бы посередине, и не может быть и речи о “вероятности” того, что некоторый данный смысл является верным. Таким образом, совершив поворот, философия доказывает достоверный характер своих предложений еще яснее, чем раньше.
    И только за счет такого поворота может  быть прекращен спор систем. Я повторяю: в результате нового взгляда на вещи мы можем сегодня считать этот спор практически законченным. Надеюсь, что это будет со всей ясностью отражено на страницах данного журнала в начальный период его существования.
    Разумеется, останутся еще многочисленные попятные движения. Конечно, многие философы столетиями еще будут бродить по проторенным  путям и обсуждать старые псевдопроблемы. Но в конце концов их перестанут слушать: они станут напоминать актеров, которые продолжают играть даже после того, как аудитория опустела. И тогда не будет необходимости обсуждать какие-то особые “философские проблемы”, ибо можно будет по-философски говорить о каких угодно проблемах, т. е. обсуждать их ясно и осмысленно.  

    М. Ш лик
    О ФУНДАМЕНТЕ ПОЗНАНИЯ
    Все значительные попытки создать теорию познания строились как решение  проблемы достоверного знания. А эта  проблема в свою очередь вырастала из стремления к абсолютной достоверности.
    Существует  взгляд, согласно которому утверждения  обыденной жизни и науки могут  быть в лучшем случае лишь вероятными и даже самые общие результаты науки, подкрепляемые всем человеским опытом, суть не более чем гипотезы. Это воззрение постоянно стимулировало философскую мысль—начиная с Декарта и даже, хотя это и не столь очевидно, со времен античности — к поискам неколебимого, несомненного основания, некоего твердого базиса, на котором могло бы покоиться наше недостоверное познание. Недостоверность обыкновенно объясняли невозможностью, скорее всего принципиальной, построить более надежную структуру силой человеческого мышления. Однако все же продолжались поиски фундамента, который существовал бы прежде всяких построений и не был бы шатким.
    Усилия  в этом направлении предпринимались  даже “релятивистами” и “скептиками”, которые не признавали возможности  такого поиска. Пути поиска были различными, как и связанные с ними мнения. Проблема “протокольных предложений”, их структуры и функций есть новейшая форма, в .которую философия, или скорее решительный эмпирицизм наших дней, облекает поиски последнего основания познания.
    Первоначально под “протокольными предложениями” понимались—как это видно из самого наименования—те предложения, которые выражают факты абсолютно просто, без какого-либо их переделывания, изменения или добавления к ним чего-либо еще, — факты, поиском которых занимается всякая наука и которые предшествуют всякому познанию и всякому суждению о мире. Бессмысленно говорить о недостоверных фактах. Только утверждения, только наше знание могут быть недостоверными. Поэтому если на.м удастся выразить факты в “протокольных предложениях”, без какого-либо искажения, то они станут, наверное, абсолютно несомненными отправными точками знания. Конечно, мы оставляем их, когда переходим к утверждениям, актуально употребляемым в жизни или науке (такого рода переход является, видимо, переходом от “сингулярных” к “универсальным” предложениям), но они тем не менее образуют твердый базис, которому все наши познания обязаны присущей им степенью правильности.
    И не имеет значения, были или не были сформулированы на самом деле эти  так называемые протокольные предложения, т. е. были ли они высказаны, записаны или даже явно “помыслены”; надо только знать, какие предложения образуют базис актуальных обозначений, и быть способными в любой момент их реконструировать. Когда, например, исследователь записывает, что “при таких-то и таких-то условиях стрелка показывает 10,5”, он знает, что это означает “две черные линии пересеклись” и что слова “при таких-то и таких-то условиях” (представим себе, что условия здесь оговорены) точно так же складываются в определенные протокольные предложения, которые, если бы он пожелал, могли бы быть сформулированы точно, хотя, наверное, это было бы трудно.
    Вряд  ли кто-то станет оспаривать, что знание в жизни и в науке в каком-то смысле начинается с констатации фактов и что “протокольные предложения”, в которых они фиксируются, находятся в том же самом смысле в начале науки. Что это за смысл? В каком смысле должно быть понято “начало”—во временном или в логическом?
    Уже здесь мы обнаруживаем много путаницы и неясностей. Я сказал ранее, что  неважно, делаются ли (или высказываются) такие утверждения актуально  или нет, и это, очевидно, означает, что они не обязательно должны стоять в начале по времени, но могут быть, если возникнет такая необходимость найдены и позже. Необходимость в их формулировке может появиться в том случае, если мы пожелаем прояснить для себя смысл предложения, которое мы действительно записали. Следует ли тогда понимать отнесение к протокольным предложениям в логическом смысле? В этом случае они будут отличаться какими-то определенными логическими свойствами, своей структурой, своим местом в системе науки, и тогда мы должны будем решить задачу выявления этих свойств. Фактически именно так Карнап, например, первоначально ставил вопрос о протокольных предложениях, хотя и объявил потом, что данный вопрос решается с помощью произвольного выбора .
    С другой стороны, часто предполагают, что под “протокольными предложениями” должны пониматься только те предложения, которые также и по времени  предшествуют другим предложениям науки. Правильная ли это точка зрения? Мы должны помнить, что имеем дело с последним базисом знания о реальности. Недостаточно было бы трактовать утверждения как, скажем, “идеальные конструкции” (в платоновском смысле). Нам следует обратиться, скорее, к реальным происшествиям, событиям, которые случаются: во времени,—они-то и есть то, о чем высказываются суждения. Поэтому мы должны заняться происходящими в психике актами “мышления” или же физическими актами “говорения” или “письма”. Поскольку психические акты суждения пригодны для установления интерсубъективно верного знания только в том случае, когда они переведены в вербальные или письменно зафиксированные выражения (т. е в физически существующую систему символов), то “протокольные предложения” следует рассматривать как некоторые произнесенные, записанные или напечатанные предложения. Например, какие-то символические комплексы из звуков или типографской краски, будучи переведены с обычных сокращений на полноценную речь, означают нечто вроде “М-р N. N. в такое-то и такое-то время наблюдал то-то и то-то в таком-то и таком-то месте” (этого взгляда придерживался, в частности О. Нейрат). В самом деле, если проследить путь, которым мы действительно идем, когда добываем знание, то обязательно обнаруживаешь этот источник: напечатанные в книгах предложения, слова, произносимые учителем, наши собственные наблюдения (в последнем случае мы сами являемся N. N.).
    С этой точки зрения протокольные предложения—реальные происшествия в мире, и они по времени предшествуют другим реальным процессам, вроде “построения науки” или производства личного знания.
    Не  знаю, насколько различие, проведенное  здесь между логическим и временным  первенством протокольных предложений, соответствует различиям во взглядах, которых придерживаются современные  авторы, — это неважно. Нашей целью  является установление не того, кто  именно высказал правильный взгляд, но того, в чем этот правильный взгляд заключается. А для этого наше различение двух точек зрения будет весьма полезным.
    По  существу эти два взгляда совместимы друг с другом, поскольку утверждения, регистрирующие простые данные наблюдения и стоящие по времени в начале, могут быть одновременно теми же, которые в силу своей структуры образуют логический отправной пункт науки.  

    II
    Нас прежде всего будет интересовать следующий вопрос: что дает формулировка проблемы последнего базиса познания в терминах протокольных предложений? Ответ на этот вопрос сам по себе явится путем к решению проблемы.
    Думаю, что значительным усовершенствованием  метода является попытка искать базис  познания, выявляя не первичные  факты, а первичные предложения. Но я думаю также, что из этого достижения не было извлечено максимума пользы, возможно, в результате непонимания того, что речь в общем-то идет о старой проблеме базиса. Позиция, к которой привело рассмотрение протокольных предложений, на мой взгляд, несостоятельна. Она приводит к своего рода релятивизму, необходимо следующему из того взгляда, что протокольные предложения суть эмпирические факты, на которых затем строится здание науки.
    Другими словами: когда протокольные .предложения  трактуют таким образом, то сразу же возникает вопрос о достоверности, с которой можно утверждать об их истинности; и мы должны признать, что здесь возникает множество самых разных сомнений.
    Например, мы встречаем в книге предложение, в котором говорится, что N. N. применил некий инструмент, чтобы проделать некое наблюдение. Мы можем при определенных обстоятельствах этому верить. Однако это предложение (и наблюдение, которое оно фиксирует) ни в коем случае нельзя считать абсолютно достоверным. Ибо возможность ошибки очень велика. N. N. мог по небрежности или ненамеренно описать что-то такое, что не репрезентирует наблюдаемый факт правильно; в залиси о нем или в печати также могли закрасться ошибки. По сути дела и допущение, что символы в книге сохраняют свою форму хотя бы на мгновение и не изменяются “сами по себе” в другие предложения, тоже есть эмпирическая гипотеза, которая, будучи гипотезой, никогда не может быть строго верифицировала. Ибо всякая верификация покоится на таких же допущениях и на предположении, что наша память не вводит нас в заблуждение по крайней мере в течение краткого временного интервала и т. д.
    Это означает, разумеется, — и некоторые  указывают на это почти с триумфом,—что трактуемые таким способом протокольные предложения в принципе ничем  не отличаются от любых других предложений науки: они являются гипотезами и ничем другим кроме гипотез. Они не являются неоспоримыми, и их можно использовать в строительстве системы науки, пока они поддерживаются или во всяком случае не опровергаются другими гипотеза,ми. Таким образом, мы всегда оставляем за собой право изменить протокольные предложения, и коррекции очень часто и на самом деле происходят, когда мы элиминируем некоторые протокольные предложения, объявляя, что они, должно быть, явились результатом какой-то ошибки.
    Даже  в случае утверждений, которые мы делаем сами, не исключается принципиальная возможность ошибки. Мы допускаем, что  наше сознание в тот момент, когда  суждение было высказано, могло быть в состоянии спутанности и  что опыт, о котором ады сейчас говорим как об опыте, который мы имели две минуты назад, может оказаться на деле галлюцинацией или чем-то, чего не было вовсе.
    Таким образом, ясно, что в рамках этого  взгляда протокольные предложения  не имеют никакого сходства с тем, что является щелью поисков твердого базиса познания. Наоборот, в результате мы должны отказаться от исходного различения протокольных и непротокольных суждений как различения бессмысленного. Итак, мы начинаем понимать, как люди приходят к мыслит что любые предложения науки можно отобрать произвольно и назвать “протокольными предложениями” и что поэтому вопрос о том, какие именно предложения так выбираются, есть вопрос об удобстве.
    Но  можем ли мы согласиться с этим? Только ли в удобстве здесь дело? Не в том ли дело, откуда берутся эти особые предложения, каково их происхождение, их история? И вообще, что здесь имеется в виду цел удобством? Какова наша цель, когда мы делаем и выбираем предложения?
    Цель  может принадлежать только самой  науке: достижение истинного описания фактов. Для нас очевидно, что проблема базиса знания состоит именно в нахождении критерия истинности. Конечно же, причиной введения термина “протокольные предложения” было прежде всего то, что он помогал выделить некоторые предложения, истинностью которых можно было бы измерить, как линейкой, истинность всех других предложений. Но, согласно только что изложенной точке зрения, этот измерительный стержень оказался бы столь же относительным, как, скажем, любые измерительные стержни в физике. И именно этот взгляд вместе с его следствиями был предложен как средство для вытравливания последних остатков “абсолютизма” в философии.
    Но  что тогда вообще остается в качестве критерия истинности? Поскольку предлагается не то, что все научные предложения  должны согласовываться с некоторыми определенными протокольными предложениями, но скорее то, что все предложения должны согласовываться друг с другом, — с тем результатом, что каждое отдельное предложение рассматривается как в принципе могущее быть исправленным, то истина может заключаться лишь во взаимном согласии предложений.
    Ill
    Этот  взгляд, который был в данном контексте  явно сформулирован и представлен, например, Нейратом, хорошо известен в  новейшей философии. В Англии его  обычно называют “когерентной теорией  истинности” и противопоставляют старой “корреопондентной теории”. Следует заметить, что слово “теория” здесь совершенно не подходит. Ибо наблюдения, касающиеся природы истины, явно иного характера, чем научные теории, всегда являющиеся некоторой системой гипотез.
    Суть  нового взгляда выражают, противопоставляя его старому: согласно традиционному взгляду, истинность предложения состоит в том, что оно согласуется с фактами; по новому взгляду—теории когеренции—истинность предложения состоит в его согласии с системой других предложений.
    Я не стану здесь разбирать вопрос о том, можно ли последний взгляд интерпретировать и так, что внимание будет обращено на нечто вполне правильное (а именно, на тот факт, что в  одном определенном смысле мы не можем  “выйти за границы языка”, как это  формулирует Витгенштейн). Скорее, я должен показать, что в той интерпретации, которая требуется настоящим контекстом, взгляд этот недостаточно убедителен.
    Если  истинность предложения состоит  в его когеренции, или согласии с другими предложениями, нам  надо ясно понимать, что имеется в виду под “согласием” и какие предложения имеются в виду под “другими”.
    На  первый вопрос ответить легко. Поскольку  под “согласием” не может иметься  в виду, что предложение, подлежащее проверке, утверждает то же самое, что  другие предложения, остается только тот смысл, что они должны быть совместимыми с ним, т. е. что между ними нет противоречий. Истина состоит тогда просто в отсутствии противоречия. Однако по вопросу о том, может ли истинность быть отождествлена просто с отсутствием противоречия, нечего и спорить. Следовало давным-давно признать, что только в случае тавтологии можно уравнивать истинность (если вообще применять этот термин) и отсутствие противоречий, как, например, в случае предложений чистой геометрии. Однако в таких предложениях намеренно устранена какая-либо связь с реальностью; это лишь формулы внутри некоторого исчисления; нет смысла в случае предложений чистой геометрии спрашивать, согласуются ли они с фактами мира: они должны быть совместимыми только с аксиомами, произвольно положенными в начало (к тому же обычно требуется, чтобы они следовали из аксиом), и тогда мы называем их истинными, или правильными. Перед нами в точности то, что раньше называли формальной истиной и отличали от истины материальной.
    Последняя есть истина синтетических предложений, предложений о фактах, и если мы желаем описать их с помощью, концепции отсутствия противоречий (согласия с другими предложениями), то можем это сделать, только если скажем, что они не могут противоречить очень специальным
и т.д.................


Перейти к полному тексту работы


Скачать работу с онлайн повышением уникальности до 90% по antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru


Смотреть полный текст работы бесплатно


Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.