На бирже курсовых и дипломных проектов можно найти образцы готовых работ или получить помощь в написании уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ, диссертаций, рефератов. Так же вы мажете самостоятельно повысить уникальность своей работы для прохождения проверки на плагиат всего за несколько минут.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Повышение уникальности

Предлагаем нашим посетителям воспользоваться бесплатным программным обеспечением «StudentHelp», которое позволит вам всего за несколько минут, выполнить повышение уникальности любого файла в формате MS Word. После такого повышения уникальности, ваша работа легко пройдете проверку в системах антиплагиат вуз, antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru. Программа «StudentHelp» работает по уникальной технологии и при повышении уникальности не вставляет в текст скрытых символов, и даже если препод скопирует текст в блокнот – не увидит ни каких отличий от текста в Word файле.

Результат поиска


Наименование:


Реферат Закономерности революционного процесса, логика развития революций, причины их непредсказуемости и пределы радикальности возможных изменений. Власть и безвластие умеренных, поисках денег и коалиций радикалами, термидор и механизмы завершения революции.

Информация:

Тип работы: Реферат. Предмет: Политология. Добавлен: . Страниц: 4. Уникальность по antiplagiat.ru: --.

Описание (план):


5
Политический аспект революционного процесса
Оглавление
1. Закономерности революционного процесса
2. Власть и безвластие умеренных
3. Радикалы в поисках денег и коалиций
4. Термидор и механизмы завершения революции
Литература
1. Закономерности революционного процесса
Если причины и, в какой-то мере, результаты революционных потрясений привлекают внимание специалистов по теории революции, то сам ее ход обычно остается на долю историков, не включаясь в рамки теоретического анализа. Исключение составляет схема революционного процесса, разработанная школой «естественных историков». Наиболее известной работой, посвященной этой проблематике, до сих пор остается книга Крейна Бринтона «Анатомия революции», написанная в 1930-е годы. На основе анализа четырех революций -- английской, французской, российской 1917 года и американской войны за независимость -- он предложил концепцию стадий революционного процесса. К. Бринтон выделил: первые стадии революции, непосредственно связанные с падением старого режима, период власти умеренных, «царство террора и добродетели» и, наконец, термидор. В дальнейшем эти категории вошли в лексикон специалистов и, с некоторыми модификациями, -- использовались для описания более широкого круга революций.
Для многих исследователей схема Бринтона послужила отправным пунктом анализа, в том числе и таких явлений, как «революции сверху» и прерванные революции, которые сам Бринтон не включал в число объектов своего исследования. При этом первые стадии революции как правило не выделяли в качестве самостоятельных ее этапов, и схема Бринтона трансформировалась в трехчастную формулу: умеренные -- радикалы -- термидор. Критика такого подхода обычно основывалась на том, что эта схема абсолютизирует опыт Французской революции. Однако другие варианты, предлагавшиеся некоторыми специалистами по теории революции, не получили широкого распространения и остались за рамками основного направления исследований.
Более четко сферу использования схемы К. Бринтона определил С. Хантингтон, который выделил два типа революционных процессов -- западные и восточные. «В «западной» модели политические институты старого режима разрушаются, что влечет за собой мобилизацию и вовлечение в политику новых групп и последующее создание новых политических институтов. «Восточная» революция, напротив, начинается с мобилизации в политику новых групп и создания новых политических институтов, а заканчивается насильственным свержением политических институтов старого режима». К западным революциям можно отнести английскую, французскую, российскую 1917 года, мексиканскую, первые стадии китайской, а из более поздних -- иранскую. Именно к ним в первую очередь применима схема К. Бринтона. «В целом, последовательность переходов от одной фазы к другой в западной модели революции гораздо более отчетлива, чем в восточной». Однако и здесь могут возникать определенные модификации, вызываемые, например, активным внешним вмешательством в ход революционного процесса, как это было в Мексике со стороны США.
Что же касается «чистых» случаев западных революций, то, как нам представляется, здесь подход К. Бринтона в целом достаточно адекватно описывает течение революционных процессов. Его основная слабость -- не в том, что он навязывает закономерности французской революции более широкому кругу явлений. Проблем а -- в самой методологии, использовавшейся им и другими «естественными историками». Задача, которую они перед собой ставили, заключалась, скорее, в описании «симптомов болезни», чем в анализе причин того, почему революции движутся столь схожими путями. Однако любая схема, пока она лишь описывает явления и не вскрывает их причины, всегда уязвима для критики. Поэтому для анализа того, насколько универсален ход революционного процесса, и для определения траектории «революционной кривой» необходимо выйти за рамки набора примеров и приступить к поиску причин рассматриваемых явлений.
Но решение этой задачи важно не только для подтверждения либо опровержения одной отдельно взятой концепции. Вопрос о закономерностях развития революции выводит нас на глобальную проблему -- о связи до- и послереволюционного состояния общества. Эта проблема как составная часть вопроси о прерывности и непрерывности исторического процесса, в отличие от хода революции как такового, всегда находилась в центре внимания общественных наук. И здесь представлен весь спектр возможных позиций -- от трактовки революций как полного разрыва с прошлым до диаметрально противоположных представлений о том, что революция ничего принципиально не способна изменить в ходе исторического разви-тия. Между тем без рассмотрения логики революционных процессов нельзя вскрыть причинно-следственные связи -- все опять сведется к описанию событий, к набору иллюстраций и в конечном счете к совокупности примеров сходства и различия до- и послереволюционной политики властей.
Таким образом, анализ хода революционного процесса в данной работе преследует две цели. Во-первых, раскрыть логику развития революции, вскрыть причины схожести «революционной кривой» для событий, происходивших в разное время и при разных обстоятельствах. Во-вторых, продемонстрировать связь логики революционного процесса с результатами революции, позволяющую понять как причины их непредсказуемости, так и пределы радикальности возможных изменений. Однако, прежде чем приступить к решению этих задач, необходимо остановиться на нескольких наиболее типичных предрассудках, свойственных пониманию революционного процесса и препятствующих его адекватному восприятию.
Первый из подобных предрассудков связан с трактовкой характера социальных сил, участвующих в революционном процессе. Подход многих исследователей к этому вопросу до сих пор испытывает сильное влияние марксистской традиции, в рамках которой революция понимается как высшая форма классовой борьбы. Соответственно, основные силы, участвующие в революции, рассматриваются в предельно агрегированном виде -- как общественные классы. Принято анализировать интересы и действия аристократии, буржуазии, крестьянства, рабочего класса и т.п. Между тем, для такого подхода нет серьезных фактологических оснований. Общество входит в революцию фрагментированным, раздробленным на мелкие группы, которые не способны найти устойчивую базу для объединения. Таким образом, исходным элементом социальной структуры оказывается единица гораздо более дробная, нежели класс. В ходе революции подобная фрагментация сохраняется, хотя конфигурация групп и их интересы могут неоднократно меняться. Это напрямую связано с разнообразным и резким, зачастую непредсказуемым воздействием революционного процесса на экономическое и социальное положение социальных групп и слоев.
В отличие от агрегированного классового анализа, трактовка, учитывающаяся фрагментацию общества, дает возможность объяснить динамику революционного процесса. Ход революции определяется процессами неустойчивого объединения и последующего распада и перегруппировки прореволюционных коалиций, не скрепленных внутренним единством интересов и объединяющихся под воздействием внешних, преходящих обстоятельств. Распад подобных коалиций означает смену находящегося у власти режима. Появление социальных, в первую очередь элитных групп, имеющих устойчивые интересы, укорененные в новой, порожденной революцией структуре собственности, означает окончание революционного процесса.
Еще один распространенный стереотип связан с мотивами, которыми руководствуется в своей деятельности революционное правительство. Многие преувеличивают роль идеологии как фактора, определяющего практические действия революционеров, особенно на радикальной фазе. Действительно, на первый взгляд, чуть ли ни все радикальные преобразования имели своим непосредственным источником те или иные идеологические доктрины. Однако при более внимательном анализе становится ясно, что функционирование революционных правительств определяется гораздо более сложным комплексом причин, а революционные силы, которые кажутся самыми идеологически детерминированными, как раз и оказываются самыми прагматичными.
Основным фактором, определяющим логику деятельности революционного правительства, являются не только, а часто и не столько, концептуальные представления о принципах эффективного и справедливого устройства общественной жизни, сколько практическая необходимость укреплять революционную власть, когда у нее нет устойчивой социальной базы, а экономика испытывает естественные для революционного процесса трудности. Для укрепления власти требуются усилия в двух направлениях. С одной стороны, это поиск источников финансирования революции, или, другими словами, финансовой базы революционного правительства. С другой стороны, это поддержание социальной базы, определение композиции и методов формирования и сохранения прореволюционных коалиций, на неустойчивость которых мы указывали выше. Чтобы выжить, революционные власти должны решать эти две противоречивые, но одинаково насущные задачи. Именно потребность в деньгах и в политической поддержке в решающей мере определяет действия правительства по конкретным вопросам, в том числе продовольственному, военному, аграрному и др.
Кроме того, по мере нарастания числа революций в истории человечества, опыт революционных преобразований сам становится значимым фактором практической политики. Стремление не повторять ошибок, которые приводили в прошлом к падению революционных правительств, часто оказывается более существенной детерминантой в принятии решений, чем сохранение чистоты идеологических принципов.
Даже столь беглый перечень основных факторов, влияющих на ход революции, демонстрирует принципиальную роль экономических процессов в формировании траектории «революционной кривой». Финансовый, а затем и более широкий экономический кризис сопровождает революцию на всем ее пути и выступает важнейшей детерминантой деятельности революционного правительства. Воздействие экономических сдвигов на положение различных слоев и групп в решающей степени предопределяет конфигурацию проре-волюционных коалиций. Наконец, революционный процесс подходит к завершению лишь тогда, когда в результате перераспределения собственности и экономической власти в обществе смогут сформироваться новые элитные группы. В целом само сходство протекания революционных процессов в разные времена и в различных странах во многом определяется общностью экономического цикла революций.
Тем не менее, экономическим вопросам в данном разделе не будет уделено особого внимания. Неразработанность этих вопросов в теории революции, необходимость масштабного анализа исторического опыта для доказательства самого тезиса о существовании революционного экономического цикла побудили нас специально рассмотреть эти вопросы. Здесь же мы будем затрагивать их лишь мельком и только в тех случаях, когда без них анализ политических и социальных аспектов революционного процесса будет невозможен.
2. Власть и безвластие умеренных
Первая стадия революции, которую традиционно связывают с приходом к власти революционного правительства, -- это власть умеренных. Однако уже в трактовке этой стадии у К. Бринтона можно заметить, что она имеет сложную внутреннюю структуру и включает в себя несколько совершенно различных по своему характеру этапов: начиная с момента всеобщего единства, названного Бринтоном «медовый месяц» (и формально отнесенного им к первым стадиям революции до наступления власти умеренных), и кончая ситуацией двоевластия, которая также в полной мере не может быть отнесена к власти умеренных, поскольку в этот период они вынуждены делить ее с радикальными силами. Наша задача состоит в том, чтобы объяснить, каким образом и по каким причинам происходит столь решительное изменение ситуации -- от торжества умеренных к их падению и радикализации революционного процесса.
Первоначальный момент всеобщего единства, который наступает после победы первого революционного натиска, обычно не привлекает особого внимания исследователей, более озабоченных дальнейшими перипетиями революционной борьбы. Мимолетный характер этого единства не вызывает сомнения, поскольку участники борьбы объединены лишь недовольством старым режимом и кратковременным взлетом революционного энтузиазма, но имеют совершенно разные позитивные программы. Бринтон не без сарказма описывает этот период: «...Партия революции победила. Мутные воды сомнений, дебатов и агитации мгновенно очищаются. Революция, едва начавшись, кажется завершенной. В Англии после того, как Долгий парламент избавился от Стратфорда и вырвал уступки у Короля; в Америке после Конкорда и Банкер Хилла, этой величайшей моральной победы; во Франции после падения Бастилии; в России после отречения царя -- наступает короткий период радости и надежд, иллюзорный, но восхитительный медовый месяц этой несовместимой пары, Реального и Идеального».
Однако недооценивать значение этого периода было бы неправильно. Будучи по своей природе мимолетным и преходящим, он оставляет после себя иллюзии, которые живут несравнимо дольше его самого и серьезно влияют на всю политику умеренных. Поскольку при первом натиске революционных сил старый режим рассыпается как карточный домик, создается впечатление, что у него не оставалось никаких внутренних ресурсов, никакой серьезной опоры. Кроме того, широкое единство по вопросу о невозможности сохранения старых порядков умеренные ошибочно принимают за объединение вокруг конечных целей борьбы, а патриотический подъем рассматривают как долговременный фактор, на который можно опираться в реальной политике. Иллюзия безграничного кредита доверия в сочетании с уверенностью в наличии широкой коалиции революционных сил, готовых поддержать масштабные преобразования, а также существование еще достаточно работоспособного и, как правило, лояльного государственного аппарата -- все это создает у новой власти ощущение собственной всесильности. Что бы ни происходило в реальности, умеренные на протяжении всего отпущенного им срока так и не могут избавиться от подобного рода иллюзий. Понятно, что это существенно снижает способность власти адекватно реагировать на возникающие проблемы.
Еще один фактор, ограничивающий свободу маневра умеренных, -- их жесткая приверженность определенной программе общественного переустройства. С этой точки зрения они оказываются гораздо более индоктринированными, чем следующие за ними радикалы. Программа умеренных формируется еще в предреволюционный период, обычно она основывается на наиболее передовых религиозных и философских идеях, сформировавшихся в условиях старого режима, и освящена авторитетом видных мыслителей своего времени. Она вбирает в себя опыт других стран, более адекватно реагирующих на «вызовы времени». И, наконец, в той или иной форме в ней присутствует экономическая доктрина.
Программа умеренных как воплощение духа эпохи пользуется в предреволюционный период широкой общественной поддержкой. Попытки ее реализации наиболее прогрессивными деятелями в условиях старого режима, которые из-за противодействия консерваторов обычно заканчивались неудачей, еще более укрепляют в обществе уверенность в безальтернативное нового курса. Казалось бы, все это буквально обрекает программу умеренных на успех. Однако результат ее практической реализации оказывается диаметрально противоположным.
Дело в том, что программа обновления, выработанная при старом режиме и не предназначенная в его условиях для немедленного практического воплощения, обладает рядом специфических особенностей, делающих ее принципиально нереализуемой, особенно и рамках революционного общества. Во-первых, эта программа носит явно выраженный нормативный характер, то есть описывает желательное с точки зрения передовых идей состояние общества, но оказывается весьма туманной, как только речь заходит о конкретных механизмах достижения поставленных целей. Во-вторых, она в полной мере несет в себе комплекс ограничений и предрассудков, характерных для прежнего режима, пытаясь так или иначе совместить в себе все лучшее, что есть в старой системе, с новыми веяниями времени. Наконец, в-третьих, она не ориентирована на интересы конкретных социальных сил, но стремится воплотить в себе некие абстрактные общие цели, отражающие представления о справедливом, правильном, идеальном общественном устройстве, и потому способные получить поддержку всех или почти всех.
Сопровождающееся широким единством социальных сил начало революции создает представление о возможности быстро и легко достичь того нормативного состояния общества, которое вытекает из имеющейся программы -- и это определяет действия умеренных после прихода к власти. В итоге новый режим, еще не обремененный грузом ошибок прошлого и имеющий достаточно широкое поле для маневра, занят тем, что стремится достичь утопичных целей негодными средствами, опираясь на иллюзорных сторонников. С вполне предсказуемыми результатами. Достаточно вспомнить, как в начале революций -- 1789 года во Франции и 1917 года в России -- решались самые острые проблемы, оставшиеся в наследство от старого режима. Для Франции это было преодоление финансового кризиса, для России -- вопросы мира и хлеба. Основные черты политики умеренных в обоих случаях обнаруживают поразительное сходство.
Во-первых, это склонность к принятию решений преимущественно стратегического, долгосрочного характера. Явно или неявно предполагается, что осуществление программы стратегических мер само по себе способно привести к общей стабилизации ситуации, преодолеть те конкретные экономические и политические трудности, которые обусловили политический кризис и приход нового правительства к власти. «Дело теперь идет не о комбинации мелких ресурсов фиска и ажиотажа, -- отмечал Монтескье, председатель финансового комитета Национального собрания Франции, -- эти таланты, издавна столь рекомендованные и расхваливаемые, не будут иметь успеха среди нас... Нам нужен теперь всеобъемлющий план, план финансового возрождения». Точно так же, в соответствии со стратегическими задачами, осмысливаемыми «подлинно народной властью», собиралось решать текущие проблемы функционирования предприятий и продовольственного снабжения Временное правительство России. В этом отношении весьма характерно заявление В. Громана, ответственного в то время за распределение потребительских товаров в Петрограде: «Я не распределю ни единой пары ботинок, покуда все народное хозяйство не будет регулироваться по плану». В результате власть оказывается неспособной осуществить те неотложные меры, которые необходимы для преодоления кризиса.
Во-вторых, это стремление опираться в политике не на реальные интересы, а на революционный энтузиазм и патриотизм. Вот как Национальное собрание Франции решало после победы революции неотложные проблемы финансовой стабилизации в стране. В принципе, к услугам депутатов была уже разработанная физиократами весьма последовательная экономическая доктрина, существенным элементом которой был перенос всей тяжести налогообложения на земельную собственность. Однако, столкнувшись с трудностями практической реализации этого подхода, власти отложили его проведение в жизнь на неопределенное будущее. Пока же принцип равного для всех сословий налогообложения был трансформирован в принцип отказа от налогообложения вообще. 17 июня 1789 года все налоги были объявлены незаконными, а в 1791 году Учредитель нос собрание и вовсе отменило их (за исключением земельного). Пламен налогов власти предложили «единовременное патриотическое обложение каждого гражданина в размере 1/4 его доходов, исчисляемых на основе добровольного и не подлежащего проверке заявления». Финансовый эффект подобных решений был вполне очевиден. Весьма схожими принципами в своих попытках решить вопросы продовольственного снабжения руководствовалось и Временное правительство. Апеллируя к революционной сознательности народа, власть предлагала различные варианты самообложения крестьян или разверстки, размеры которой определяли бы органы местного самоуправления вместе со специально выбираемыми (самыми «ответственными», «уважаемыми», «работящими») местными жителями. Чтобы в условиях растущей инфляции стимулировать деревню продавать хлеб, правительственные экономисты предлагали крестьянам сдавать зерно в обмен на некие бумаги, справедливая цена (курс) которых будет определена позднее, после стабилизации экономической ситуации в стране.
В-третьих, это явная переоценка умеренными своих возможностей эффективно использовать, благодаря поддержке народа, те инструменты, которые не работали либо давали отрицательные результаты в условиях старого режима. В 1789 году, созывая Генеральные Штаты, Людовик XVI назначил фактическим руководителем правительства авторитетного и популярного финансиста Неккера, который за несколько лет до этого был уволен в отставку за попытку провести существенные преобразования финансовой системы. Пытаясь изыскать в первые месяцы революции финансовые ресурсы для ноной власти, Неккер при поддержке Национального собрания пошел по естественному для финансовой администрации старого режима пути -- выпустил новые государственные займы. Бюджетная эффективность таких займов накануне революции была уже исключительно низка. Однако традиционность метода в сознании новых властей сочеталась с новизной ожиданий -- и министр, и новоизбранные депутаты теперь рассчитывали на патриотизм и революционный дух населения, которое в новых условиях должно было изменить свое отношение к власти и дать ей деньги. Ожидания Неккера и депута, понятно, не оправдались: собрать удалось менее 10 процентов от запланированного. Точно так же Временное правительство, вводя В стране в соответствии с распространенными в то время взглядами Об эффективности государственного монополизма хлебную монополию, осознавало безуспешность попыток ее использования при царской администрации. Однако оно было уверено, что в новых условиях последствия будут совершенно иными. Сталкиваясь с ростом социальной напряженности и активным противодействием подобным мерам со стороны крестьянства, политики и пропагандисты того времени не шли дальше рассуждений типа: «Где причины... беды? Причин много, но самая большая причина лежит в нас самих... Интересы государства -- ведь это теперь наши интересы. Ведь правительство теперь не чужое, а свое, народное».
Тем временем единство сил, составляющих социальную базу умеренных, становится все более иллюзорным. Два процесса активно протекают в этот период. С одной стороны, происходит быстрая структуризация революционного общества, его дифференциация в соответствии с интересами входивших в исходный блок социальных сил. С другой стороны, идет радикализация интересов участников революции, отчетливо формируется два противоположных полюса, к которым тяготеют недавно еще единые социальные группировки. Эти центры можно условно назвать «партией конца революции» и «партией радикализации революции».
Применительно к английской революции эти процессы хорошо иллюстрируются изменением соотношения социальных сил в парламенте в 1641-1648 годах. Как отмечает К. Хилл, наибольшее единство в Долгом парламенте наблюдалось в момент вынесения обвинительного вердикта по делу Страффорда в мае 1641 года, когда против проголосовало только 59 человек. Шесть месяцев спустя уже 148 парламентариев выступили против Великой ремонстрации7. А в ходе гражданской войны 236 человек в той или иной степени связали себя с роялистской партией (из них примерно 100 человек имели поместья в районах, контролировавшихся королевской армией) (Hill, 1962, р. 111). Д. Андердаун более подробно анализирует перегруппировку сил среди тех членов парламента, которые вступили в войну с королем. По его мнению, в 1642-1645 годах в парламенте существовали три основные группы: «партия мира», желавшая соглашения с королем почти на любых условиях; «партия войны», стремившаяся к полному поражению короля и глубокой реформации церкви и государства; и «средняя группа», которая хотела мира, но требовала дальнейших уступок со стороны Карла в области парламентского контроля над вооруженными силами и назначением министров. Каждая из этих «партий» насчитывала примерно 30 приверженцев, основную же массу парламентариев составляли «независимые», в целом поддерживавшие «среднюю группу», которой в этот период удалось превратить свои цели в цели всей парламентской партии. В 1644-1645 годах в Долгом парламенте сложились партии пресвитериан и индепендентов. Первая возникла на основе «партии мира» к которой примкнули отдельные члены «средней группы», все противники армии «нового образца» и осуществлявших власть на местах парламентских комитетов, все сторонники скорейшего соглашения с королем на выгодных для него условиях. Вторая была в сущности союзом между средней группой и радикалами и имела прочные связи с армейским руководством. Д. Андердаун подчеркивал, что критерии разделения между этими двумя партиями были не столько религиозными, сколько политическими, проводя различие между «религиозными» и «политическими» пресвитерианами, а также «религиозными» и «политическими» индепендентами. Пока союз со «средней группой» сохранялся, индепенденты могли успешно сдерживать и пресвитериан, и радикалов. Но с весны 1647 года начинают обостряться разногласия между верхушкой армии, радикализировавшейся под давлением снизу, и «средней группой», сдвигавшейся вправо. К осени эти разногласия обостряются, а к весне 1648 года наступает полный разрыв.
Во Франции сложившаяся на начальном этапе революции широкая коалиция социальных сил дала первые трещины еще в сентябре 1789 г., когда от нее откололась небольшая группа прежних революционеров, в первую очередь включавшая в себя представителей либерального дворянства, которые были обеспокоены общим ходом революции и, в частности, насильственными действиями. «Что объединяло этих, как их стали называть, «монархьяров» (Monarchiens), так это желание положить конец Революции». С этого момента размежевание все больше набирало обороты. В начале 1790 года один из самых известных деятелей революции, граф Мирабо, устанавливает активные контакты с королевским двором и фактически становится тайным советником короля. Весной -- летом 1791 года к остановке революции призывает так назь.заемый триумвират -- влиятельная группа умеренных политиков, члены которой настойчиво проводят мысль о недопустимости ее дальнейшего углубления. Обострение вопроса о судьбе монархии и расстрел революционной властью демонстрации парижан на Марсовом поле вызвали новый кризис в среде революционеров, который в июле 1791 года привел к расколу Якобинского клуба -- организации, первоначально объединявшей широкий круг противников абсолютизма. Часть его умеренных членов покинула клуб и основала новую организацию, получившую название Клуб фейянов. Параллельно нарастали и консервативные тенденции в деятельности властей: в сентябре 1791 года, после того как Людовик XVI поклялся в верности Конституции, Законодательное собрание провозгласило конец революции. Однако этот вывод оказался явно преждевременным -- усиление консервативных веяний вызывало все большее недовольство левых сил. Размежевание продолжалось, воплотившись в противостоянии Горы и Жиронды в Законодательном собрании и Конвенте. Одновременно все большую роль в ходе революции приобретала самоорганизация радикальной парижской бедноты: с августа 1792 года Коммуна Парижа фактически становится самостоятельным центром власти. А в противовес этому в то же время консолидируется и активизируется внешняя и внутренняя контрреволюция.
Не менее, а зачастую значительно более сложные процессы перегруппировки сил, усиливающегося размежевания, поляризации характерны и для других революций. Рассмотрим причины, которые дают импульс этим процессам.
Во-первых, интересы участников любой коалиции рано или поздно неизбежно расходятся. Это обусловлено искусственностью исходного единства, построенного не на позитивной, а на негативной программе. Как только основная задача, объединившая различные силы, а именно свержение старого строя, оказывается достигнутой, база для объединения исчезает. Эта мысль достаточно банальна и часто встречается в литературе, посвященной различным революциям. Кроме того, процесс структуризации неизбежно ускоряется деятельностью раннего революционного правительства, которое, формально провозглашая политику в общих интересах, на деле весьма по-разному воздействует на положение различных слоев и групп. Интересы одних быстро реализуются, для них революция фактически уже завершена. Для других же революция только начинается -- особенно для тех, кто, принимая активное участие в низвержении старого режима, вдруг обнаруживает, что их положение по ряду позиций существенно ухудшилось. «Манифест бешеных», представленный в Конвент уже после победы якобинцев, четко выражает эти настроения: «Богатые уже четыре года пользуются выгодами революции; торговая аристократия, более ужасная, чем аристократия знати, угнетает нас, и мы не видим конца их вымогательствам...». Особую роль начинают играть и сторонники прежнего режима, которые, после первоначального шока, постепенно консолидируются и приступают к активным действиям.
Во-вторых, в ходе революции обостряются экономические проблемы. Это связано и с тяжелым финансово-экономическим наследием, оставшимся от старого режима, и с объективными сложностями приспособления экономики к новым экономическим регуляторам и новой структуре спроса, и с ошибками самого правительства умеренных. Ухудшение экономических условий происходит разными темпами в различных революциях. Там, где умеренные оказываются способными на определенный период стабилизировать ситуацию, их положение на время укрепляется. В противном случае они быстро сходят с исторической арены. Напомним, что во Франции правление умеренных продолжалась несколько лет, в России же 1917 года -- лишь несколько месяцев.
В-третьих, на фоне перегруппировки и размежевания политических сил происходит общая радикализация масс. Иллюстрацией этого процесса может быть, например, резкое возрастание роли большевистской партии в России: с февраля по октябрь 1917 года, когда ее численность увеличилась с 25 до 300 тысяч человек. В чем причины подобной радикализации?
Первоначальный период революции сопровождается крайне высоким уровнем ожиданий быстрого улучшения общей ситуации в стране, торжества социальной справедливости, экономического процветания. Контраст этих ожиданий с действительностью оказывается разительным -- ухудшение экономического положения, несправедливое, по мнению многих, распределение «завоеваний революции». Расхождение между ожидаемым и действительным, которое в теории революции называют «относительные лишения» (relative deprivation), считается важнейшей предпосылкой массового на-силия. Нам представляется, что на первом этапе революции данный фактор играет принципиальную роль в радикализации масс. Даже если проблемы, которые объективно ухудшают общую ситуацию, не имеют никакого отношения к революционному процессу и связаны, например, с неурожаем либо тяготами войны, вину все равно возлагают на революционное правительство. И на смену всеобщему энтузиазму приходит нарастающее разочарование. Все более активно циркулирующие слухи о надвигающемся голоде и холоде, все громче звучащие слова «раньше было лучше» являются вполне адекватным индикатором приближающегося падения умеренных.
Совокупность всех этих процессов порождает ситуацию, которую К. Бринтон характеризует как двоевластие: «...когда первая стадия революции завершена, борьба между умеренными и радикалами превращается в борьбу между двумя соперничающими государственными машинами». Нам представляется, что это не совсем верно. Фактически умеренные испытывают противодействие с двух сторон -- и справа, и слева; и со стороны тех, кто требует углубления революции, и со стороны тех, кто считает, что революция дала слишком много воли народу и пора уже навести порядок. Центристская, средняя линия, которая еще недавно, казалось, устраивала всех и могла примирить все интересы, вдруг оказывается не устраивающей никого. Базовые ценности демократии и свободы быстро теряют поддержку, ассоциируясь с нерешительностью и мягкотелостью. А «самое популярное правительство» внезапно становится самым непопулярным, ответственным за углубление кризиса и потому лишенным всякой поддержки.
Осознавая, что социальная база неуклонно размывается, власть умеренных начинает метаться. Опасаясь усиления радикальных настроений и потери контроля за движением низов, она идет на силовое подавление тех, кто выступает за углубление революционных преобразований. История знает тому яркие примеры: расстрел мирной демонстрации парижан на Марсовом поле в июле 1791 года, июльский расстрел 1917 года в Петрограде. Одновременно усиливаются настроения в пользу компромисса со старым режимом, даже ценой существенных уступок. Умеренные, неспособные полностью порвать с теми принципами и ценностями, ради которых, по их представлениям, совершалась революция, и с программой, предполагавшей соединение всего лучшего из старого и из нового, оказываются неготовы пойти на установление жесткой диктатуры. Очень показательна в этом отношении жалоба главы Временного правительства А.Ф. Керенского: «Мне трудно, потому что я борюсь с большевиками левыми и с большевиками правыми, а от меня требуют, чтобы я опирался на тех или других... Я хочу идти посередине, а мне не помогают». Так же были растеряны и военоначальники английской парламентской армии, не желавшие ни воевать с королем, ни пойти ему на принципиальные уступки.
Неустойчива и экономическая политика властей. Во Франции происходят колебания в разрешении аграрного вопроса со стороны Законодательного собрания. В России Временное правительство клятвенно заверяет, что сохранит твердые закупочные цены на зерно на весь 1917 год, однако затем неожиданно их удваивает. Уговоры и манипуляции с ценами правительство сочетает с угрозами реквизиций и тому подобных репрессивных мер, но у него не хватает жесткости осуществить их на практике.
Естественно, такая неуверенность и непоследовательность не прибавляет популярности умеренным, чьи позиции и так уже существенно подорваны. А ситуация тем временем все более ухудшается: обостряются экономические трудности, поднимает голову внутренняя и внешняя контрреволюция, усиливается недовольство масс. Кризис, по своему характеру весьма сходный с тем, что еще совсем недавно привел к падению старого режима, набирает обороты.
Непоследовательность и противоречивость политики умеренных в этот период еще раз показывает: они не выступают самостоятельной силой, а колеблются между двумя крайностями. Можно привести другие аргументы, которые подтверждают представления о размывании социальной базы власти умеренных, об образовании двух полюсов, названных нами «партией конца революции» и «партией радикализации революции».
Аргумент первый состоит в том, что решающий конфликт, приводящий к падению власти умеренных, обычно происходил между силами, оказавшимися справа и слева от них. Вторая гражданская война в Англии, начавшаяся после отказа Карла пойти на компромисс с парламентом; измена Дюмурье, готового вести войска на Париж для реставрации монархии и восстановления конституции 1791 года; корниловский мятеж в России -- во всех этих случаях именно консервативные силы провоцировали обострение ситуации, что создавало прямую угрозу завоеваниям революции и в конечном счете приводило к власти радикалов. Умеренные же продолжали демонстрировать нерешительность, колебания и неспособность принимать жесткие решения, которые диктовала экстремальная обстановка.
Аргумент второй: если на первом этапе революции умеренным удается подавить радикальные силы, они, умеренные, все равно не могут удержать власть: происходит сплочение правых, и революция неизбежно терпит поражение. Революции 1848 года в Германии и 1905 года в России -- два хрестоматийных тому примера. Таким образом, мы считаем по крайней мере неточной трактовку двоевластия как противостояния умеренных и радикалов.
Подводя итоги анализа политики и обстоятельств в период власти умеренных, можно сделать окончательный вывод о причинах их слабости. Здесь происходит сложное переплетение объективных и субъективных факторов. Общество входит в революцию столь фрагментированным и гетерогенным, что его в принципе невозможно удержать в рамках какой-либо единой политической линии. Причем именно тогда, когда возникает абсолютная необходимость консолидации социальных сил для защиты завоеваний революции и преодоления экономических трудностей, структуризация и дифференциация противоречивых интересов заявляют о себе с особой остротой. В этих условиях обнаруживается объективная слабость демократических институтов, установленных в противовес «тирании» старого режима. И сама власть умеренных оказывается весьма плохо приспособленной к выживанию в условиях многообразия целей и требований, неспособной маневрировать между разными социальными слоями, формировать коалиции для поддержания собственной социальной базы. Силы, пришедшие к власти на волне широкого единства и передовой для старого режима идеологии, так до конца и не могут освободиться от иллюзии, что они и только они способны выражать интересы всего общества. Но того общества, интересы которого они стремятся выражать, уже не существует. Друг другу противостоят два враждебных, диаметрально противоположных лагеря, компромисс между которыми становится все менее возможным. Именно результаты столкновения между этими двумя лагерями и определяют дальнейший ход революции. Победа радикалов означает переход революции на новую фазу.
3. Радикалы в поисках денег и коалиций
Радикальные силы, пришедшие к власти, на первый взгляд оказываются в более сложном положении, чем умеренные на несколько месяцев или лет раньше. Радикалам противостоит внутренняя и внешняя контрреволюция, они вынуждены справляться с еще более сложной экономической ситуацией. В то же время в определенном отношении они имеют значительные преимущества перед своими предшественниками. Во-первых, поскольку часть социальных слоев уже отсечена от революции прошедшим в обществе размежеванием, круг интересов, среди которых приходится лавировать радикалам, существенно сужается. Во-вторых, эти интересы изначально консолидированы необходимостью противостоять врагам революции, причем данный, тоже «негативный», фактор объединения оказывается более продолжительным, чем то единство, которое сформировалось для свержения старого режима. В-третьих, сами радикалы более других приспособлены действовать в условиях разобщенности социальных интересов. Они используют комплекс мер, насильственно стягивающих общество в единое целое, что позволяет им удерживаться у власти.
Радикалы лучше умеренных могут приспосабливаться к реальным обстоятельствам, и эта их способность определяется вовсе не тем, что их программа действий более адекватна сложившимся условиям. Хотя радикалы и порывают с подходом умеренных -- взять все лучшее от старого и нового порядков, их собственная идеология столь же, а иногда и более утопична. Но дело в том, что идеология играет в политике радикалов совершенно иную роль. Если для умеренных практическая программа всегда логично вытекает из их более общей системы представлений и идеалов, то у радикалов такая связь часто напрямую не просматривается. Реализация идеалов революции либо откладывается на будущее, либо сами эти идеалы весьма искусно приспосабливаются к конъюнктуре текущего момента. Поэтому нет ничего более далекого от истины, чем широко распространенное представление о радикалах как о твердолобых догматиках, огнем и мечем насаждавших собственные, оторванные от реальности идеи. Достаточно жесткая система идеологических догм, действительно проповедуемых радикалами, на практике не становится внутренним ограничителем действий властей. Идеология радикалов -- это в первую очередь «внешняя идеология», поскольку служит средством не для внутреннего (внутрипартийного) применения, а как инструмент для внешнего применения, для воздействия на общество. Навязывание обществу идеологических догм (которые, кстати, в целом всегда находятся в русле общественных настроений) является одним из важных рычагов насильственного обеспечения его единства.
Другим подобным методом выступает прямое политическое насилие, которое на радикальном этапе нередко принимает форму революционного террора. Радикалы отказываются от дискредитировавших себя демократических институтов умеренных и готовы использовать диктаторские, силовые методы поддержания единства общества, причем не от случая к случаю, а как постоянно действующую систему. Устрашение инакомыслящих становится одним из важнейших инструментов укрепления радикальной власти.
Что же касается практической политики, то здесь радикалы в большинстве случаев выступают как сугубые прагматики, поскольку они гораздо менее умеренных ограничены собственной программой и идеологией и способны учитывать реально существующие интересы и сложившееся соотношение социальных сил. Многие историки признают, что ключевые решения и Кромвеля, и Робеспьера были откровенно вынужденными. Так, исследователи английской революции отмечают, что лишь немногие лидеры ее радикальной фазы действительно разделяли радикальные устремления своих последователей в полках и конгрегациях, уступая которым они провели чистку Долгого парламента, казнили короля, уничтожили палату лордов, установили республику. Общепризнано, что и политика Максимума, и террор также были навязаны якобинцам «снизу». Однако по отношению к российским радикалам 1917 года до сих пор широко распространено представление о решающем влиянии идеологических доктрин на их практические действия. Рассмотрим с этой точки зрения деятельность большевиков первые три года их пребывания у власти.
Уже современники обращали внимание на крайнюю противоречивость заявлений большевиков и их способность быстро пересматривать свои установки и решения, в том числе и программного характера. Это очевидно и при сопоставлении официальных программ большевистской партии 1903 и 1919 годов с реальными действиями ее руководства после захвата власти. Базовые представления большевиков о первоочередных мероприятиях на случай их прихода к власти включали частичную национализацию промышленности и переход к рабочему самоуправлению, национализацию земли с последующей земельной реформой, национализацию банков и крупных корпораций при соблюдении прав мелких вкладчиков. Кардинальные изменения начались с первых же дней после формирования большевистского правительства. Прежде всего была принята эсеровская программа проведения земельной реформы с раздачей наделов без немедленной национализации земли, что должно было более эффективно привлечь крестьянство на сторону большевиков. Лишь с началом гражданской войны, когда снабжение продовольствием армии и крупных городов стало залогом сохранения власти, большевики стали опираться на деревенские низы, имевшие не столько производственную, сколько потребительскую мотивацию. Последовала национализация земли, введение комбедов (с перераспределением части собственности богатых крестьян между бедными), продразверстка как форма насильственного изъятия продовольствия.
Столь же решительно менялись и подходы к организации промышленности. Первоначальная синдикалистская идея быстро продемонстрировала свою полную неэффективность: как экономическую (поскольку предприятия лучше работать не стали), так и социальную (рабочее самоуправление не укрепляло политических позиций большевиков). Стало ясно, что самостоятельные органы рабочего управления очень быстро находят общий язык с собственниками предприятий и начинают выступать с ними единым фронтом в отношениях с государственными органами. Наученные этим опытом, большевики уже весной 1918 года пошли по пути решительной централизации управления производством и национализации, возродив ленинские идеи «единой фабрики», которые до того не были востребованы. С тех пор любые попытки возврата к синдикализму и рабочему самоуправлению стали квалифицироваться как оппортунизм и решительно отвергаться партийным руководством.
Самый яркий, хрестоматийный пример гибкости большевиков -- отказ от радикализма времен гражданской войны и переход к «новой экономической политике» весной 1921 года. Ленин связывал идеологические источники нэпа с некоторым комплексом идей, содержавшихся в его работах конца 1917 -- начала 1918 года. В дальнейшем подобная трактовка стала господствующей среди историков в первую очередь советских. Между те и т.д.................


Перейти к полному тексту работы



Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.