На бирже курсовых и дипломных проектов можно найти образцы готовых работ или получить помощь в написании уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ, диссертаций, рефератов. Так же вы мажете самостоятельно повысить уникальность своей работы для прохождения проверки на плагиат всего за несколько минут.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Повышение уникальности

Предлагаем нашим посетителям воспользоваться бесплатным программным обеспечением «StudentHelp», которое позволит вам всего за несколько минут, выполнить повышение уникальности любого файла в формате MS Word. После такого повышения уникальности, ваша работа легко пройдете проверку в системах антиплагиат вуз, antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru. Программа «StudentHelp» работает по уникальной технологии и при повышении уникальности не вставляет в текст скрытых символов, и даже если препод скопирует текст в блокнот – не увидит ни каких отличий от текста в Word файле.

Результат поиска


Наименование:


Реферат Основатель русской научной военной медицины, гениальный хирург и анатом Николай Иванович Пирогов. Детство, юношество, студенческие годы. Молодой профессор. Крымская война. Педагогическая деятельность. Военно-медицинская доктрина Пирогова и современность.

Информация:

Тип работы: Реферат. Предмет: Медицина. Добавлен: 19.12.2007. Сдан: 2007. Уникальность по antiplagiat.ru: --.

Описание (план):


Кафедра Культорологии
НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ ПИРОГОВ
2007 р.
Глава первая
ДЕТСТВО И ЮНОШЕСТВО
Основатель русской научной военной медицины, гениальней хирург и анатом Николай Иванович Пирогов родился в Москве 13 (25) ноября 1810 года в семье военнослужащего. Дед его, Иван Михеич Пирогов, происходил из крестьян. Он служил в армии, основанной Петром I и утвердившей боевую славу нашей Родины.
Выйдя в отставку, Иван Михеич поселился в Москве. Как человек бывалый и предприимчи-вый, он завёл усовершенствованную пивоварню. Своему сыну, Ивану Ивановичу, он сумел дать хорошее образование.
Иван Иванович Пирогов родился в начале семидесятых годов XVIII столетия. Он также служил в армии, к началу XIX столетия зани-мал, должность казначея в, провиантском управлении.
Трудолюбивый и честный, Иван Иванович пользовался доверием и уважением среда людей, которым приходилось встречаться с ним по службе.
Пироговы занимали обширный собственный дом, который Иван Иванович выстроил по своему плану в Кривоярославском переулке, Басманной части. Большой художественный вкус строителя выразился в украшениях, от-личавших дом Пироговых.
Детские годы оставили у Николая Ивано-вича светлые впечатления. Он рос под при-смотром няни, Екатерины Михайловны, о которой вспоминал потом с такой же любовью, как Пушкин о своей Арине Родионовне, Хорошее влияние няни Пирогов признавал всегда. Кроме неё, в доме была работница, Прасковья Кирилловна, большая мастерица рассказывать сказки. Пирогов считал себя обязанным Прасковье Кирилловне любовью к народной словесности и возникшей отсюда любовью к литературе. Обе эти простые рус-ские женщины заложили основы того возвы-шенного патриотизма, которым была проник-нута вся полувековая научная, практическая и общественная деятельность Николая Ивано-вича.
Грамоте Коля выучился без посторонней помощи -- по распространённым тогда, осо-бенно в московских домах, картинкам-карика-турам на французов. Картинки эти изобра-жали эпизоды Отечественной войны 1812 года, а пояснительные подписи начинались с соот-ветственных букв русской азбуки. Влияние этих картинок на детей было, по словам Пиро-гова, значительно. Эти первые карикатурные впечатления развили в мальчике способность подмечать и порицать смешную и худую сторону в людях.
Николай Иванович всю жизнь придавал большое значение тому, что он родился в эпоху русской славы и искреннего народного патриотизма, проявившегося во время Отече-ственной войны 1812 года.
Рано научившись читать. Пирогов жадно на-бросился на книги, которые умело выбирал для своих сыновей Иван Иванович.
Когда мальчику исполнилось восемь лет, к нему был приглашён учитель, студент-филолог Московского университета. Этот учитель сумел привить мальчику любовь к русской ли-тературе. В личном архиве Пирогова сохрани-лись литературные упражнения тех лет. Вто-рым учителем Пирогова был студент-медик, занимавшийся с ним переводами с латинского.
Иван Иванович имел друзей в кругу москов-ской интеллигенции. Из них сильно повлиял на развитие Николая Ивановича известный врач Андрей Михайлович Клаус, который раньше жил в Казани. О нём с признательностью вспоминает также знаменитый русский писа-тель Сергей Тимофеевич Аксаков. Доктор Клаус занимал маленького Пирогова карман-ным микроскопом, показывал строение листьев растений и другие чудеса органического мира. Коля всегда с замиранием сердца ждал воз-можности заглянуть в чудесный микроскоп старика-доктора.
В детстве Пирогов любил игры в войну и в лекаря. В военных играх он проявлял отвагу и храбрость, вызывавшие похвалу и уважение товарищей. Изображая перед братьями и сёстрами лекаря, Коля подражал домашнему врачу семьи, одному из лучших московских практиков, известному анатому и физиологу профессору Ефрему Осиповичу Мухину.
Большое значение для развития в мальчике любви к медицине имели также беседы друга его отца, подлекаря Московского воспитатель-ного дома Григория Михайловича Берёзкина. Он сообщал Коле сведения о свойствах лечеб-ных трав.
Когда мальчику минуло одиннадцать лет, отец решил отдать его в школу. Несмотря на свои, к тому времени, ограниченные денежные средства, Иван Иванович выбрал лучший в Москве частный пансион Кряжева. В этот пан-сион Пирогов поступил 5 февраля 1822 года. Хорошая память осталась о нём у Николая Ивановича. Самые лучшие из этих воспомина-ний были связаны с уроками русского языка.
-- Слово,-- говорил Пирогов в зрелые годы,-- с самых ранних лет оказывало на меня, как и на большую часть детей, сильное влияние; я уверен даже, что сохранившимися во мне до сих пор впечатлениями я гораздо более обязан слову, чем чувствам. Поэтому немудрено, что я сохраняю почти в целости воспоминания об уроках русского языка нашего школьного учителя. У него я, ребёнок двенадцати лет, занимался разбором од Дер-жавина, басен Крылова, Дмитриева, Хемни-ц ера, разных стихотворений Жуковского, Гнедича и Мерзлякова. При встрече с Пироговым, много лет спустя, учитель удивился, узнав, что Николай Иванович пошёл на медицинский факультет, а не на словесный.
Весной 1824 года пошатнулись материаль-ные дела Ивана Ивановича Пирогова и он вынужден был взять сына из дорогостоящего частного пансиона.
Николаю Ивановичу грозила карьера полу-грамотного чиновника. К счастью, профессор Мухин заметил и оценил способности маль-чика и посоветовал Ивану Ивановичу подго-товить сына к поступлению в университет. Он же помог устранить главное препятствие, за-висевшее от возраста Коли. В ноябре 1824 года Пирогову должно было исполниться четырна-дцать лет, а по тогдашнему университетскому уставу в студенты принимались юноши не моложе шестнадцати лет. Благодаря Мухину, который имел большое влияние в университете, Николай Иванович был допущен к вступитель-ному экзамену.
Через несколько дней профессора, экзамено-вавшие мальчика, сообщили правлению уни-верситета, что «испытав Николая Пирогова в языках и науках, требуемых от вступающих в университет в звании студента, нашли его спо-собным к слушанию профессорских лекций в сем звании».
Пирогова зачислили в студенты и заставили подписать следующее обязательство: «Я, ниже-подписавшийся, сим объявляю, что я ни к какой масонской ложе и ни к какому тайному обществу ни внутри империи, ни вне её не -принадлежу и обязываюсь впредь к оным не принадлежать и никаких сношений с ними не. В чём подписуюсь, студент медицинского отделения Николай Пирогов». Напуган-ное доносами о заговорах в гвардейской и офицерской среде правительство Александра I и Аракчеева боялось даже малолетних школь-ников.
Время вступления Пирогова в Московский университет совпало с разгулом самой тяжё-лой правительственной реакции царской Рос-сии. Испугавшись подъёма народного самосознания после Отечественной войны 1812 года, Александр I и его правительство повернули от игры в "либерализм к открытой реакции, к преследованию всяческого проявления свободы во всех областях народной жизни. Во внешней политике это была борьба с развивавшимся на Западе революционным движением, с освобо-дительным движением в Испании, Германии и других государствах. Внутренняя политика характеризовалась стремлением оградить на-роды нашей страны от революционного; влияния.
В отношении науки привившие тогда Рос-сией помещики признавали только такую науку, которая не противоречила их классовым интересам. Наиболее откровенные и ревност-ные заявляли, что «профессоры безбожных университетов передают тонкий яд неверия и ненависти к законным властям несчастному юношеству». Наука и вытекающее из неё не-верие могли бы, по убеждению царского мини-стерства народного* просвещения, «толкнуть это несчастное юношество в разврат», если бы не благоразумные меры начальства. По увере-нию последнего, наука делает* человека гор-дым, опьянённым собой и своими идеями, защитником всякого нововведения. Обязанность правительства -- Препятствовать всякому рас-пространению образования в низших классах, В России не только не надо расширять круг познания, но, напротив, его надо сузить.
Министр народного просвещения А. С. Ши-шков изложил в публичной речи взгляды помещичьего класса на пределы и цели обра-зования народа. Речь была произнесена в тот самый день, когда в правление Московского университета поступило прошение Пирогова о зачислении его в студенты. Шишков говорил о необходимости оберегать юношество от истинной науки; науки полезны только тогда, когда употребляются и преподаются в меру, смотря по состоянию людей и по надобности. Обучать грамоте весь народ вредно.
Понятно, что, получая такие указания, про-фессора медицинского факультета должны были «принять вое возможные меры, дабы от-вратить то ослепление, которому многие из знатнейших медиков подвергались от удивле-ния превосходству органов и законов живот-ного тела нашего, впадая в гибельный материализм». Во избежание этого профессор анатомии должен был «находить в строении человеческого тела премудрость творца, создавшего человека по образу и подобию своему»,
В Московском университете были тогда профессора, соответствовавшие требованиям дворянского правительства и преподававшие в духе изложенных здесь наставлений. Не ими, конечно, двигалась и развивалась наука в нашем отечестве,
Но были профессора, которые составляли славу и гордость Московского университета в годы учения там Николая Ивановича Пирогова и передавали русскому юношеству настоящие знания. Эти профессора не только сами на-ходились на уровне передовой мировой науки, но воспитали русских учёных, прославивших Родину далеко за её рубежами и сделавших её рассадником подлинной* медицинской куль-туры во всём мире.
Замечательным педагогом был профессор анатомии и физиологии Ефрем Осипович Мухин. Его лекции отличались живостью и увлекательностью изложения. Он заботился о переводе на русский язык учебных пособий, печатавшихся только на обязательном тогда для медиков латинском языке, настаивал на издании учебников по ценам, доступным для бедных студентов. Был Ефрем Осипович также энергичным общественным деятелем, старался приготовлять русских профессоров для отече-ственных университетов, давал им стипендии из своих личных средств. Несколько выдаю-щихся русских учёных были в молодости сти-пендиатами Мухина. Обязан ему своей профес-сурой и Николай Иванович Пирогов.
Профессор Матвей Яковлевич Мудров был одним из основателей русской терапевтиче-ской школы. В Московском университете он преподавал военную гигиену, читал «теорию болезней, в лагерях и госпиталях наиболее бывающих», показывал «хирургию поврежде-ний, на поле бранном наносимых», учил "совершению операций, наиболее случающихся», готовил врачей, предназначаемых в армейские хирурги, к управлению госпиталями, и т. п. Это был первый русский профессор, начавший читать курс военной гигиены. Этот курс был введён в программу медицинского факультета по предложению Матвея Яковлевича, считав-шего необходимым готовить русских врачей к деятельности на полях сражений.
В это время жил в Москве ещё один заме-чательный русский деятель в области медицин-ской науки -- Устин Евдокимович Дядьков-ский. Он не был профессором университета, когда там учился Николай Иванович. С 1812 года Дядьковский состоял адъюнктом, с 1816 года -- профессором терапии, а с 1826 года заведывал терапевтической клиникой в Московской медико-хирургической академии. В университете он был избран на кафедру терапии в 1831 году, после окончания Пирого-вым курса в Москве. Но некоторые штрихи из биографии Дядьковского уясняют научную и политическую обстановку, в которой прошли студенческие годы Пирогова.
Московская медико-хирургическая академия и медицинский факультет Московского универ-ситета находились в тесной взаимной связи по составу преподавателей, по содержанию и на-правлению научной деятельности и, конечно, по личным отношениям студентов. Всё, что происходило в академии, становилось немед-ленно известно в университете, и наоборот.
Дядьковский был человек талантливый. По своим взглядам он был материалистом и стре-мился строить медицину на основах физики и химии, пытался применить к изучению медицины общебиологические принципы. Он первый решился выступить на кафедре со своими собственными взглядами и подвергнуть научные вопросы собственной обработке. Значительный интерес представляет основанное на горячем патриотизме заявление У. Е. Дядьковского о развитии отечественной медицины. «Свободный от всякого пристрастия к иностранной учё-ности, столь часто логически нелепой, нрав-ственно безобразной, физически негодной для употребления,-- говорил Устин Евдокимович,-- доказываю я, что русские врачи, при настоя-щих сведениях своих, полную имеют возмож-ность свергнуть с себя ярмо подражания иностранным учителям и сделаться самобыт-ными, и доказываю не словом только, но и самым делом, раскрывая обширные ряды но-вых, небывалых в медицине истин, с полным и ясным приложением их к делу практическому». Такие взгляды Дядьковский высказывал и по другим поводам. Конечно, слова профес-сора доходили до студентов университета и вызывали у них соответственное настроение. Кончились эти выступления Устина Евдокимо-вича изгнанием его в 1836 году с кафедры. Непосредственным доводом к расправе дво-рянского правительства с Дядьковским по-служила лекция, на которой он говорил о гниении трупов. Объяснив студентам, в каких слоях земли и в каких местностях трупы не разлагаются, а превращаются в мумии, про-фессор сказал, что в Березове, например, найдя труп в целости, могут принять его за нетленные мощи какого-нибудь угодника.
В своем «Дневнике старого врача» Николай Иванович с благодарностью вспоминает о благотворном влиянии, которое оказали на него некоторые профессора Московского уни-верситета. При всём критическом отношении к полученным там знаниям Пирогов признавал в старости, что «всё же от пребывания в универ-ситете» у него «осталось впечатление глубо-кое, на целую жизнь врезавшееся в душу и давшее известное направление на всю жизнь».
К сожалению, большинство профессоров не применяли, опытов на своих лекциях, и Пиро-гов, как он сам рассказывал, «во всё время пре-бывания в университете ни разу не упраж-нялся на трупах, не отпрепарировал ни одного мускула».
Другая наука, с которой связано имя Нико-лая Ивановича, -- хирургия -- также была для него в годы московского студенчества «вовсе неприглядною и непонятною». Из операций над живыми он видел несколько раз литотомию (рассечение мочевого пузыря для извлечения камней) у детей и только однажды видел ампу-тацию голени.
Итак я окончил курс,-- пишет Пирогов в «Дневнике старого врача»,-- не делая ни одной операции, не исключая. кровопускания и вы-дёргивания зубов, и не только на живом, но и на трупе не сделал ни одной операции. Ни одного химического препарата в натуре. Вся демонстрация состояла в черчении на доске».
Такова была научная обстановка в Москов-ском университете в то время, когда туда поступил Пирогов. И всё-таки Николай Ива-нович вышел из университета с общим развитием, позволившим ему в дальнейшем успешно заниматься настоящей наукой, давшим ему основу подлинного научного мышления, при-ведшим его к таким преобразованиям в ана-томии и хирургии, которые навсегда связали его имя с этими областями медицины.
Пребывание Пирогова в Московском уни-верситете совпало с временем большого идей-ного подъёма двадцатых годов, пропагандой тайных обществ декабристов. Большое влияние на молодёжь имели также свободолюбивые идеи гениальных русских писателей: Пушкина, Грибоедова и других. Вопреки стараниям реак-ционного правительства, политические, и соци-альные идеи проникали в среду мелкого чиновничества и в студенческие круги. В московском медицинском студенческом общежитии, где постоянно бывал Пирогов. Открыто говорили о деспотизме, о взяточни-честве чиновников, о казнокрадстве, о грани-чащей с кощунством разнузданности духовен-ства, о вытекающих из несправедливостей существующего государственного и общест-венного строя бедствиях трудового народа.
Вскоре после поступления Николая Ивановича в университет внезапно умер его отец. Через месяц семью Пироговых выгнали из их дома. Мать и сестры принялись за мелкие работы: надо было самим прокормиться и сту-дента своего содержать. Перебивались с хлеба на квас, однако не позволяли мальчику давать уроки -- пусть управляется со своим учением;
В тяжёлой материальной обстановке прошли все остальные годы учения Пирогова в Московском университете. Приходилось думать о практической деятельности, о службе после получения врачебного диплома; чтобы самому прокормиться и матера с сестрами помочь.
ПОДГОТОВКА К ПРОФЕССУРЕ
Окончив в 1828 году университет, Пирогов получил диплом на звание лекаря. По собствен-ному позднейшему заявлению Николая Ивановича, его тогдашние знания далеко не соот-ветствовали обязанностям врача. Он мог занять должность провинциального или полко-вого лекаря. Но получилось иначе. В 1828 году правительство решило послать двадцать "молодь природных россиян» за границу для подготовления к профессуре в отечественных университетах, где кафедры были заняты пре-имущественно иностранцами. Предварительно этим молодым людям предстояло пробыть два года в профессорском институте при универ-ситете в Юрьеве (тогда он назывался Дерптом). Дерптский университет в это время достиг небывалой еще научной высоты,-- писал Пирогов в «Дневнике старого врача»,-- тогда как другие русские университеты падали со дня на день всё ниже и ниже благодаря обскурантизму и отсталости разных попечителей".
По совету профессора Мухина, продолжавшего руководить занятиями своего любимца, Пирогов поехал в Юрьев. Но вместо двух он пробыл там пять лет. Правительство Николая І боялось отпустить будущих российских профессоров в охваченную тогда революционным движением Западную Европу. Пять лет Николай Иванович усердно учился в Юрьеве, главным образом под руководством даровитого профессора хирургии И. Ф. Мойера. Это был человек замечательный и высоко-талантливый. «Уже одна наружность его была выдающаяся, -- характеризует своего учителя Пирогов.-- Речь его была всегда ясна, отчёт-лива, выразительна. Лекции отличались про-стотою, ясностью и пластичною наглядностью изложения. Талант к музыке был у Мойера необыкновенный; его игру на фортепиано и особливо пьес Бетховена -- можно было слу-шать целые часы с наслаждением».
В доме Мойера профессорский кандидат Пирогов прожил почти всё время своего дерптского учения. Дом Мойера, близкого -- по жене -- родственника знаменитого поэта В. А. Жуковского, был средоточием русской культуры в Прибалтийском крае. В этом доме читались, до появления в печати, новые про-изведения Пушкина. «Я живо помню,-- пишет Пирогов в «Дневнике старого врача», -- как однажды Жуковский привёз манускрипт Пуш-кина «Борис Годунов» и читал его; помню также хорошо, что у меня пробежала дрожь по спине при словах Годунова: «и мальчики кровавые в глазах».
Мойер хорошо знал свой предмет, был отличным профессором и умелым практиче-ским врачом. Из Москвы Пирогов приехал с намерением изучать специально хирургию, но в Юрьеве расширился круг его научных интересов. Он занялся изучением анатомии применительно к хирургии -- сочетание для того времени совершенно новое. Профессора Юрьевского университета высоко ценили его способности и знания. «После пятилетнего пребывания в Дерпте,-- рассказывает Николай Иванович в «Дневнике старого врача»,-- я уже без самонадеянности и без самомнения вправе был считать себя достаточно приготов-ленным к дальнейшим самостоятельным занятиям наукой».
3 это время Пирогов приобрёл те глубокие знания о строении человеческого тела, благо-даря которым сумел спустя несколько лет создать свой классический труд по хирурги-ческой анатомии. Он изучил некоторые предметы так основательно, что в учении о фасциях, по словам специалистов, никто не был опытнее его. Хирургию Пирогов изучил при помощи хирургической анатомии, как он сооб-щает в «Дневнике», на трупах.
В 1832 году Николай Иванович защитил докторскую диссертацию. Для последней он избрал редкую по тогдашнему времени тему -- о перевязке брюшной аорты при паховых аневризмах.
Продолжатель дела Пирогова, советский ученый, академик Н. Н. Бурденко, во время своего пребывания в Юрьеве исследовал кли-нические журналы клиники профессора Мойера за 1828--1832 годы. Это дало возможность установить, что Николай Иванович во время своей подготовки к профессуре произвёл десять операций на живых людях, из них три или четыре -- операции по поводу аневризмы.
Диссертация Пирогова привлекла внимание всех тогдашних Юрьевских профессоров-есте-ственников и студентов, серьёзно интересовав-шихся наукой. Рисунки с препаратов Пиро-гова, в красках, в натуральную величину, хра-нились вплоть до наших дней в анатомическом институте Юрьевского университета. Их изу-чал проходивший там в начале XX столетия курс медицинских наук один из лучших и достойнейших продолжателей дела Пирогова по организации военно-полевой медицины, зна-менитый советский хирург Николай Нилович Бурденко. * Новизной методов исследования первая научная работа Николая: Ивановича привлекла внимание не только Юрьевских, но всех русских и западноевропейских медицин-ских кругов. Её перевели с латинского языка, на котором она была опубликована в 1832 году, на русский и немецкий и напечатали в русском и самом распространённом западноевропей-ском медицинском журнале.
Согласно позднейшему заявлению москов-ского профессора хирургии Л. Л. Левшина, эта работа Пирогова может «служить прекрас-ным примером того, как следует приступать к решению вопросов практической медицины» (1897 год).
Вторая научная работа Пирогова содержит «Анатомо-патологическое описание бедренно-паховой части относительно грыж, появляющихся в сем месте». Подписана статья ини-циалами А. Иовского, редактора журнала, где она напечатана. Но текст её, как видно из содержания, точно воспроизводит сообщение Николая Ивановича. В этой, по существу пер-вой самостоятельной работе Пирогова виден уже будущий основатель научной хирургии. В ней изложены взгляды Николая Ивановича на значение анатомии для хирургии, проявлена широта его научного кругозора, видна осно-вательность его собственных научных знаний и его строгая требовательность к практическому хирургу.
Широкое поле деятельности для научной и практической работы представилось Пирогову осенью 1830 года. В Юрьеве в это время около шести недель свирепствовала холера, и Николай Иванович почти ежедневно вскрывал трупы умерших от холеры, углубляя свои анатомические знания. При этом он, как заключает современный исследователь, ко-нечно, обращал внимание на патологоанато-мические изменения в различных органах, которые обнаруживаются при холере.
Пирогову нечего было больше делать в Юрьеве, но за границу его не отпускали. Нако-нец, в 1833 году правительство Николая I решило отпустить будущих российских профессоров за границу. В мае Николай Иванович и другие профессорские кандидаты выехали из Юрьева.
Группу Пирогова послали в Германию, Согласно его позднейшему» весьма авторитет-ному, отзыву, медицина в Германии стояла тогда на распутье. Хирургия как наука стала развиваться в некоторых западноевропейских странах только в середине XVIII столетия. Основной причиной её отставания было оши-бочное представление о том, что для занятия хирургией совершенно не нужно знание анато-мии. Такие воззрения привели к полнейшему отрыву практической медицины от естествен-ных наук.
Германия позднее всех западноевропейских стран освободилась от вредного наследия средних веков, когда медициной занималось духовенство, ограничившее свою деятельность лекарствами и заклинаниями и предоставив-шее хирургию цирюльникам. Научно образо-ванные медики-немцы дольше всех уклонялись от занятия хирургией.
Пирогов застал германскую практическую медицину «почти совершенно изолированной от главных реальных её основ: анатомии и физиологии; о профессорах терапии, о клини-цистах по внутренним болезням -- и говорить нечего».
Даже лучший тогдашний германский клини-цист Руст, считавшийся передовым, и тот не знал, ещё хуже -- не хотел знать, анатомии. Однажды он сказал на лекции об одной опе-рации:
-- Я забыл, как там называются эти две кости стопы: одна выпуклая, как кулак, а другая вогнутая в суставе; так вот от этих двух костей и отнимается передняя часть стопы.
В годы пребывания Пирогова в Германии медицина не знала еще обезболивающих средств, и поэтому особенно высоко ценилась тогда быстрота операций. Медленность операций при воплях и криках мучеников науки, или, как говорил Николай Иванович, мучени-ков, безмозглого доктринёрства, была ему противна.
Пирогов вдумывался в коренную причину этого варварства, но безуспешно искал спосо-бов, уменьшить страдания оперируемых, точно так же, как безуспешны были тогда поиски средств борьбы со смертельным исходом огромного большинства даже удачных в тех-ническом отношении операций.
За два года почти самостоятельной работы в заграничных клиниках и лабораториях Пиро-гов углубил свои знания в анатомии, усовер-шенствовал свою хирургическую технику и расширил объём своих научных исследований в области применения анатомии к хирургии. Но всего этого он достиг почти исключительно собственными усилиями, благодаря своим личным способностям и огромному трудо-любию.
В начале 1835 года русские стипендиаты в Берлине получили из Петербурга, от министер-ства просвещения, запрос о том, в каком уни-верситете каждый из них хотел бы занять профессорскую кафедру. Запрос, собственно, был лишний, так как при отправлении канди-датов в Юрьев каждый из них предназначался в профессора того университета, воспитанни-ком и избранником которого он был.
Пирогов заявил о желании занять свобод-ную тогда кафедру хирургии в Москве. Уве-ренный в успехе своего дела, Николай Ивано-вич сообщил матери, что, наконец-то, он сумеет отплатить ей и сестрам за их заботы о нём;
Но Пирогова ждало на родине жестокое разочарование. Стремясь лишить русские уни-верситеты даже той ничтожной самостоятель-ности, которой они пользовались при его пред-шественнике, министр Уваров просил царя дать ему право назначить молодых профессо-ров на свободные кафедры по своему усмо-трению. Хотя министр признавал, что «универ-ситеты имеют право сами избирать на вакант-ные кафедры учёных», но он считал, что «в настоящем случае допустить их воспользо-ваться сим правом было бы чрезвычайно неудобно».
Николая I не надо было долго уговаривать нарушить чьи-либо права. Царь одобрил проект Уварова, и министр назначил на московскую кафедру харьковского кандидата Ф. И. Иноземцева, который одновременно с Пироговым готовился к профессуре. За него просил министра один знатный придворный.
Николай Иванович, не зная об этом, в мае 1835 года радостно сел в почтовую карету, чтобы направиться -- через Прибалтийский край -- в родную Москву. В дороге Пирогов почувствовал себя плохо. Оказалось, что он заразился на грязных германских постоялых дворах сыпным тифом. Кое-как добрался он со своим товарищем до Риги, где его поме-стили в военный госпиталь. Там Пирогов про-лежал два месяца и благодаря хорошему уходу выздоровел.
По выходе из госпиталя Николай Иванович был еще, однако, так слаб, что не мог поехать дальше. Ом остался в Риге до полного вы-здоровления и развил обширную практическую и научную деятельность. Первой операцией, сделанной им в этом городе, было восстанов-ление носа. У пациента был гладкий лоб, из которого Пирогов выкроил прекрасный нос по своей системе ринопластики. Случай этот сделался известным в городе, и вскоре к Ни-колаю Ивановичу стали приходить больные десятками. За операцией носа последовала литотомия (извлечение камня из мочевого пузыря), затем вырезывание опухолей и» т. п.
В военном госпитале, где лечился Николай Иванович, не было своего оператора. Среди больных имелось два интересных случая: один больной был с камнем в мочевом пузыре, дру-гому требовалось отнять бедро в верхней трети. Никто в госпитале не решался произ-вести эти операции. Пирогов успешно опериро-вал больных.
По просьбе ординаторов госпиталя Николай Иванович доказал им некоторые операции на трупах, прочитал несколько лекций из хирур-гической анатомии и оперативной хирургии. Всё это имело большой успех и явилось нача-лом славы Пирогова как ученого и практиче-ского врача.
Наконец, в сентябре Пирогов мог выехать в Петербург, чтобы представиться министру и получить ожидаемое назначение в Москву. Заехав в Юрьев -- повидаться со своим быв-шим учителем, Николай Иванович узнал, что московская кафедра уже занята. Известие это глубоко опечалило его: мечты о счастье работать в родной Москве, помогать матери и сестрам были разрушены.
Спешить в Москву было незачем. Николай Иванович остался в Юрьеве. Бывший учитель Пирогова, профессор Мойер предоставил ему возможность свободно распоряжаться в уни-верситетской хирургической клинике, так как сам был чрезвычайно занят хлопотливыми обязанностями ректора.
К атому времени в клинике Мойера оказа-лось четыре интересных хирургических случая. Профессор поручил этих больных Пирогову. Первой операцией Николая Ивановича в Юрьеве была литотомия. Эта операция прохо-дила с осложнениями даже у старых, опытных хирургов. Один из берлинских товарищей Пирогова, приехавший в Юрьев, рассказал о необыкновенной скорости, с которой Николай Иванович делал литотомию на трупах. В опе-рационную собралось много зрителей. Некото-рые вынули часы. Не прошло двух минут -- камень был извлечён. Все, не исключая Мойера, были изумлены. Так же блестяще прошли дру-гие операции, порученные Пирогову.
Мойер был человек умный и порядочный. Он не только не досадовал на успехи своего уче-ника, но признал превосходство Пирогова и решил передать ему свою кафедру. Факультет одобрил решение Мойера. Но это противоре-чило уставу, по которому природные русские могли занимать в Юрьеве только кафедру рус-ского языка и словесности.
Дело перешло на усмотрение министра, и Пирогов отправился в Петербург. Во-первых, ему предстояло выполнить формальности для получения прав на профессуру вообще. Во-вторых, надо было ускорить дело с Юрьевской кафедрой.
В связи с первой процедурой Николай Иванович прочитал в специальной комиссии Академии наук лекцию на тему «О пластиче-ских операциях вообще, о ринопластике в особенности». Лекция показала старым учё-ным, что Николай Иванович вполне подготов-лен к профессуре, и ему выдали соответствен-ное удостоверение. Академики были поражены широтой взглядов Пирогова. Его убедили изложить свою лекцию письменно, и она была напечатана, тогда же в «Военно-медицинском журнале».
Второе дело, ради которого Пирогов при-ехал в Петербург, затянулось. Министр был занят своими личными вопросами и не мог думать о кафедре хирургии в Юрьеве.
Не желая терять времени, Николай Ивано-вич посещал петербургские госпитали и кли-ники, где сделал много блестящих операций. По просьбе врачей и профессоров он прочитал для них частный курс хирургической анато-мии. «Наука эта,-- говорит Пирогов,-- и у нас и в Германии была так нова, что многие не знали даже её названия».
Лекции продолжались шесть недель и при-влекли много слушателей. Пирогов изготовлял препараты на нескольких трупах, демонстри-ровал на них положение частей какой-либо области и тут же делал на другом трупе все операции, производящиеся на этой области, с соблюдением требуемых хирургической анато-мией правил. Этот наглядный способ особенно заинтересовал аудиторию. Он для всех был нов.
О двадцатипятилетнем учёном заговорила в столичных медицинских кругах: одни с изумлением и восторгом другие -- с тайной завистью и открытым недоброжелательством.
Глава третья
НА КАФЕДРЕ
В конце концов, министр утвердил Пирогова, профессором Юрьевского университета. В пер-вых числах апреля 1836 года начались лекции Николая Ивановича в Юрьеве. Эти лекции за-воевали молодому профессору любовь и ува-жение слушателей.
Через год о Пирогове заговорили не только Юрьевские студенты, но весь тогдашний западноевропейский медицинский мир.
Русский учёный пришёл на кафедру не как чиновник научного ведомства, а как серьёзный искатель истины, как новатор и преобразова-тель науки. Вот как Пирогов излагает свой тогдашний взгляд на задачи профессора и его отношения к слушателям: «Для учителя такой прикладной науки, как медицина, имеющей дело прямо со всеми атрибутами человече-ской натуры (как своего собственного, так и другого, чужого, я), для учителя -- говорю -- такой науки необходима, кроме научных све-дений и опытности, ещё добросовестность, приобретаемая только трудным искусством самосознания, самообладания и знания чело-веческой натуры».
Вступив на кафедру, Пирогов «положил за правило ничего, не скрывать от учеников и, если не сейчас же, то потом и немедля откры-вать перед ними сделанную ошибку, будет ли она в диагнозе или в лечении болезни».
Закончив первый профессорский курс, моло-дой учёный решил ознакомить других научных деятелей со своими исследованиями и системой преподавания и выпустил в свет «Анналы» («Летопись») своей клиники за 1837 год. В интересном предисловии к этой книге много поучительного не только. Для начинающих врачей. С невероятной для того времени Смелостью Николай Иванович заявил, что каждый практический врач должен откровенно говорить о своих ошибках. «Откровенное и до-бросовестное описание деятельности даже малоопытного практика для начинающих врачей имеет - важное значение,-- писал, между прочим, Пирогов.-- Правдивое изложение его действий, хотя бы и ошибочных, укажет меха-низм самых ошибок и на возможность избег-нуть повторения, по крайней мере, там, где это достижимо».
. Исповедь молодого профессора вызвала страстные толки в России и за границей. Лишь немногие сумели оценить эту самокритику.
Большинство писавших о «Летописи» Пирогова отзывалось о ней злобно и враждебно.
Жрецы практической медицины из числа
имевших учёные звания негодовали на автора
«Летописи» за подрыв у публики авторитета
практического врача с большими доходами.
Некоторые из них воспользовались покаян-ными заявлениями Пирогова, чтобы подчерк-нуть ошибки молодого хирурга.
Через год Пирогов выпустил второй том «Летописей», который также снабдил преди-словием. В нём Николай Иванович говорит о господствующих в науке эгоизме и тщеславии, об отсутствии взаимного доверия у врачей разных стран. В последней фразе Пирогов имеет в виду «стремление старых врачей -- из соображений материальных -- скрыть свои до-стижения от молодых собратьев. А это при-носит вред и молодым медикам, и населению». «Наш святой долг,-- пишет Николай Ивано-вич,-- только путём открытого способа дей-ствия, непринуждённого и свободного призна-ния своих ошибок уберечь медицинскую науку, находящуюся ещё в детстве, от опасного господства мелочных страстей».
Что касается научного содержания обоих томов «Летописей» клиники профессора Пиро-гова, то в них разбирается 48 тем общей и частной патологической анатомии и хирургии. Имеется там описание воспалительных про-цессов вообще, гнойных и гангренозных про-цессов, распространённых в то время в хирургической клинике. Много внимания уде-лено патологонатомической характеристике различных болезненных процессов. Отношения студентов к Пирогову станови-лись с каждым днём всё более дружествен-ными. Каждую субботу, вечером, студенты ' собирались у профессора к чаю. Разговоры были всегда очень оживлённые, научные и не-научные, весёлые и остроумные.
Хирургическая практика Пирогова расши-рялась с поразительной быстротой, тем более что была бесплатной: он не только не брал денег с больных, но в поисках интересных случаев платил больным из своих средств. Начались паломничества в Юрьев больных из всех городов и местечек Прибалтийского края. Кроме того, в свободное от университетских занятий время Пирогов с ассистентами и уче-никами разъезжал по всем этим городам и сёлам. Он производил операции, делал вскры-тия трупов в госпиталях и читал для врачей частные курсы по отдельным вопросам хирур-гии и анатомии.
В Юрьевский период своей профессуры Пиро-гов выпустил несколько крупных научных трудов: 1) «Хирургическую анатомию артери-альных стволов и фасций» (было несколько изданий -- с 1837 по 1881 год -- на русском и других европейских языках); 2) два тома «Клинических анналов» (1836--1839 гг.); 3) мо-нографию о перерезке Ахиллесова сухожилия.
Первая из названных работ -- самый круп-ный учёный труд Пирогова, доставивший ему мировую известность, имеющий жизненное значение и для нашего времени. В предисловии к этому труду Николай Иванович говорит о научной отсталости знаменитых немецких про-фессоров хирургии. «Предмет и цель его так ясны, что я мог бы не терять времени на предисловие и приступить к делу, если бы не знал, что и в настоящее время встречаются ещё учёные, которые не хотят убедиться в пользе хирургической анатомии. Кто, напри-мер, из моих соотечественников поверит мне,
если я расскажу, что в Германии можно встре-тить знаменитых профессоров, которые с кафедры говорят о бесполезности анатомиче-ских знаний для хирурга... Не личная не-приязнь, не зависть, к заслугам этих врачей... заставляют меня приводить в пример их за-блуждения. Впечатление, которое произвели на меня, их слова, до сих пор ещё так живо, так противоположно моим взглядам на науку и направлению моих занятий, авторитет этих учё-ных, их влияние на молодых медиков так велики,-- что я не могу не высказать моего негодования по этому поводу. До поездки моей в Германию мне ни разу не приходила мысль о том, что образованный врач, основа-тельно занимающийся своей наукой, может сомневаться в пользе анатомии для хирурга».
Академия наук присудила тогда Пирогову за этот труд Демидовскую премию. Спустя больше полувека после выхода в свет «Хирур-гической анатомии» специалисты писали, что это классическое сочинение Николая Ивано-вича произвело огромное впечатление за гра-ницей и сохранит своё значение навсегда, так как в нём «выработаны прекрасные правила, как следует идти ножом с поверхности тела в глубину».
Советские специалисты отмечают, что из-ложенное в «Хирургической анатомии» учение о фасциях -- ключ ко всей анатомии, что в этом и состоит гениальное открытие Пирогова, ясно и отчётливо сознававшего, революционизи-рующее значение своего, метода. В «Хирурги-ческой анатомии» система фасций рассматри-вается не как застывшая анатомическая догма, а как хирургическое руководство к действию.
Заслуженный профессор Военно-медицин-ской академии имени Кирова В. Н. Шевку-ненко писал в столетнюю годовщину выхода в свет «Хирургической анатомии», что в этом труде Пирогова дано классическое воспроиз-ведение всего того, что имеет существенное значение Для отыскания и перевязки любого артериального ствола.
Велико также значение третьего тогдашнего труда Пирогова -- монографии об Ахиллесо-вом сухожилии (1840--1841 гг.). Во всех но-вейших сочинениях по этому вопросу работа Пирогова цитируется как классическая.
Имя Пирогова стало широко известно в на-учных кругах на родине и за рубежом. Но его гению было тесно в маленьком провинциаль-ном университете. Николаю Ивановичу хоте-лось работать в столице, где могли быть пол-ностью удовлетворены его научно-исследова-тельские и преподавательские интересы. Пирогова увлекала борьба за «оригинальность и са-мобытность» отечественной науки. Он хотел, чтобы русский народ не только не отставал от Запада, но опередил его.
Прогрессивная петербургская профессура пошла навстречу страстному стремлению Ни-колая Ивановича и подняла в 1839 году во-прос о приглашении его на кафедру хирургии в, Медико-хирургическую (Военно-медицин-скую) академию. Много старался об этом Юрьевский приятель Пирогова, друг В. А. Жу-ковского, профессор К. К. Зейдлиц. Но пере-ходу Пирогова в Петербург долго противился министр просвещения Уваров -- в значитель-ной степени вследствие недовольства резко-стью молодого профессора в его отношениях с реакционным начальством.
Настойчивость Пирогова, вмешательство влиятельных петербургских профессоров, по-нимавших значение для науки перехода Ни-колая Ивановича в Петербург, одолели упрямство Уварова. В январе 1841 года Н.И. Пи-рогов был утвержден профессором Медико-хирургической академии. Весной он переехал в столицу.
Общество столичных врачей, насчитывавшее в своём составе многих заслуженных и учё-ных медиков с известными именами, устроило Пирогову торжественную встречу. Группа ста-рых профессоров Медико-хирургической ака-демии, видевшая в нём главным образом конкурента по частной медицинской практике, отнеслась к Николаю Ивановичу неприязненно.
Хотя Николай Иванович страстно добивался перевода в Петербург и профессура в Медико-хирургической академии стоила ему тяжёлой и упорной борьбы, он всё же предъявил на-чальству военно-медицинского ведомства ряд требований, вытекавших из желания поднять русскую науку на высшую ступень. Он поста-вил условием своего перехода учреждение в составе академии новой кафедры госпитальной хирургии с хирургической клиникой при ней.
«Облагородить госпиталь, -- заявил Пирогов в одной из своих многочисленных записок министерство, -- привести его к истинному идеальному назначению, соединить в нём приют для страждущего вместе с святилищем науки можно только тогда, когда практическая деятельность к нему принадлежащих врачей соединена будет с изустным преподаванием при постели больных для учащегося юноше-ства».
Условие было принято. Новая кафедра была учреждена. По плану Пирогова был также создан при Медико-хирургической ака-демии анатомический институт. Это было пер-вое учреждение такого рода не только в Рос-сии, но и во всём мире.
Проект Пирогова встретил сильное проти-водействие со стороны отсталых профессоров. Но автор проекта был человек целеустремлён-ный и настойчивый в осуществлении намечен-ного им. Николай Иванович добился учреж-дения Анатомического института. Конферен-ция академии предложила ему быть директо-ром нового учреждения.
Пирогов принял эту должность, но тоже на определённых условиях. «Самою высшей для меня наградой, -- писал он в заявлении на имя конференции, -- я почёл бы убеждение, что мне удалось доказать нашим врачам, что анатомия не составляет, как многие думают, одну только азбуку медицины, которую можно без вреда забыть, когда мы научимся кое-как читать по складам; но что изучение её так же необходимо для начинающего учиться, как и для тех, которым доверяется жизнь и здо-ровье других».
Мысль Пирогова работала в различных на-правлениях, сводившихся к определенной цели -- усовершенствованию науки, распро-странению в отечестве передовых знаний, применению новейших достижений науки при лечении больных. Пирогов хотел поставить отечественную ме-дицину на большую высоту. Но условия ра-боты противоречили стремлениям этого убеж-дённого 'новатора науки. Под его клинику были отведены, по словам официального историка академии, очень ветхие, крайне не-удобные здания, не отвечавшие самым сни-сходительным требованиям гигиены. Во мно-гом, самом необходимом, они уступали аре-стантскому отделению госпиталя. Такими были и другие помещения, отведённые новому профессору. Николай Иванович упорно доби-вался изменения этой обстановки.
Профессор Пирогов был силён не только в самокритике, он выступал с самой резкой и обстоятельной критикой положения вещей в Медико-хирургической академии, обличал плохую постановку дела в военно-санитарном ведомстве вообще.
Чиновникам это пришлось, не по нраву и не по обычаям. Они привыкли присваивать зна-чительную часть средств, отпускаемых из го-сударственной казны для лечения больных и подготовки врачей, считали, что госпитальное имущество и все продукты составляют их лич-ную собственность, и вступили в жестокую борьбу с неугомонным новатором и нарушите-лем их воровских традиций. Наглость чинов-ников дошла до того, что они пытались офи-циально объявить гениального учёного сума-сшедшим. Но Пирогов был силён в борьбе правотой и сознанием огромной пользы своей научно-практической деятельности для отече-ства.
Враги Николая Ивановича были посрамлены и вынуждены на коленях в торжественной об-становке просить у него извинения за клевет-нический навет. Однако они продолжали поль-зоваться всякой оплошностью Пирогова, пре-небрегавшего формальностями в своих сноше-ниях с бюрократическим начальством, и ме-шали ему спокойно работать. Пытались также предать его суду за нарушение канцелярских правил при выписке лекарств для клиники и т. п.
Всё это было безуспешно, хотя в борьбе с Пироговым канцелярские чиновники имели поддержку некоторых профессоров, отсталых в научном отношении, равнодушных к поста-новке преподавания и подготовке врачей, но весьма ревностных в получении доходов от медицинской практики. А доходам этих про-фессоров -- хирургов и не хирургов -- угрожал большой ущерб.
Николай Иванович приехал в Петербург с репутацией чудесного доктора. Его врачебная практика увеличивалась со дня на день. К нему приходили больные с самыми разнооб-разными недугами. В числе его пациентов были люди всех классов и всех слоев населе-ния--от полунищих крестьян из пригородов до членов царской семьи. Полнейшая доступ-ность знаменитого профессора, простота его, редкое бескорыстие, доброта и ласковость в обращении с детьми привлекли к нему общую любовь и создали огромную извест-ность.
Свою врачебную практику Пирогов рассмат-ривал не как источник дохода, а как помощь страждущим и материал для изучения проис-хождения болезней, для борьбы с ними.
В труде Пирогов был неутомим. Кроме многочисленных и сложных обязанностей по Медико-хирургической академии. Николай Иванович взял на себя в Петербурге много других работ. Он был директором инструмен-тального завода военно-медицинского ведом-ства -- руководил научной стороной изготов-ления и усовершенствования инструментов для всех хирургических учреждений страны. Был бесплатным консультантом во всех крупных больницах и лечебницах столицы. Деятельно работал в учебных медицинских советах и комиссиях военного и гражданского ведомств. Составлял программы преподавания по меди-цине для университетов и других учебных за-ведений, правила для экзаменов врачей и сту-дентов и т. п. Часто исполнял поручения воен-ного ведомства по инспектированию госпита-лей в различных концах страны -- от Финлян-дии до Кавказа.
Пирогов был одним из глазных и самых видных деятелей научной и практической ме-дицинской жизни тогдашней России. Попу-лярности Николая Ивановича содействовали его многочисленные слушатели, восхищав-шиеся разнообразными талантами своего про-фессора. На лекции Пирогова приходили не только студенты тех курсов академии, кото-рым полагалось сдавать экзамены по его предметам, но слушатели всех других отделе-ний. В Медико-хирургической академии в часы лекций Николая Ивановича пустовали ауди-тории других профессоров. По их жалобам на-чальство предписало студентам посещать лек-ции Пирогова и практические занятия у него только в часы, свободные от других лекций. Научная деятельность Пирогова в петер-бургский период его профессуры была так же значительна, как и в Юрьеве. За это время Николай Иванович сделал 69 научных сооб-щений в столичном обществе практических врачей. Кроме этого общества, Николай Ива-нович делал научные доклады в Пироговском кружке. Это было частное собрание несколь-ких наиболее видных по положению и науч-ным заслугам петербургских врачей, объеди-нившихся вокруг молодого профессора Ме-дико-хирургической академии и назвавших свой кружок его именем. Согласно протоколь-ным записям кружка, он имел за шесть лет сто заседаний. Николай Иванович не был только на последних шести заседаниях за отъ-ездом в 1854 году в Крым. Он сделал в кружке 141 доклад на самые различные темы из всех отделов медицины. Другие участники кружка не были так продуктивны: самый работоспособный из них сделал в кружке 82 доклада.
В академической клинике Пирогова, по дан-ным историка его кафедры, было произведено за 1843--1854 годы 1140 хирургических опера-ций, в среднем по 104 операции в год, с под-робными научными описаниями их. Кроме того, лично Пироговым или под его руковод-ством произведено много тысяч операций в Обуховской и других столичных больницах,
где он был консультантом. Сам Николай Ива-нович произвёл за эго время около 12 тысяч вскрытий трупов с подробным описанием каждого.
За время своей петербургской научно-иссле-довательской и преподавательской деятельно-сти Пирогов напечатал несколько капитальных трудов и много небольших по объёму, весьма содержательных монографий и журнальных статей.
Из основных трудов Николая Ивановича в период его петербургской профессуры первым стал печататься «Полный курс прикладной анатомии человеческого тела с рисунками. Анатомия описательно физиологическая и хи-рургическая». Курс не был закончен печата-нием вследствие банкротства издателя. Не до-шла до нас и рукопись Пирогова.
Пять тетрадей «Прикладной анатомии» (25 листов рисунков с текстом) было пред-ставлено в 1844 году в Академию наук, на конкурс по присуждению Демидовских пре-мий. Отзыв о сочинении дали академики эм-бриолог КМ. Бэр и зоолог Ф. Ф. Брандт. Они писали, что труд Пирогова даже в не-оконченном виде представляет большую науч-ную ценность и превосходит по значению но-вейшие зарубежные работы такого рода.
Чрезвычайно важна одна, подчёркнутая ав-торами академического отзыва, особенность рассматриваемого труда. Пирогов, «не доволь-ствуясь одними догадками, попал на остроум-ную мысль, заморозив отдельные части тела в разных положениях, распилить суставы, чтобы тем точнее определить и изобразить положение костей». Академические рецензенты, конечно, не могли знать, что в этом приёме заложено основание позднейшему гениальному труду Пирогова -- «Топографической анато-мии». «Прикладная анатомия» была премиро-вана.
В 1846 году медицинский департамент издал новый труд Пирогова -- «Анатомические изо-бражения человеческого тела, назначенные преимущественно для судебных врачей», с ат-ласом из шести литографированных таблиц. В 1850 году издание было повторено и в 1856 году выпущено в третий раз.
Работая в петербургских клиниках и госпи-талях, Пирогов всегда думал о находящихся на его попечении больных, заботился об изле-чении их, об уменьшении их страданий во время операций. Как профессору Медико-хирургической академии, Николаю Ивановичу приходилось иметь дело с военнослужащими-- офицерами и солдатами. У него возникла мысль о необходимости облегчить положение раненых и больных воинов на полях сражений, где врачебное дело было в ту пору поставлено плохо.
Сильно занимал Николая Ивановича вопрос об изыскании обезболивающего средства при операциях. Знаменитый французский учёный хирург Вельпо говорил, что устранение боли при операциях -- химера, о которой непозволи-тельно даже думать. «Режущий инструмент и боль, -- заявлял он, -- понятия неотделимые одно от другого в уме больного». Но Пирогов относился к больным не формально. Пытли-вый ум и великое любящее сердце подсказывали ему, что применение при операциях обез-боливающих средств будет огромным благо-деянием для страждущего человечества во-обще и для личного состава армии -- в особен-ности Пирогов занялся в своей госпитальной кли-нике исследованием действия эфира при хирур-гических операциях. Он изучил влияние эфира на животный организм и произвёл ряд весьма тщательных опытов над соба-ками. Испытал действие эфира на себе самом, а затем произвёл 50 операций под эфирным наркозом на людях. Работая с эфиром, Пиро-гов, кроме прежнего способа введения эфира в организм человека (через рот), придумал новый способ. Он изобрёл также два прибора для наркоза: по старому способу и по своему, новому. Опыты Пирогова привлекали внима-ние всей России: в газетах и общелитератур-ных журналах печатались сообщения о его открытии.
Медицинский совет создал специальную комиссию из авторитетных врачей для выяс-нения вопроса в официальном порядке. Ко-миссия представила доклад, в котором при-знавала важность пироговского метода «как его изобретательному уму принадлежащее от-крытие». И добавляла: «первенство открытия у нас должно относиться к чести нашего неуто-мимого оператора». Но Пирогову ещё много пришлось бороться с чиновничьей косностью, пока он добился широкого и повсеместного применения «благодетельного способа для дальнейшего служения на пользу человече-ства».
Своё служение человечеству Николай Ива-нович рассматривал, в первую очередь, как служение Родине, её славе, её величию. В 1847 году он опубликовал несколько статей в общих и специальных журналах и отдель-ную книгу о результатах своих лабораторных исследований и "госпитальных опытов примене-ния эфира. В одной статье Николай Иванович писал: «Россия, опередив Европу нашими дей-ствиями при осаде Салтов, показывает всему просвещённому миру не только возможность в приложении, но неоспоримо благодетельное действие эфирования над ранеными, на поле самой битвы. Мы надеемся, что отныне эфир-ный прибор будет составлять точно так же, как и хирургический нож, необходимую при-надлежность каждого врача во время его дей-ствия на бранном поле. Мы надеемся также, что усилия наши распространять между здеш-ними врачами благодетельный способ эфирова-ния будут приняты ими с живым участием для дальнейшего служения на пользу челове-чества».
После опубликования клинических исследо-ваний по наркозу Пирогов получил возмож-ность проверить свои наблюдения на Кавказе, в обстановке войны.
Поездка Николая Ивановича на театр военных действий длилась свыше двух меся-цев. Кроме своей основной задачи -- выяснить возможность применения эфира на поле сра-жения, -- он изучал различные стороны воен-ного дела с точки зрения лечения больных и раненых воинов. Результатом этой поездки был первый из классических трудов Пирогова по военно-полевой хирургии -- «Отчет в путеше-ствии по Кавказу...» «Отчет» был напечатан в 1848 году в специальном медицинском жур-нале и в следующем году вышел отдельной книгой в двух изданиях: русском и француз-ском.
По выходе «Отчета» из печати рецензии на эту книгу появились также в общелитератур-ных журналах. Отмечался её научный интерес и говорилось о художественном описании Кав-каза. Большую статью посвятил «Отчету» критик «Отечественных записок». «В русской литературе,-- писал он,-- богатой прекрасными поэтическими произведениями, вдохновлёнными кавказской природой, немного учёных книг о Кавказе, которые по обилию фактов, разно-образию сведений и общедоступности изложе-ния могли бы сравниться с этим важным, вполне замечательным трудом нашего извест-ного хирурга».
В главе об анестезировании на поле сраже-ния Николай Иванович пишет: «Несмотря на все эти трудности, соединённые с военными действиями в Дагестане, благодетельная мысль была нами в первый раз осуществлена вполне в нынешнюю экспедицию. Возможность эфи-рования на поле сражения неоспоримо дока-зана. Теперь, употребив анестизирование более нежели в шестистах случаях по разным спо-собам, различными средствами и при различ-ных обстоятельствах, я нахожу себя вправе из собственных моих опытов сделать положитель-ные заключения о практическом достоинстве этого средства. На поле сражения я употреб-лял для анестезирования один только эфир».
В нашей Советской Армии эфир с успехом применялся в качестве обезболивающего сред-ства при хирургических операциях. Профессор А. М. Заблудовский писал незадолго до Вели-кой Отечественной войны: «Как показал опыт последних военных столкновений... эфир пол-ностью себя оправдал, и к хлороформу никто не прибегал».
То же было и во время Великой Отечествен-ной войны 1941--1945 годов. Применение Пироговым наркоза в условиях военно-поле-вой деятельности является действительно бес-смертной заслугой, писал во время войны Главный хирург Советской Армии академик Н. Н. Бурденко.
Пирогов вводил оперируемому эфир при по-мощи изобретенного им самим прибора, с ко-торым было очень удобно работать в тогдаш-них условиях. Главное достоинство этого прибора заключалось, как подчёркивал Нико-лай Иванович, в том, что он не причинял больному беспокойства.
Кавказские наблюдения привели Пирогова к другому нововведению, полезному для ране-ных воинов. «Я принялся, -- сообщает он в одном автобиографическом письме 1880 года,-- за приспособление моей неподвижной гипсо-вой повязки на поле сражения». В своей клас-сической книге «Начала общей военно-полевой хирургии» Николай Иванович пишет о том же: «Я в первый раз увидал у одного скульптора действие гипсового раствора на полотно. Я до-гадался, что его можно применить в хирургии, и тотчас же наложил бинты и полоски холста, намоченные эти» раствором, на сложный перелом голени. Успех был замечательный. По-вязка высохла в несколько минут; косой пере-лом с сильным кровяным подтёком и прободе-нием кожи (острым концом верхнего отломка большеберцовой кости) зажил без нагноения и без всяких припадков. Я убедился, что эта повязка может найти огромное применение в военно-полевой практике, и потому опублико-вал описание моего способа, стараясь сделать его как можно более доступным».
Много лет спустя Пирогов с гордостью писал, что анестезия (обезболивание) и гипсовая повязка были введены в военно-поле-вой практике русских госпиталей раньше, чем в других странах.
Пирогов учил осторожному обращению с этим средством, требовал внимательного отно-шения врачей к наложению гипсовых повязок. «Всё зависит от того, как и когда она будет наложена, -- писал Николай Иванович. -- Беда в том, что не все хирурги умеют хорошо нало-жить гипсовую повязку, а потом обвиняют повязку же, а не самих себя». Дальнейшее развитие этого средства шло по линии, ука-занной Пироговым.
В наши дни гипсовая повязка Пирогова является одним из основных способов лечения при переломах конечностей. Об этом пишут авторы общих руководств и специальных ис-следований по «военно-полевой хирургии.
Известно, какое мощное средство имеет в наше время в медицине метод переливания крови. Не то было сто лет назад. Но Пирогов и тогда уже пользовался в клинической прак-тике переливанием крови как целебным лекарством. В одном из сообщений 1847 года Ме-дицинскому совету об открытом им способе эфирования при хирургических операциях Ни-колай Иванович говорит о своём приборе для трансфузии (переливание крови). Этим делом Пирогов интересовался также во время по-ездки на театр войны 1877--1878 годов. В его классической книге «Военно-врачебное дело...» уделено место и вопросам трансфузии, резуль-татам переливания крови раненым воинам до и после хирургической операции.
Пирогов никогда не замыкался в круг одной какой-либо специальности. Он интересовался медицинской наукой во всём её многообразии, служил страждущему человечеству в самых различных областях. Еще по пути на Кавказ ему пришлось наблюдать в разных местах вспышки холерной эпидемии. Вскоре по его возвращении в Петербург, в 1848 году, эпиде-мия разразилась в столице. Николай Ивано-вич образовал в своей клинике особое отде-ление для холерных больных. В течение шести недель он сделал около 800 вскрытий. Резуль-таты своих наблюдений изложил в нескольких работах о патологической анатомии азиатской холеры. Главнейшее из них -- исследование под названием «Патологическая анатомия азиатской холеры» (1849 год).
Исследование о холере было представлено в Академию наук на Демидовский конкурс 1851 года. В отчёте академии о присуждении Демидовских премий указывается, что задача Пирогова, взятая на себя, -- «одна из самых трудных». Она «требует от наблюдателя сверх неутомимого пристального вглядывания в болезнь, ещё необыкновенной силы характера и ничем не нарушимого хладнокровия». Но под-готовленный к такому делу исследователь «проникнет далее других в самые сокровен-ные тайники» болезни. «Это в полной мере можно сказать о сочинении Пирогова, именем которого уже не впервые украшаются лето-писи Демидовского конкурса».
При обработке своего труда Пирогов ис-пользовал методы химического исследования. Как заявляет рецензент Академии наук, Нико-лай Иванович выполнил это «с той же самой деятельностью и настойчивостью», которым читатели привыкли «удивляться» во всех его трудах.
О приложенном к тексту атласе в 16 таблиц большого формата автор разбора пишет, что здесь Пироговым и работавшими под его «соб-ственным надзором» художниками Мейером и Теребеневым достигнута «крайняя степень со-вершенства».
Подлинные рисунки к пироговскому атласу азиатской холеры сохранились до наших дней. Получивший их от вдовы профессора С. С. Бот-кина и передавший в ленинградский музей Пирогова профессор Ф. И. Валькер удостове-ряет, что эти рисунки, имеющие почти сто-летнюю давность, поражают живостью своих красок и необычайной художественностью ис-полнения.
Венцом петербургских анатомических иссле-дований Пирогова является его классическая «Топографическая анатомия», называемая по изобретённому её автором методу «Ледяной анатомией».
«Топографическая анатомия» вся построена на исследовании замороженных трупов. Здесь Пирогов проявил гениальность учёного, твор-ческую фантазию мыслителя, изобретательский талант новатора, тонкую наблюдательность художника. Сам Николай Иванович оставил в «Дневнике старого врача» интересное заяв-ление о роли фантазии в научном творчестве: «Без фантазии и ум Коперника и Ньютона не дал бы нам мировоззрения, сделавшегося до-стоянием всего образованного мира, Ничто великое в мире не обходилось без содействия фантазии».
Исследование Пирогова начато печатанием в 1851 году и закончено в 1859 году. Выходило оно частями в виде атласа на листах большого формата, с отдельными тетрадями объясни-тельного текста. Четырёхтомный атлас состоит из 224 таблиц, на которых представлено 970 распилов в натуральную величину, рисо-ванных художниками под наблюдением автора. Объяснительный текст -- на латинском языке-- состоит из четырёх тетрадей большого книж-ного формата.
Сокращённое изложение текста «Топографи-ческой анатомии» напечатано в распростра-нённом журнале «Отечественные записки» (1860 год). Николай Иванович излагает в этой статье основные принципы своего труда. Как во всей своей исследовательской деятельности, он и здесь имел в виду главным образом приложения научных открытий к практической медицине.
«Я видел на моём веку,-- пишет Пирогов,-- много врачей, которые, зная порядочно обыкновенную описательную анатомию, имели чрез-вычайно сбивчивое понятие о положении же-лудка и ободошной кишки, и при исследованиях живота у больных постоянно смешивали положение этих двух частей кишечного ка-нала... В начале 1850 г. я, к полному осуще-ствлению моей мысли, решил издать полное систематическое изложение разрезов всего тела... Меня поддерживала мысль, что приду-манным мною способом я мог изложить с не-известной доселе точностью положение всех частей тела...
Господствующая мысль моего труда проста. Она состоит в том, чтоб посредством значи-тельного холода, равняющегося не менее как 15° R, довести все мягкие части трупа до плотности твердого дерева... Доведши труп до плотности дерева, я мог и обходиться с ним точ-но так же, как с деревом; мне нечего было опа-саться ни вхождения воздуха по вскрытии по-лостей, ни распадения их. Я мог самые нежные органы распиливать на тончайшие пластинки. Мне нужно было исследовать положение ча-стей в трёх главных направлениях: в попереч-ном, продольном и переднезаднем, и я распи-ливал каждую полость на верхнюю и нижнюю, на правую и левую и на переднюю и на заднюю половины...
Во время моих занятий я напал на мысль сделать ещё другое приложение холода к топографической анатомии. Мне представилась возможность посредством заморожения изу-чить положение, форму и связь органов, не распиливая их в различных направлениях, а обнажая их на замороженном трупе, подобно тому, как это делается и обыкновенным спо-собом. Конечно, этого нельзя сделать без помощи долота, молотка, пилы и горячей воды. Подобно тому как в Геркулане откры-вают произведения древнего искусства, за-литые оплотневшею лавою, так точно нам нужно в замороженном трупе обнажать и вы-лущать органы, скрытые в оледеневших слоях».
Дальше следует рассказ о том, как Пирогов еще в 1853 году представил в Парижскую академию пять выпусков своего атласа "опа-графической анатомии». Об этом труде рус-ского учёного было сделано в заседании Французской академии 19 сентября того же года сообщение, напечатанное в её протоко-лах. Спустя три года французский анатом Ле-жаyдр представил в Парижскую академию несколько таблиц, выполненных по тому же методу сечения замороженных трупов, и по-лучил Монтионовскую премию.
Об этом было напечатано в тех же прото-колах той же академии, но о Пирогове здесь не упоминалось. «Мой труд как будто бы не существовал для академии», -- пишет Николай Иванович и добавляет иронически, намекая на Крымскую войну: «Я ничем другим не могу объяснить это забвение, как восточным вопро-сом, в котором вероятно и парижская акаде-мия, по чувству патриотизма, приняла деятельное участие. Но оставим в покое вопрос о пер-венстве. Нужно решить сначала, стоит ли о нём спорить и принесли ли исследования заморо-женных трупов хоть какую-нибудь пользу науке». Ответ на это дала наша Академия наук, присудившая в 1880 году Пирогову за «Топографическую анатомию» полную Демидовскую премию.
Зимой 1851 года Пирогов изложил на лек-ции в Медико-хирургической академии новый способ костно-пластической операции ноги. В следующем году сообщение об этом появи-лось в печати. Одна идея костно-пластической операции могла бы, по заявлению многих ав-торов, обессмертить имя Пирогова, если бы у него не было других заслуг перед наукой и человечеством. Её достоинство, как определял сам Николай Иванович, не только в способе ампутации (вырезание повреждённого органа), а в остеопластике. «Важен принцип,-- пишет он в «Началах военно-полевой хирургии», -- что кусок одной кости, находясь в соединении с мягкими частями, прирастает к другой и служит и к удлинению, и к отправлению (дей-ствию) члена».
Операция Пирогова описывается в учебни-ках хирургии всего мира, ей отведено значи-тельное место в энциклопедиях и других спра-вочниках. Однако признание она получила не сразу. За рубежом отнеслись к идее русского учёного отрицательно. «Между французскими и английскими хирургами есть такие, -- писал Пирогов в 1865 году,-- которые не верят даже в возможность остеопластики, или же припи-сывают ей недостатки, никем кроме них самих
не замеченные; беда, разумеется, вся в том, что моя остеопластика изобретена не ими». Остеопластическая операция Пирогова посте-пенно завоевала всеобщее признание.
Еще при жизни Пирогова швейцарские, не-мецкие, американские, наконец, прежние противники остеопластики -- французские хи-рурги -- признали достоинства идеи русского учёного и сообщали о десятках случаев сча-стливого исхода операции по его способу. В наше время её делают гораздо чаще, чем во времена Пирогова.
Большое значение для характеристики Пи-рогова, как учёного гражданина и честного наставника, имеют его работы «Об успехах хирургии в течение последнего пятилетия» (1849 год), «Отчёт о хирургических операциях с сентября 1852 по сентябрь 1853 гг.», «О трудности распознавания хирургических болезней и о счастий в хирургии, объясняемых наблюде-ниями и историями болезней» (1854 год). В последней, довольно обширной, монографии Николай Иванович обращал внимание меди-цинской администрации и общества на то, что требование счастливого результата операции от молодых хирургов может принести пагуб-ный вред больным. Желание показать товар лицом «побуждало бы врачей скрывать истин-ную историю болезни и заставило бы, в погоне за более удачным результатом, выписывать больных возможно скорей, как бы излечен-ных». Пирогов настаивал на научном исследо-вании болезни. Он приводит примеры «трудно-стей, встречаемых тем, кто без... дипломатии и без суеверия, на пути чисто учёном, хочет быть счастливым врачом и оператором». Излагает случаи, интересные для поучения на-чинающих врачей. Сообщает примеры из своей практики, где «только верности распознава-ния» больной «обязан тем, что не лишился жизни под ножом».
Пирогов заявляет, что только осторожное и внимательное исследование приводит к счаст-ливым результатам. Это, однако, не значит, что врач должен стоять у кровати больного «робко и недоверчиво». Успех достаётся врачу сме-лому и решительному, но только в том случае, если он не ограничивается изучением одной из-бранной им узкой специальности. «Нужно... обращать на всё самое тщательное внимание и ни малейшей вещи не оставлять без исследо-вания».
Упорно и настойчиво борясь с защитниками устарелых научных взглядов, с противниками движения вперёд, Пирогов не щадил также ничьих самолюбий, не считался с положитель-ными сторонами деятельности своих против-ников, с их заслугами перед наукой, с их че-ловеческими слабостями. Это создало ему, кроме массы врагов в мелочной чиновной среде, много недругов в профессорских и вра-чебных кругах.
Вот как объяснил эту сторону характера Пирогова, при его жизни, знаменитый русский клиницист С. П. Боткин, близко знавший гени-ального хирурга: «В анатомическом театре и клинике Николай Иванович не успел вырабо-тать в себе способности скрывать своё нрав-ственное превосходство перед людьми. Это было, по-видимому, причиной того, что вскоре же по приезде Пирогова в Петербург чувство зависти к этому большому человеку перешло в озлобление. Обожаемый своими учениками и всеми, близко знавшими Николая Ивановича, он был ненавидим известной частью нашей медицинской корпорации, не прощавшей ему его нравственного превосходства и той прав-дивости, которой отличался Николай Иванович в течение всей своей 50-летней служебной деятельности».
Противники Пирогова прибегали к самым низменным приёмам, чтобы выжить его из Медико-хирургической академии. Полагая, что это уменьшит авторитет Николая Ивановича среди больных, они надеялись избавиться та-ким путём от конкурента в медицинской прак-тике. Ложь, клевета, подкуп тёмных, невеже-ственных больных--всё пускалось ими в ход. Натравили даже на гениального хирурга про-дажного журналиста, агента жандармов Фад-дея Булгарина.
Еще великий Пушкин заклеймил подлое предательство Булгарина по отношению к своему родному польскому народу, писал о его грязной роли в русской литературе и пре-смыкательстве перед реакционными мини-страми Николая I, Выступив в своей мерзкой газете с несколькими клеветническими стать-ями против личности Пирогова (1848 год), этот презренный журналист имел наглость писать, что великий русский учёный, пролегавший но-вые пути к мировой науке, оплодотворявший своими идеями отечественную и зарубежную медицину, присваивает себе мысли иностран-ных специалистов.
Оставляя без внимания личные нападки, Николай Иванович не мог пропустить клевету на его научную деятельность. Он потребовал через Академию наук обуздания клеветника, позорящего русское национальное достоин-ство. Булгарину пришлось просить извине-ния.
Недруги Пирогова внешне смирились, но продолжали исподтишка свой поход против него. Травля, интриги, клевета удручали Пиро-гова, делали пребывание в Медико-хирургиче-ской академии несносным. Но оставить науку и преподавание он не мог.
Мысль об отдыхе и покое вообще была чужда Николаю Ивановичу. Ему было всего 43 года. Он был полон творческих замыслов. В нём кипела энергия организатора-новатора науки. Гражданин и патриот, он не мог отка-заться от борьбы с общественным злом. Он хотел не только лечить болезни отдельных лю-дей, но вскрывать язвы родины в целом, спо-собствовать исцелению её недугов.
Наука была в представлении Пирогова тесно связана и переплетена с окружающей жизнью. Оторванная от общественных запро-сов и нужд, она могла стать для него затхлым склепом. В таких условиях, он чувствовал бы себя ещё хуже, чем в окружении прямых врагов и скрытых недругов, натравливавших на него жандармского прислужника Булга-рина.
И всё-таки гениальному русскому учёному пришлось уйти. Крепостническое помещичье правительство вело страну в неизменном управлении; рабство для крестьян, угнетение для рабочих и образование для избранных. Страна задыха-лась под гнётом тупого, злобного царского самодержавия.
Передовые круги общества понимали весь ужас положения страны при таком правитель-стве. Даже убеждённый монархист Н. Кутузов в записке, поданной Николаю I еще в 1841 го-ду, писал: «Быстрое обогащение лиц в челе (во главе) управления поразило антоновым огнём все нервы, движущие состав государ-ственный, и ниспровергло остатки нравствен-ности в правлении». Перечислив бедствия, по-стигшие трудовое население страны в связи с неурожаем 1840 года, автор записки подчёр-кивает, что причина всех зол в плохом управ-лении: «Все внимание главных (начальников) обращено на очистку бумаг для представления в отчётах блестящей деятельности, когда сущ-ность управления в самом жалком положении».
При таком положении вещей техника во всех областях народного хозяйства в России была развита очень слабо. Это отразилось на способности страны защищаться от враже-ского нашествия. Но захватническая политика царской России вовлекла страну в 1853 году в войну с Турцией. Это была война не только с Турцией. Против России постепенно образо-вался единый фронт западноевропейских дер-жав. Англия, Турция, Франция и Италия воевали с Россией открыто; Пруссия и Австрия держались формально в стороне, но в крити-ческие моменты оказывали на ход войны дав-ление в пользу коалиции врагов России.
Глава четвертая
В СЕВАСТОПОЛЕ
Дела в Крыму шли плохо по тупости глав-ных начальников. Положение русского сол-дата было ещё хуже: его не только подстав-ляли почти безоружным под удары против-ника, но обкрадывали здорового, урезывая скудный паёк, грабили больного и раненого, уменьшая ничтожные порции и отпуская фальсифицированные лекарства.
Не было вовремя палаток, одеял, мяса, сухарей, корпии, медикаментов. Не было за-бот о здоровом солдате и уходе за больным.
После одного большого сражения штабное начальство приказало перевести всех раненых и ампутированных в специально отведённое для них помещение, но ничего не успели при-готовить к приёму больных. Когда привезли туда раненых, полил сильный дождь, продол-жавшийся три дня. Матрацы плавали в грязи, всё под ними и около них было насквозь про-мочено. Оставалось сухим только то место, на котором солдаты лежали не трогаясь, при малейшем же движении они попадали в лужи. Больные дрожали, стуча зубами от хо-лода. У некоторых показались последователь-ные кровотечения из ран. Врачи могли оказы-вать им лечебную помощь не иначе, как стоя на коленях в грязи. Смертность от голода, болезней и ран была огромная. Всё это было известно в столице. Занимавший при Александре II высокие государственные посты П. А. Валуев писал по поводу Крымской войны: «Зачем завязали мы дело Н. И. ПИРОГОВ не рассчитав последствий, или зачем не приготовились, из осторожности, к этим послед-ствиям? Зачем встретили войну без винтовых кораблей и без штуцеров? Зачем надеялись на Австрию и слишком мало опасались англо-французов? Везде пренебрежение и нелюбовь к мысли, везде противоположение правитель-ства народу». Это писалось в обзоре царство-вания Николая I через несколько недель после его смерти. Очерк Валуева получил тогда са-мое широкое распространение в списках.
Честные люди болели душой за родину, за героя-солдата, за славу отечества. Все спо-собные носить оружие стремились на театр войны.
Пирогов решил поехать в Крым. Он хотел служить защитникам родины своими глубо-кими знаниями, большим опытом, организа-торскими способностями. Для этого потребо-валось разрешение начальства. Но тут дело Николая Ивановича и застряло.
Одни чиновники рады были уходу Пирогова из Медико-хирургической академии, хотя бы и временному. Другие, ведавшие военно-поле-выми госпиталями, не пускали его в армию. Они опасались разоблачений их мошенниче-ских проделок при снабжении здоровых и больных солдат. Николай Иванович стучался во все двери, использовал связи в правящих кругах. Всё было напрасно. Он уже отчаялся в осуществлении своего намерения служить армии, помогать ей в тяжёлой борьбе за честь и достоинство родины.
Но в конце октября 1854 года Пирогов полу-чил «высочайшее повеление» о командировании его «в распоряжение главнокомандую-щего войсками в Крыму для ближайшего наблюдения за успешным лечением раненых». Это давало ему независимость от госпиталь-ного начальства всех рангов. Он получил также разрешение самостоятельно набрать в свой отряд врачей. Слстры милосердия были подчинены ему непосредственно и единолично.
В Крыму Николай Иванович проявил себя как гениальный хирург-администратор и ве-ликий патриот. Первая сторона его деятельно-сти получила отражение в классических «На-чалах общей военно-полевой хирургии». Вто-рая сторона освещена в обширной литературе воспоминаний очевидцев, в «Севастопольских письмах» самого Пирогова.
«Севастопольские письма» важны я для ха-рактеристики Николая Ивановича в героиче-скую эпоху борьбы русского народа с врагом. Они обличают непорядки в армии и высоко-поставленных виновников зла. Для этого Пи-рогов и посылал свои письма. «Севастополь-ские письма» Пирогова оказывали влияние на общественное мнение страны. Подобно всем документам яркого политического содержания, «Севастопольские письма» Николая Ивановича распространялись в списках, иногда без имена автора. Такие списки переходили из рук в руки, будили дремлющую мысль, устанавли-вали правильный взгляд на события. Попадали они даже в Сибирь, к ссыльным декабристам.
Дорога из Петербурга в Крым была тяжё-лая. Пришлось перенести много неприятностей. Но Пирогов умел видеть не только отрица-тельные стороны жизни. Город героев привёл его в восторг, и он дал художественное опи-сание Севастополя.
Николай Иванович приехал в Севастополь 12 ноября 1854 года и немедленно окунулся в работу. «Мне некогда, -- писал он жене че-рез два дня по приезде в Севастополь,-- с восьми утра до шести вечера остаюсь в го-спитале, где кровь течёт реками, слишком 4 000 раненых. Возвращаюсь весь в крови, и в поту, и в нечистоте. Дела столько, что не-когда и подумать о семейных письмах. Чу, ещё залп!»
При первом посещении главнокомандую-щего князя А, С. Меншикова великий учёный ужаснулся, увидев, с кем имеет дело. «Вме-сто человека, сознающего свою громадную ответственность перед народом, который он вовлёк в тяжёлую, неподготовленную войну, вместо начальника армии, понимающего, что ему надо делать», Николай Иванович увидел «площадного шута, не умеющего даже соблю-дать внешнее достоинство занимаемого им места».
К этому начальнику армии, не понимаю-щему, как вести себя, и не знающему, что ему делать, Пирогов возвращается в «Севасто-польских письмах» несколько раз. Из его от-дельных резких отзывов о Меншикове полу-чается яркая, художественно-цельная харак-теристика этого придворного шаркуна и над-менного эгоиста.
По дороге в Севастополь Николай Ивано-вич слышал различные мнения о Меншикове: одни укоряли его за пренебрежение к админи-стративной части, другие считали его гением стратегии. Приехав в Севастополь, Пирогов «узнал только одну партию: ненавистников, к которой перешел» он сам.
К подлинным героям обороны Севастополя у Пирогова совсем другое отношение. О На-химове, о талантливом генерале Васильчикове, о солдатах, о матросах Николай Иванович отзывается с любовью. Он подчёркивает в письмах их искренний, простой, трогательный патриотизм, их желание и умение воевать за родину, их отважные действия, стойкость в бою. Пирогов гордится родными воинами. Вот несколько выдержек из разных писем:
«Матросы и солдаты убеждены, что Севасто-поль не будет взят». «Наши штуцерные так хорошо стреляют, что удивляют даже англи-чан». «Французы сделали нападение, но с одной стороны наши пароходы, а с другой штыки так их отжарили, что, по словам пленных раненых, русские дерутся, как львы».
«Наши дрались славно, забегали и на не-приятельскую батарею». «Наши делают ночью небольшие вылазки; в одной из них наши унесли на руках три мортиры с неприятель-ской батареи. Один казак схватил спящего французского офицера; тот ему откусил нос, а казак, руки которого обхватили крепко француза, укусил его в щёку и так доставил его пленным».
«Теперь в госпитале на перевязочном пункте лежит матрос. Кошка по прозванию? он сде-лался знаменитым человеком, его посещали и великие князья. Кошка этот участвовал во всех вылазках; да не только вонью, а и днём чудеса делал под выстрелами».
Душой обороны, вдохновителем героических защитников города был Нахимов. Любимец матросов, солдат и всего населения Севасто-поля, он не пользовался симпатиями одних только бездельников, окружавших Меньшикова. От них поползли в Петербург какие-то «злоязычные слухи про Нахимова». Николаю Ивановичу писали об этом в Севастополь. Возмущённый наглостью клеветников, он про-сит жену передать всем, кому можно, что «это враки; здесь все говорят о нём, как он этого заслуживает, -- с уважением».
С удовлетворением отмечает Пирогов, что Нахимов, «как и все благомыслящие, назы-вает Меншикова скупердяем».
Общение с героями обороны вселяло бод-рость, давало силы переносить все невзгоды, облегчало борьбу за лучшее обслуживание защитников отечества. «Терпи, -- пишет Ни-колай Иванович жене, требовавшей его воз-вращения в Петербург, -- начатое нужно кон-чить, нельзя же, предприняв дело, уехать, ни-чего не окончив; предстоит ещё многое; по-думай только, что мы живём на земле не для себя только, вспомни, что перед нами разыг-рывается великая драма, которой следствия отзовутся, может быть, через целые столетия; грешно, сложив руки, быть одним только праздным зрителем, кому бог дал хоть какую-нибудь возможность участвовать в ней... Тому, у кого не остыло еще сердце для высо-кого и святого, нельзя смотреть на всё, что делается вокруг нас, смотреть односторонним эгоистическим взглядом».
В другой раз Пирогов пишет жене: «Я го-ворил и тебе и всем, что я ехать или исправлять какую-либо должность никогда не буду напрашиваться, как, я бы ни был убеждён, что эта должность будет по мне; а если мне да-дут её, то считаю за низость и малодушие от-казываться. Чем же я виноват и перед кем, что у меня в сердце еще не заглохли все по-рывы к высокому и святому, что я не потерял еще силу воли жертвовать; а то, для чего я жертвую счастьем быть с тобою и детьми, должно быть также дорого для тебя и для них... Я не унываю, да и скучать здесь вре-мени нет... день, несмотря на однообразие осады, летит в заботах... Грохота пушек, ло-панья бомб и не замечаешь».
Из Петербурга Пирогов выехал раньше об-щины сестёр. Он ждал их в Крыму с нетерпе-нием. Наконец, прибыл первый отряд из три-дцати сестёр. «Община принялась ревностно за дело; если оне так будут заниматься, как те-перь, то принесут, нет сомнения, много пользы. Они день и ночь попеременно бывают в госпи-талях, помогают при перевязке, бывают и при операциях, раздают больным чай и вино и наблюдают за служителями, за смотрителями и даже за врачами. Присутствие женщины, опрятно одетой и с участием помогающей, оживляет плачевную юдоль страданий и бед-ствий».
Сестры трудились самоотверженно, ухажи-вали за больными и ранеными, не думая о себе. «От занятий, непривычных для них, от климата и от усердия к исполнению обя-заностей почти все переболели; сама их началь-ница лежит при смерти; три уже умерли».
Община сестёр милосердия оправдала воз-лагавшиеся на неё надежды. «Замечательно,-- пишет Пирогов жене,-- что самые простые и необразованные сестры выделяют себя более всех своим самоотвержением и долготерпе-нием в исполнении своих обязанностей. Они удивительно умеют простыми и трогатель-ными словами у одра страдальца успокаивать их мучительные томления. Иные помогают ра-неным на бастионах, под самым огнём непри-ятельсккх пушек. Многие из них пали жертвами прилипчивых госпитальных болезней».
В некоторых госпиталях сестры доводили чиновников до самоубийства, вскрывая их мошеннические проделки. «Да, вот ещё герой-ский поступок сестёр, -- радуется Пирогов в письме к жене: -- они в Херсоне аптекаря за-стрелили. Истинные сестры милосердия. Одним мошенником меньше... Правда, аптекарь сам застрелился или зарезался, до оружия дела нет; но это всё равно. Сестры подняли дело. Довели до следствия... Но зато они должны теперь ухо остро держать: с комиссариатским ведомством шутки плохи».
«Я горжусь сам их действиями; я защищал мысль введения сестёр в военных госпиталях против дурацких нападений старых колпаков, и моя правда осуществилась на деле», -- пи-сал Пирогов по поводу дошедших а армию слухов о новом походе против женской по-мощи раненым. Чиновники не могли отно-ситься спокойно к самоубийству госпитальных
воров из-за деятельности сестёр. Не удалась система грязных намёков -- повели атаку с другой стороны.
В Петербурге к делу помощи раненым и больным солдатам пристроились разные вели-косветские ханжи и лицемерки, старавшиеся придать общине бюрократический и внешне-религиозный характер. Пирогов почувствовал новое веяние и в письмах к жене сообщал для передачи главной руководительнице об-щины сестер, великой княгине Елене Пав-ловне, что «если вздумают вводить в общине формально-религиозное направление, то полу-чатся не сестры, а женские Тартюфы». Но когда из столицы пришло указание, что необ-ходимо считаться с некоторыми лицами. Пи-рогов написал резкое письмо самой Елене Павловне. Жене он сообщал об этом: "Я вы-сказал великой княгине всю правду. Шутить такими вещами я не измерен. Для виду де-лать только также не гожусь. Если выбор её пал на меня то она должна была знать, с кем имеет дело. Если хотят не быть, а только ка-заться, то пусть ищут другого».
Николай Иванович хорошо понимал, что источник петербургских нападок на сестёр -- В Крыму, где чиновники непосредственно страдали от их контроля. Поэтому он, как большинство в действующей армии, радо-вался увольнению главного виновника всех непорядков.
"Я дождался, наконец, что этого филина сменили: может быть, и мы к этому кое-чем содействовали... Я правду говорил: он не го-дится в полководцы, скупердяй... сухой саркаст, Отъявленный эгоист, -- это ли полково-дец? Как он запустил всю администрацию. все сообщения, всю медицинскую часть! Это. ужас!
И взамен что же сделал в стратегическом отношении? Ровно ничего. Делал планы, да не умел смотреть за исполнением их, потому что ему недоставало уменья на это. Он не знал ни солдат, ни военачальников; окружил себя ничтожными людьми, ни с кем не сове-товался. Ему удалось надуть некоторых дура-ков, которые кричали, что без Меншикова Севастополь погиб. Но теперь все мы знаем, что Севастополь стоит совсем не через него, а вопреки ему... Я рад, что этого старого ску-пердяя прогнали. Он только что мешал».
Тиф свирепствовал в госпиталях. Сам Пиро-гов, все сестры, все врачи его отряда перебо-лели сыпным тифом, многие умерли. Все подвергались опасности от неприятельских снарядов во время переездов по городу, при работе в лазаретах, на своих кварти-рах.
Несколько раз возле Николая Ивановича разрывались бомбы. Но эти случаи не отра-жались на его самочувствии и работоспособ-ности. Когда врачи после небольшого ночного отдыха являлись рано утром на перевязочный пункт, они постоянно заставали Пирогова за работой. «Как родной отец о детях, так забо-тится Николай Иванович о раненых и боль-ных, -- писала своим родным сестра милосер-дия А. М. Крупская.-- Пример его человеко-любия и самопожертвования на всех дей-ствует. Все одушевляются, видя его».
Кроме сестёр общины, за ранеными ухажи-вали местные жительницы. Среди них были, как сообщает Николай Иванович, жёны сол-дат и офицеров, одна -- дочь чиновника, де-вочка лет семнадцати, наконец, знаменитая Дарья, дочь матроса Черноморского флота, прославившаяся своими подвигами при уходе за ранеными.
С пятнадцатилетнего возраста Дарья оста-лась круглой сиротой. Зарабатывала свой хлеб стиркой белья для местных жителей и. для военных. Жила она в Севастополе на Корабельной стороне.
Когда неприятель высадил войска в Евпа-тории, наше командование стянуло значитель-ные части к речке Альма. После первого сра-жения Дарья устроила при речке свой соб-ственный, ничем не оборудованный перевя-зочный пункт. Под неприятельским огнём она оказывала раненым первую помощь. Привык-шая к работе, неутомимая девушка быстро переходила от одного больного к другому, Любящие руки нежно перевязывали раны. Страдания уменьшались, раненые успокаива-лись.
После Альмы Дарья ухаживала за ране-ными и больными в Севастополе, работала на перевязочных пунктах, в лазаретах и госпита-лях, осаждённого города.
По приезде Пирогова в Крым Дарья яви-лась к нему, чтобы записаться в общину. Видя, как почтительно относятся к знамени-тому хирургу окружающие, слыша, как воен-ные фельдшера и госпитальные служители, обращаясь к Пирогову, называют его «превосходителъством», а между собой -- генералам, Дарья оробела. У неё мелькнула было мысль уйти. В этот момент Николай Иванович окон-чил обход больных и увидел девушку с ме-далью на груди. Узнав от своего помощника, кто она, Пирогов ласково обратился к Дарье с приветствием и похвалил 'её за работу на пользу раненых. При первых словах Николая . Ивановича робость девушки как рукой сняло, и она сказала, что хочет продолжать работу вместе с приехавшими сестрами общины.
Пирогов вопросительно взглянул на стояв-шую возле него старшую сестру. Та сказала, что Дарья хорошо знакома с делом и справ-ляется с ним, как опытная госпитальная работ-ница, что она с полуслова понимает распоря-жения врачей. Николай Иванович поручил стар-шей сестре заняться с девушкой и подгото-вить её к приёму в общину. По некоторым формальным обстоятельствам Дарья, однако, в общину не вступила. Это не помешало ей работать попрежнему на пользу раненых, и Пирогов не уставал в письмах к жене и друзьям хвалить Дарью за её «благородную наклонность» помогать раненым.
За своё героическое служение родной армии Дарья получила несколько наград. Имя этой девушки овеяно бессмертной славой. Оно за-нимает в летописях Севастопольской обороны одну из самых ярких страниц.
Герои наши любили своих «сестричек», от-носились к ним с душевней ласковостью.
Разоблачая бездельников, уча сестёр бо-роться со злом. Пирогов советовал обращать внимание не только на худую сторону.
-- Не нужно закрывать глаза на худое.-- говорил Николай Иванович, -- но не следует выбрасывать и хорошее. Если нельзя вырвать сразу с корнем всё худое, то надо уцепиться обеими руками, ногами и зубами за хорошее и не выпускать того, за что раз ухватились.
Жалующимся на трудность борьбы с зло-употреблениями Пирогов отвечал стихами Карамзина: Кто всё плачет, всё вздыхает,
Вечно смотрит сентябрем, Тот науки жить не знает.
--Посмотрите вокруг себя, -- добавлял, он, имея в виду подъём общественного настрое-ния после смерти Николая I:-- ведь новое потоком льётся к нашему старому. Старые мехи должны лопнуть, наконец, от нового вина.
Пирогов учил, что нельзя жить только на-стоящим. Надо уметь жить и в будущем.
--Без этого умения -- беда,-- говорил он-- Одна попытка не удалась, надо попытаться сделать иначе. Но за сделанное однажды надо держаться крепко обеими руками.
Сестры держались. Они. по словам очевид-цев, выдерживали бомбардировку «с герой-ством, которое бы сделало честь любому сол-дату». На перевязочных пунктах и в госпита-лях они продолжали делать перевязки ране-ным, не трогаясь с места, когда бомбы летали у кругом и наносили присутствующим тяжёлые раны.
Николаю Ивановичу тяжело было наблю-дать «глупости и пошлости», какие делаются в штабе, видеть, «из каких ничтожных людей
состоят» штабы. «Это ли любовь к родине? гневно пишет Пирогов. -- Это ли настоящая воинская честь? Сердце замирает, когда ви-дишь перед глазами, в каких руках судьба войны, когда покороче ознакомишься с ли-цами, стоящими в челе. Они, не стыдясь, не скрывая перед подчинёнными, ругают друг . друга дураками... Не хочу видеть моими гла-зами бесславия моей родины; не хочу видеть Севастополь взятым; не хочу слышать, что его можно взять, когда вокруг его и в нём стоит слишком 100 000 войска; -- уеду, хоть и досадно. Доложи великой княгине, что я не привык делать что бы то ни было только для вида».
Николай Иванович готов бороться. Но трудно всё время преодолевать «укоренив-шиеся преграды, что-либо сделать полезное, преграды, которые растут, как головы гидры: одну отрубишь, другая выставится».
Сильно огорчает Пирогова сознание, что своим отъездом из Крыма он сыграет наруку именно тем, с кем боролся за честь родины, за славу отечества, за здоровье героев -- за-щитников Севастополя. Он видит и другие последствия его отъезда. «О, как будут рады многие начальства здесь, которых я так же бомбардирую, как бомбардируют Севасто-поль,-- когда я уеду. Я знаю, что многие этого только и желают. Это знают и при-командированные ко мне врачи, знают, что их заедят без меня, и поэтому, несмотря на все увещания и обещания, хотят за мною бежать без оглядки. Достанется и сестрам; уже и те-перь главные доктора и комиссары распускают слухи, что прежде, без сестёр, с од-ними фельдшерами, шло лучше. Я думаю, действительно для них шло лучше».
Хотелось быть сейчас в Петербурге в связи Со значительными переменами, ожидавшимися в стране после смерти императора Николая.
Пирогов выехал из Крыма 13 (1) июня 1855 года. В письме из Севастополя он просил жену заблаговременно поселиться с детьми на даче в Ораниенбауме. Николай Иванович хотел проехать прямо на дачу, чтобы избежать, необходимости делать в Петербурге визиты и принимать гостей с их докучными расспро-сами. Это не избавило Николая Ивановича от свидания с представителями влиятельных при-дворных и правящих кругов, среди которых на первом плане были брат царя великий князь Константин Николаевич и тётка его ве-ликая княгиня Елена Павловна, вдова Ми-хаила Павловича.
Вокруг этих лиц уже тогда группировались те представители придворной аристократии и правящей бюрократии, которые сознавали, что феодально-крепостнический строй должен уступить место либерально-консервативному. Главные обличительные речи Пирогова благо-склонно выслушивались в этом кругу, посте-пенно заполнявшем правительственные места своими ставленниками.
В этом же кругу охотно читались философ-ские трактаты Пирогова о назначении жен-щины-матери, о воспитании детей, о назначе-нии человека и т. п. Философские размыш-ления Пирогова были изложены им в обшир-ных письмах 1850 года к его невесте, Александре Антоновне Бистром, ставшей вскоре после того его женой. Эти трактаты распро-странялись в списках по всей России. Их с одинаковым сочувственным вниманием читала либеральные чиновники в петербургских го-стиных и ссыльные декабристы в сибирских захолустьях. Эти письма-трактаты в некото-рых отношениях соответствовали программе либеральных преобразований, которыми пра-вящий класс хотел парализовать разрастав-шееся перед: Крымской войной и усилившееся во время войны революционное движение.
Признавалось необходимым провести неко-торые реформы в государственном управле-нии. Николай Иванович был согласен с этим. Но пока война не кончилась, все мысли, все усилия должны быть сосредоточены на ар-мии. Слушая либеральных представителей правящего класса, он думал о больном и ра-неном защитнике отечества, стремился вер-нуться на театр войны. Теперь канцеляристы военно-медицинского ведомства не посмели задерживать отъезд Пирогова в Крым.
В конце августа 1855 года Николай Ивано-вич снова был на фронте. В числе других мо-лодых врачей с ним приехал туда только что окончивший университет Сергей Петрович Боткин, прославивший впоследствии русское имя на весь мир как гениальный клиницист.
28 июня был смертельно ранен на Малахо-вом кургане Павел Степанович Нахимов. Ещё раньше был тяжело ранен другой талантли-вый вдохновитель обороны Севастополя, воен-ный инженер Тотлебен. В конце августа пал Малахов курган. Героические защитники Севастополя -- солдаты и матросы -- были перс-биты вражескими снарядами или кучами ле-жали в палатках на Северной стороне, ожи-дая отправки в Симферополь для дальнейшей эвакуации.
Участь героического города была решена. Пирогов со своим штабом, как он называл работавших под его руководством врачей, се-стёр и фельдшеров, упорядочил, насколько можно было, уход за ранеными. Затем он пе-ренёс свою штаб-квартиру в Симферополь.
В юбилейной речи о Пирогове, в торжест-венном, заседании общества русских врачей. С. П. Боткин рассказал об этой деятельности Николая Ивановича, свидетелем которой он был: «Осмотрев помещение больных в Сим-ферополе, в котором тогда находилось около 18 тысяч, рассортировав весь больничный материал по различным казённым и частным зданиям, устроив бараки за городом, Пиро-гов не пропустил ни одного раненого без того или другого совета, назначая операции, те или другие перевязки. Распределив своих вра-чей по различным врачебным отделениям, он принялся за преследование злоупотреблений администрации... По распоряжению Николая Ивановича мы принимали на кухне мясо по весу, запечатывали котлы так. чтобы нельзя было вытащить из них объёмистого содержи-мого,-- тем не менее...» и т. д.
Письма Николая Ивановича из второй его поездки в Крым отражают тяжёлые нрав-ственные переживания за родину, за её честь и славу, за её многострадальных героических сыновей. «Один акт трагедии кончился; начинается другой, который будет, верно, не так продолжителен, а там -- третий. Вероятно, еще до зимы будет окончен и второй акт. О себе ничего не говорю, можно ли при таких событиях говорить о себе».
Пирогов был человек дела. Ни бодрости, ни головы он никогда не терял, Он сразу взялся за упорядочение госпитального хозяйства, сильно запущенного в его отсутствие. Даже самоотверженный труд сестёр не сумели -- или не хотели -- использовать для облегчения участи защитников родины.
Дела чисто военные тоже удручали. В своё время, после ухода Меншикова и назначения главнокомандующим М. Д. Горчакова, все честные патриоты облегчённо вздохнули. На-деялись, что при нём положение улучшится. Радовался и Николай Иванович.
Разочарование наступило очень скоро. «На этих днях я видел две знаменитые развали-ны,-- писал. Пирогов жене:--Севастополь и Горчакова».
Однако Николай Иванович работал с обыч-ной энергией "и распорядительностью. Главной задачей момента было устройство транспорта раненых. В этом ему много помогли сестры, которые ожили с приездом своего начальника-защитника.
Сам Пирогов работал больше всех своих помощников. Во второй приезд в Крым он «...решился, -- как писал жене, -- жить не раз-деваясь. Не снимаю платье ни днём, ни ночью... Каждый день приходится осмотреть до 800 и до 1000 раненых, рассеянных по городу в 50 различных домах». При такой работе некогда было обдумывать внешнюю форму письменных требований, которые Пирогову приходи-лось по делам своих госпиталей посылать раз-ным начальникам. В одном из таких требова-ний -- на дрова для отопления ледяных бара-ков -- Николай Иванович вместо слов «имею честь просить» написал «имею честь предста-вить на вид».
Начальник госпитальной администрации, ко-торому была послана бумага, пожаловался князю Горчакову. «Вследствие этой жалобы,-- пишет Николай Иванович -- мы дров не полу-чили, но я за то получил резкий выговор сперва от Горчакова, а позднее -- от самого государя».
Государь -- Александр II -- тоже, как и на-чальники-формалисты, хотел, чтобы всё было внешне благополучно. «Сегодня сюда ожи-дают государя, -- писал Николай Иванович из Симферополя 28 октября ст. стиля, -- и всё в ужасном движении; по улицам скачут и бе-гают; фонари зажигаются, караульные рас-ставляются; неизвестно, сколько времени он здесь пробудет, куда отсюда поедет. Горча-ков уже здесь. Все мои представления о гос-питалях и т. п., которые до сих пор не были исполнены и лежали в главной квартире, вдруг явились сюда на сцену, по крайней мере, на бумаге... посмотрим, что дальше будет».
Царь приехал, обошёл в сопровождении ге-нерал-штаб-докторов некоторые госпитали. Туда, где был Пирогов со своей общиной, Александра Николаевича не повели. Всё обо-шлось благополучно -- к удовольствию Горчакова и его помощников. «Государь хотел остаться всем довольным, -- сообщал Пиро-гов жене,-- и остался, хотя многое не так хо-рошо, как кажется... Больные зябнут жестоко в бараках и госпитальных шатрах... вывоз де-лается с каждым днём труднее; а беспрестанно отписываюсь с главнокомандующим; и на бумаге всё идёт как нельзя лучше, но не на деле».
Позор родины ничему не научил царских генералов. Продолжалась прежняя неразбе-риха, усилилось воровство, яростнее стали атаки интендантских и госпитальных мародё-ров на Пирогова, его врачей и сестёр. Когда Николай Иванович требовал упорядочения го-спитальной администрации, начальство сооб-щало царю, что Пирогов мешает вести воен-ные операции, что он хочет быть главнокоман-дующим.
Пирогов не стремился к управлению воен-ными операциями, но армейская масса любила его и верила в него. Заботы Николая Ивано-вича о больных и раненых, его беззаветная преданность своему делу, самоотверженный труд; видимое даже неопытному глазу исклю-чительное мастерство у операционного стола окружили его имя легендами.
Любопытный эпизод передал свидетель хирургической деятельности Пирогова в Крыму в рассказе «Несколько случаев из жизни за-щитников Севастополя». Рассказ был напе-чатан в газете «Русский инвалид» № 115 за 1855 год. Пирогов отрезал стрелку Одесского егерского полка Арефию Алексееву размож-жённую» неприятельским ядром ногу. Стрелок перенес операцию, как герой. Когда остав-шийся отрубок был перевязан, Алексеев вы-нул из своей тряпицы два рубля и, подав один из них Николаю Ивановичу, сказал:
-- Хорошо вы, ваше благородие, отрезали мне ногу; возьмите себе половину добра моего; дай вам бог здоровья Окружающие рассмеялись, а Пирогов объ-яснил больному, что ему за работу платы от оперированных не полагается. Алексеев скон-фузился, но тотчас оправился и попросил водки. Николай Иванович велел подать ему чарку. Выпив, раненый стрелок снова обра-тился к Пирогову:
-- Велите уже дать по чарке и товарищам моим. Хорошо подобрали и славно несли до самого перевязочного пункта.
Грохот пушек затихал, усиливался скрип дипломатических перьев. Дело подходило к развязке. Героизм русских солдат внушил противнику уважение к храбрости и стойкости нашей армии. Неприятель убедился, что ему не удастся осуществить свои завоевательные кланы и что дальнейшие жертвы его будут напрасны,
Император Александр ІІ усердно замаливал в церквах ужасные грехи, совершённые в цар-ствование его "незабвенного родителя». Это, однако, не облегчало положения правитель-ства. Дела на внутреннем фронте требовали скорейшего заключения мира с врагом внеш-ним. Западноевропейская коалиция также Стремилась к миру.
Госпитали постепенно разгружались. Ни-колай Иванович мог уехать из Крыма. Расставаясь со своими сотрудниками, он воздал, должное сёстрам общины. В официальных от-чётах, в журнальных статьях, в «Историче-ском обзоре» деятельности сестер, в личных беседах он выдвигал на первый план огромную пользу для армии женского ухода за ране-ными воинами на фронте.
Всегда подчёркивая высокие нравственные качества женщин нашей страны, Пирогов за-являл, что поведение сестёр милосердия на театре войны, вопреки предсказаниям при-дворных циников, было примерным и достой-ным уважения. Их обращение со стражду-щими было самое задушевное. Весь строй их жизни, вся их деятельность были, в полном смысле слова, благородными.
После войны Пирогов напечатал этот «Исто-рический обзор» за границей. Он хотел вы-явить перед всем миром великие достоинства наших женщин, показать, как они горячо лю-бят родину, как жертвуют здоровьем и жизнью для армии. «Мы не должны, -- писал Пиро-гов, -- дозволить никому переделывать истори-ческую истину. Мы должны истребовать пальму первенства в деле столь благословен-ном и благотворном и ныне всеми принятом».
Великий учёный и патриот был горячим сто-ронником освобождения женщин от гнёта феодально-крепостнического строя. В работе женщин на пользу больных и раненых воинов Николай Иванович видел первый шаг к урав-нению их с мужчинами. Отстаивая в правя-щих кругах полноправие, он говорил, что на-стоящим образом понял значение женской работы во время Крымской кампании. Там Пирогов, по его словам, мог ежедневно убеж-даться, присматриваясь к «обдуманным суж-дениям и аккуратным действиям» сестёр, что «мужчины не умеют ни достаточно ценить, ни разумно употреблять природный такт и чувствительность женщин».
«Они должны занять место в обществе, бо-лее отвечающее их человеческому достоин-ству и их умственным способностям, -- заяв-лял знаменитый учёный. -- Женщина, если получит надлежащее образование и воспита-ние, может так же хорошо усвоить себе науч-ную, художественную и общественную куль-турность, как и мужчина. До сей поры мы со-вершенно игнорировали чудные дарования на-ших женщин».
Сёстры милосердия, по утверждению Пиро-гова, «не только уходом за ранеными, но и в управлении многих общественных учреждений доказали, что женщины более одарены спо-собностями, чем мужчины». Отстаивание Ни-колаем Ивановичем прав женщины в то время вызывало восхищение многих замечатель-ных русских писателей. Н. С. Лесков при-числял Пирогова за его настойчивую про-паганду равноправия женщин к тем немногим праведникам, ради которых, согласно легенде, прощаются грехи целых областей.
Николай Иванович придавал периоду 1854-- 1855 годов в жизни страны огромное значе-ние. «Не без чувства гордости вспоминаешь прожитое -- писал он, в 1865 году. -- Мы вза-правду имеем право гордиться, что стойко выдержали Крымскую войну; её нельзя сравнивать ни с какою другою».
Глава пятая
ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
В начале декабря 1855 года Пирогов вер-нулся в Петербург и вскоре закончил послед-ние препараты для «Ледяной анатомии». Мно-голетний исследовательский учёный труд был завершён. Можно было приступить к даль-нейшей научной работе. Но из Медико-хирургической академии Николай Иванович ушёл.
Много раз в печати появлялись упрёки по адресу Пирогова в том, что он оставил науч-но-преподавательскую деятельность. Объяс-няли его уход различно, между прочим -- утратой интереса к науке. Но это совершенно неверно.
Деятельность Пирогова в Крыму открыла новую эпоху в истории военно-медицинского дела. Осуществляя на фронте свои идеи в области военно-полевой хирургии, он хотел передать свой опыт всем, кому приходится иметь дело с больным и раненым воином. Надо было привести в порядок собранный в Крыму материал, согласовать мысли, возник-шие в последнюю войну, с впечатлениями, вы-несенными из кавказской поездки 1847 года, обработать всё это с учётом отдельных сооб-щений других деятелей военной медицины, дать сравнительно-исторический обзор меро-приятий по организации медицинской помощи на полях сражений.
Труд предстоял огромный. Для осуществле-ния его не было надобности производить экспериментальные исследования в анатомическом институте, не требовались также Даль-нейшие наблюдения у постели больного. Но было необходимо душевное спокойствие.
Кроме возможности служить родине облег-чением участи её защитников, Николая Ивано-вича, как он говорил, радовало в Крыму от-сутствие «удручающих жизнь, ум и сердце чиновничьих лиц, с которыми по воле и по неволе встречался ежедневно в Петербурге». Больше всего приходилось сталкиваться с этими лицами в Медико-хирургической акаде-мии. Хотелось уйти от них подальше. «По-нятно, -- говорил С. П. Боткин в юбилейной речи о Пирогове, -- что пребывание Николая Ивановича в Севастополе, Симферополе хотя и дало ему право встать рядом с нашими на-родными героями, но значительно увеличило число его непримиримых врагов и между людьми, власть имеющими, Николай Иванович, повидимому, сознавал, что продолжать слу-жбу в ведомстве военного министерства ему было неудобно».
Кафедру Пирогова в академии занял его ассистент, профессор П. Ю Неммерт. но он ни в каком отношении не мог заменить своею великого предшественника и учителя.
В литературе неоднократно возникал вопрос о школе Пирогова. В точном смысле слова такой школы и не было. Сам Николай Ивано-вич мог в «Дневнике старого врача» упомя-нуть в качестве своего ученика лишь одного деятеля русской медицинской науки -- извест-ного киевского профессора В. А. Караваева. Но и этого он мог назвать только потому, что Караваев, который, кстати сказать, былсверстником Пирогова, приехал в Юрьев в по-следние годы профессуры там Николая Ива-новича и писал докторскую диссертацию на предложенную им тему.
Некоторые слушатели Пирогова по Юрьев-скому университету занимали впоследствии видное положение в медицинском мире и в воспоминаниях о Николае Ивановиче с гордо-стью называли себя его учениками. Но ни один из них не был продолжателем дела Пирогова в прямом смысле слова.
Более чем двенадцатилетнее преподавание Николая Ивановича в Медико-хирургической академии отмечено в истории русской хирур-гии всего двумя-тремя крупными именами. Но и эти талантливые учёные могут быть названы учениками Пирогова главным образом потому, что они были слушателями его лекций, наблю-дали его операции.
Объяснение такому странному, на первый взгляд, и редкому в истории науки явлению заключается в особенностях характера гениаль-ного хирурга. Пирогов был сильной, волевой личностью. Он обладал не только светлым умом, гениальными способностями, безгранич-ным трудолюбием, но и пламенным темпера-ментом. Этому замечательному русскому учё-ному и выдающемуся человеку были свой-ственны обычные человеческие слабости. Це-леустремлённый и настойчивый, новатор науки, которому приходилось добиваться торжества своих идей путем упорной, порою жестокой борьбы, Николай Иванович выработал в себе черты властности, переходившей в деспотизм. Это отражалось на его характере. Нажитые при неустанном труде в плохой гигиенической обстановке тогдашнего анатомического инсти-тута болезни также оказывали своё влияние. С годами Пирогов становился всё более раз-дражительным, неуживчивым, нетерпимым к чужому мнению. Людям с крупной индивиду-альностью трудно было работать под его руко-водством.
И тем не менее влияние Пирогова на разви-тие русской и всей мировой научной медицины огромно. Все отечественные хирурги и ана-томы -- дореволюционные и советские, -- мно-гие выдающиеся зарубежные деятели военной медицины считают себя его учениками. По верному определению историка хирургии, «школа Пирогова-- вся русская хирургия». Великие заслуги Пирогова перед Родиной и человечеством живут и вечно будут жить в памяти благодарного потомства.
Возвращаясь из Крыма в Петербург, Нико-лай Иванович в пути и в самой столице только и слышал разговоры о необходимости перемен. Каждая группа, каждый класс населения ждали перемен в соответствии со своими ин-тересами, по своему пониманию.
Крестьяне изнемогали под бременем крепо-стнической эксплуатации. Случаи жестоких расправ с помещиками превратились в быто-вое явление. Восстания крестьян и волнения среди рабочих принимали стихийный характер. Грозные признаки надвигающихся бурь устра-шали многих.
Правительство жестоко подавляло восстания вооруженной силой, сурово расправлялось с рабочими. Тем не менее оно «после пораженияв крымской войне увидело полную невозмож-ность сохранения крепостных порядков». «Крымская война показала гнилость и бесси-лие крепостной России».
Прежде чем проводить реформы, хотели успокоить общественное мнение. Чтобы дока-зать искренность желания отменить крепост-ные порядки, решили ввести в состав высшей администрации лицо, не принадлежащее к бю-рократии. В правительственных кругах остано-вились на Пирогове, как на человеке, наиболее подходящем для намеченной цели.
Философские трактаты Николая Ивановича, написанные им в начале пятидесятых годов, еще тогда распространялись в списках и усердно читались в широких кругах общества. По возвращении Пирогова из Крыма его убе-дили опубликовать один из своих трактатов в журнале «Морской сборник». Это было из-дание, сравнительно свободное от воздействия полицейской цензуры. Оно состояло в непосред-ственном ведении царского брата, великого князя Константина Николаевича, официально возглавлявшего морское министерство и счи-тавшегося в обществе главой либеральной партии. В «Морском сборнике» печатались статьи по вопросам, волновавшим всё тогдаш-нее общество. В другом издании такие статья не пропустила бы цензура, а из «Морского сборника» их могли беспрепятственно перепе-чатывать, полностью или в извлечениях, все другие журналы и газеты.
В июльской книжке «Морского сборника» за 1856 год появилась за подписью Пирогова статья под названием «Вопросы жизни».
Это был один из упомянутых выше тракта-тов 1850 года, приспособленный автором для печати. Изложенные в этой статье мысли о воспитании привлекли всеобщее внимание. Сам эпиграф статьи Пирогова: «К чему вы готовите вашего сына? -- Быть человеком!» -- до известной степени соответствовал педаго-гическим идеалам лучшей части тогдашнего общества, унаследованным от проповедей Белинского и Герцена пропагандировавшимся Чернышевским и Добролюбовым.
Расплывчатость статьи Пирогова, туман-ность ее давали возможность каждому вос-пользоваться ею для изложения своих взглядов на устройство общества в ту пору всеобщего стремления к переустройству и обновлению. Мысли самого популярного после Крымской войны человека, гениального хирурга и знаме-нитого учёного, о воспитании получили боль-шое распространение.
Статья Пирогова привлекла внимание обще-ства резким обличением старой системы вос-питания, требованием воспитывать людей с честными убеждениями, которые может выра-ботать только тот кто «приучен с первых лет жизни любить искренно правду, стоять за неё горой и быть непринуждённо откровенным как с наставником, так и с сверстниками». Наряду с такими высказываниями в очерке были ми-стические рассуждения об уповании в промы-сел и т. п. Ради этих и других подобных 6т-ступлений правящие круги простили Николаю Ивановичу рискованное, с их точки зрения, требование доставить молодёжи воспитанием «все способы и всю энергию выдерживать не-равный бой с обстоятельствами жизни».
Одним из первых откликнулся на «Вопросы жизни» Н. Г. Чернышевский (в августовской книжке «Современника»). Изложив ту часть статьи Пирогова, где говорится о вреде спе-циальных знаний без общего развития, вождь крестьянской демократии писал: «Кто и не хотел бы, должен согласиться, что тут всё -- чистая правда, -- правда очень серьёзная и за-нимательная, не менее лучшего поэтического вымысла». Чернышевский призывал читателей поверить Пирогову в вопросе, относительно которого их мнения сходились: «Если он, слава наших специалистов, говорит, что спе-циализм обманчив, вреден и для общества, и для самого обрекаемого на специализм, когда не основан на общем образовании, -- кто у нас может сказать: «я лучший судья в этом деле, нежели г. Пирогов».
Сочувственные отзывы о статье Пирогова появились во всех тогдашних русских журна-лах и газетах.
Взгляд Пирогова, высказанный в этой и в других позднейших статьях на дело просве-щения, был проникнут либеральными иллю-зиями того времени.
Кружок Константина Николаевича выдвинул популярного хирурга на пост руководителя просвещения. Предлагали царю назначить Пи-рогова сперва товарищем министра, а затем министром. Но царь не любил Пирогова. Еще наследником престола, он вслед за Булгари-
ным громко называл знаменитого профессора в присутствии высшего офицерства живодё-ром. Царя раздражало нарушение Пироговым придворных правил поведения при разговоре с «высочайшими» особами. Сохранился яркий рассказ об одном из таких случаев. Сообщая М. П. Погодину о возвращении Александра II из поездки на театр войны в 1855 году, П. С. Савельев писал: «Государь встретил... Пирогова, который совершенно откровенно высказал правду о воровстве в Севастополе. Государь не верил, выходил из себя и гово-рил: «неправда, не может быть!» и возвышал голос. А Пирогов, также возвысив голос, отвечал: «правда, государь, когда я сам это видел!».
Царю твердили, что включение Пирогова в состав правительства поможет успокоению общества. Но Александр ІІ не хотел назначать его ни министром, ни товарищем министра. Ведь в таком случае пришлось бы встречать этого неприятного человека довольно часто. Наконец, император согласился назначить Пи-рогова на высшую должность по ведомству просвещения в провинции.
Общественный подъём, охвативший русскую интеллигенцию после войны, увлёк также и Пирогова. Ему казалось, что он принесёт родине больше пользы в должности админи-стратора просвещения, чем в качестве препо-давателя анатомии.
В сентябре 1856 года царь подписал имея-вой указ сенату о назначении Пирогова попе-чителем Одесского округа. При этом из правя-щих кругов распространялись в обществе слухи о скором переходе популярного профес-сора на пост министра народного просвещения.
Пирогов развил в Одессе кипучую разно-стороннюю деятельность. Он часто объезжал все губернии округа (Херсонскую, Тавриче-скую, Бессарабскую, Екатеринославскую, Об-ласть войска Донского). Останавливался в самых маленьких захолустных местечках. Из-бегал торжественных встреч. Располагался на ночлег у бедняков-учителей, ложась рядом с ними на полу и беседуя в долгие ночные часы на тему о воспитании. Во время уроков запро-сто являлся Николай Иванович в школы и гимназии, усаживался на скамьи рядом с уче-никами, присматриваясь к ходу преподавания и давая указания неопытным учителям.
Много внимания уделял Пирогов низшей школе, которая выпускала детей прямо в жизнь с чрезвычайно ограниченной подготов-кой. Он заботился об учреждении педагогиче-ской семинарии для подготовки хороших учи-телей низшей школы. Как правильно отметил один из биографов Пирогова, он распахнул двери в затхлые подвалы дореформенной школы. Туда ворвался тёплый луч солнца, вошла струя свежего воздуха, её охватил шум жизни.
Много сделал Пирогов для создания на юге либеральной прессы. Он передал состоявшую в ведении попечителя округа газету «Одесский вестник» двум либеральным профессорам ли-цея нечто среднее между гимназией и универ-ситетом). Сам поместил в ней несколько боль-ших статей на педагогические темы. Статьи перелечатывались большинством тогдашних русских журналов и газет. Их читали все учи. теля, принимали высказывания Николая Ива-новича к руководству.
Первое врёмя представитель высшей власти в крае, генерал-губернатор граф А. Г. Строга-нов, относился к деятельности Пирогова спо-койно. Но, когда попечитель передал газету профессорам, генерал-губернатор насторо-жился. Программная статья самою Пирогова не понравилась графу Строганову. Начальник учебного округа заявлял в «Одесским вест-нике», что газета должна прислушиваться к мнению публики. Пирогов писал о необходимо-сти равноправия для всего многонациональ-ного населения Новороссии: " Вспомните, что «Одесский вестник» может попасть в руки и великорусса, и малороссиянина, и молдавана, и грека, и еврея». Нельзя также потакать низ-менным вкусам толпы или проявлять нацио-нальный шовинизм: «истинный талант и истин-ное искусство привлекает, не спускаясь».
Генерал-губерн и т.д.................


Перейти к полному тексту работы



Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.