На бирже курсовых и дипломных проектов можно найти образцы готовых работ или получить помощь в написании уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ, диссертаций, рефератов. Так же вы мажете самостоятельно повысить уникальность своей работы для прохождения проверки на плагиат всего за несколько минут.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Повышение уникальности

Предлагаем нашим посетителям воспользоваться бесплатным программным обеспечением «StudentHelp», которое позволит вам всего за несколько минут, выполнить повышение уникальности любого файла в формате MS Word. После такого повышения уникальности, ваша работа легко пройдете проверку в системах антиплагиат вуз, antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru. Программа «StudentHelp» работает по уникальной технологии и при повышении уникальности не вставляет в текст скрытых символов, и даже если препод скопирует текст в блокнот – не увидит ни каких отличий от текста в Word файле.

Результат поиска


Наименование:


Реферат Теория о неизбежность революций, марксистский подход к их анализу. Необходимость смены общественного строя по Марксу, противоречие развития производительных сил с производственными отношениями. Реформы и революции в период между двумя мировыми войнами.

Информация:

Тип работы: Реферат. Предмет: Политология. Добавлен: . Страниц: 2. Уникальность по antiplagiat.ru: --.

Описание (план):


2
Революции XX века и марксистская теория революции
Оглавление
1. Неизбежность революций: теория
2. Реформы и революции в период между двумя мировыми войнами
3. Марксизм и современная российская революция
Источники и литература

1. Неизбежность революций: теория

Среди российских исследователей событий в современной России широко распространено мнение, что истоки приведшего к революции кризиса вполне адекватно описываются марксистской теорией. Причем эту позицию разделяют специалисты, придерживающиеся совершенно различных взглядов на существо кризиса и траекторию развития России. Е.Т. Гайдар следующим образом характеризует эту проблему: «Постсоциалистическая революция, пожалуй, лучше, чем любая другая, укладывается в Марксову схему анализа революционных процессов: они происходят на этапе, когда возможности развития производительных сил в рамках данного (социалистического) способа производства исчерпаны. Дальнейший их прогресс предполагает использование иных (рыночных) производственных отношений. В предреволюционный период очевидное исчерпание возможностей устойчивого экономического роста в рамках социализма прокладывает дорогу идеологическому кризису, утрате привлекательности официальной идеологии, кризису легитимности, устойчивости политических институтов. Лишенные уверенности в своей состоятельности, позднесоциалистические власти оказываются в положении, близком к тому, в котором оказывались традиционные монархии в раннеиндустриальный период: что бы они ни делали -- заигрывали с массами, пытались демократизироваться или применяли силу, -- все это лишь дестабилизировало ситуацию». Ту же мысль подчеркивают и критики Гайдара и его представлений о сути российской трансформации. В.А. Красильщиков, используя характерный подзаголовок «Провал советского коммунизма -- подтверждение правоты теории Карла Маркса», пишет: «Между тем сам факт краха советской системы как нельзя лучше подтверждает одно из основных положений Марксовой теории: в основе исторического движения в конечном счете, как бы ни были важны политические события, войны или деяния вождей, лежит развитие производительных сил. Причем, в соответствии опять же с Марксом, развитие производительных сил как развитие человека, его знаний, навыков, способностей и общественных связей».

Подобное единодушие может удивить западных исследователей революции, поскольку там принято считать, что «марксизм как теория, как последовательная доктрина, оказался несостоятельным....История революций XX века... до сих пор подтверждает несостоятельность марксизма». На самом деле, доводы против марксизма можно даже усилить. Обычно в качестве примеров в пользу Марксовой теории приводят большевистскую революцию в России и революцию в Китае. Однако эти события произошли не в экономически развитых странах, а в государствах, страдающих от противоречий экономической отсталости. Формальное принятие на вооружение лидерами революций марксистской доктрины еще не означало, что сами революции должны были вписываться в теоретические рамки марксистского подхода. Те противоречия, которые, по мнению К. Маркса, должны были привести к революционной смене капиталистического общества новым общественным строем, являлись вовсе не противоречиями процесса индустриализации и преобразования структуры общества на пути от традиционного к современному, как это было в России начала XX века и в Китае, но противоречиями зрелого индустриального общества.

Тем не менее, марксистский подход к анализу революции до сих пор считается в современной России перспективным даже среди тех, кто принимал непосредственное участие в ниспровержении режима, формально опиравшегося на марксистскую идеологию. Столь странное на первый взгляд противоречие вполне объяснимо. Дело в том, что сама теория революции К. Маркса рассматривается на Западе и в России несколько по-разному. Несмотря на большое количество западных исследований по этой проблеме, в них прослеживается достаточно схожий подход: марксистская теория революции понимается в первую очередь и по преимуществу как теория социального конфликта, классовой борьбы и революционного насилия.

Гораздо меньшее внимание обращается на предпосылки революций, связанные с развитием производительных сил, которые, по Марксу, на определенном этапе вступают в противоречие с существующими производственными отношениями, порождая необходимость революционной смены общественного строя. «Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда мс появляются раньше, чем созреют материальные условия их сущее: вования в недрах самого старого общества». И хотя это знаменитое изречение К. Маркса часто цитируется зарубежными исследователями, его связь с теорией классовой борьбы остается невыявленной. Более того, некоторые специалисты считают, что неразработанность данной проблемы в самом марксизме является одним из основных его теоретических недостатков. «У Маркса не было четкого представления о том, когда могут происходить революции. Он действительно утверждал... что революция не может произойти в обществе раньше, чем «разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора». Такая стадия развития предполагает, что революция может произойти только тогда, когда созреют как субъективные (готовность пролетариата к действию), так и объективные условия... Фактически Маркс говорит, что если революция побеждает, значит, необходимая стадия развития достигнута. Если же революция терпит поражение, это происходит потому, что нужная стадия развития еще не достигнута... Подобная аргументация не основана на непоколебимой аналитической мощи».

Между тем подобный упрек марксизму совершенно необоснован. Маркс не только сформулировал тезис о том, что развитие производительных сил на определенном этапе вступает в противоречие со сложившимися в данном обществе производственными отношениями, он подробно проанализировал формы этих противоречий в капиталистическом обществе. Собственно, изрядная часть «Капитала» посвящена этому вопросу. Однако именно главный труд Маркса в наименьшей мере привлекается к анализу марксистского наследия в области теории революции. Поэтому мы позволим себе привести обширную цитату из первого тома «Капитала», непосредственно посвященную данной проблеме. Анализируя процессы капиталистического накопления, Маркс следующим образом рассматривал эволюцию капиталистического способа производства: «...Превращение индивидуальных и раздробленных средств производства в общественно концентрированные, следовательно, превращение карликовой собственности многих в гигантскую собственность немногих, экспроприация у широких народных масс земли, жизненных средств, орудий труда, -- эта ужасная и тяжелая экспроприация народной массы образует пролог истории капитала... Частная собственность, добытая трудом собственника, основанная, так сказать, на срастании отдельного независимого работника с его орудиями и средствами труда, вытесняется капиталистической частной собственностью, которая покоится на эксплуатации чужой, но формально свободной рабочей силы.

Когда этот процесс превращения достаточно разложил старое общество вглубь и вширь, когда работники уже превращены в пролетариев, а условия их труда -- в капитал, когда капиталистический способ производства становится на собственные ноги, тогда дальнейшее обобществление труда, дальнейшее превращение земли и других средств производства в общественно эксплуатируемые и, следовательно, общие средства производства и связанная с этим дальнейшая экспроприация частных собственников приобретает новую форму. Теперь экспроприации подлежит уже не работник, сам ведущий самостоятельное хозяйство, а капиталист, эксплуатирующий многих рабочих.

Эта экспроприация совершается игрой имманентных законов самого капиталистического производства, путем централизации капиталов. Один капиталист побивает многих капиталистов. Рука об руку с этой централизацией, или экспроприацией многих капиталистов немногими, развивается кооперативная форма процесса труда в постоянно растущих размерах, развивается сознательное техническое применение науки, планомерная эксплуатация земли, превращение средств труда в такие средства труда, которые допускают лишь коллективное употребление, экономия всех средств производства путем применения их как средств производства комбинированного общественного труда, втягивание всех народов в сеть мирового рынка, а вместе с тем интернациональный характер капиталистического режима. Вместе с постоянно уменьшающимся числом магнатов капитала, которые узурпируют и монополизируют все выгоды этого процесса превращения, возрастает масса нищеты, угнетения, рабства, вырождения, эксплуатации, но вместе с тем растет и возмущение рабочего класса, который постоянно увеличивается по своей численности, который обучается, объединяется и организуется механизмом самого процесса капиталистического производства. Монополия капитала становится оковами того способа производства, который вырос при ней и под ней. Централизация средств производства и обобществление труда достигают того пункта, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой. Она взрывается. Бьет час капиталистической частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют».

Очевидно, что Маркс выводил необходимость социалистической революции не просто из процессов отчуждения работника от результатов его труда, обнищания масс и повышения классовой сознательности пролетариата. Другой стороной той же самой тенденции, связанной с превращением работника в «частичного рабочего», разделением труда и повышением степени его кооперации, Маркс считал рост обобществления производства, выражающийся в повышении концентрации и централизации капитала. Иными словами, усиление монополизации, а значит, и потребности в общественном контроле над экономикой, он рассматривал как естественное следствие процесса капиталистического накопления. Именно из этих процессов вырастала необходимость общественного строя, при котором возможна коллективная организация производства и коллективное присвоение результатов труда. Усиление противоречий капиталистического общества, связанных с индивидуальной организацией производства и индивидуальным присвоением, в условиях, когда потребность в общественном контроле все более возрастает, и есть, по Марксу, необходимое условие роста активности и классовой сознательности пролетариата, что в конечном счете приводит к социалистической революции. Тем самым объективные обстоятельства, при которых возможности развития производительных сил в рамках капиталистического способа производства оказываются исчерпанными, напрямую связаны у Маркса с формированием субъективных предпосылок пролетарской революции.

Прежде чем обсудить применимость марксистского подхода для анализа текущих событий в России, рассмотрим, в чем подтвердились и в чем не подтвердились представления Маркса о перспективах капиталистического строя. Более полное знакомство с Марксовой теорией революции свидетельствует, что далеко не все в прогнозах ее создателя оказалось неверным. Маркс был прав, когда утверждал, что рост монополизации производства и вызванных ею экономических и социальных процессов приведет к обострению противоречий, связанных с механизмом свободной конкуренции, и вызовет необходимость усиления регулирования и контроля. Первая мировая война, а затем Великая депрессия 1929-1933 годов в полной мере продемонстрировали нестабильность и неспособность к саморегуляции капиталистического общества на его монополистической стадии. Существуют многочисленные свидетельства, что кризис конца 20-х -- начала 30-х годов воспринимался многими как неизбежный конец капитализма.

В те годы представления о неспособности механизмов свободной конкуренции и капиталистического предпринимательства обеспечить выживание и нормальное развитие общества считались общепринятыми и отнюдь не были прерогативой марксизма. Об опасностях, связанных с монополистическим регулированием производства, предупреждали известные ученые, в том числе и такой непримиримый противник марксизма, как Ф.А. Хайек, который в своей знаменитой работе «Дорога к рабству» утверждал: «...Все наблюдаемые нами изменения ведут к всеобъемлющему централизованному управлению экономикой: однако на первых порах всеобщая борьба против конкуренции приводит к появлению ситуации, во многих отношениях даже еще худшей и не устраивающей ни сторонников планирования, ни либералов, а именно -- к возникновению своего рода синдикалистской, или «корпоративной», формы организации производства, при которой конкуренция практически подавлена, а планирование сосредоточено в руках независимых монополий, представляющих отдельные отрасли промышленности... По достижении этой стадии единственной альтернативой возврата к конкуренции окажется государственный контроль монополий, который для усиления своей эффективности вынужден будет становиться все более полным и абсолютным». Правда, в отличие от марксистов он считал, что монополизация не объективно вытекает из развития капиталистического общества, но искусственно навязывается ему по идеологическим соображениям. Но это не помешало Хайеку показать переходный характер, внутреннюю нестабильность монополистического регулирования и заложенную в нем тенденцию переноса регулирования на общегосударственный уровень. Тенденцию, которая активно пробивала себе дорогу фактически во всех развитых индустриальных государствах.

В США начала 30-х годов огромной популярностью пользовались идеи экономического планирования, они отражали растущее разочарование в индивидуализме как господствующей идее американского общества. В Великобритании тех лет наблюдались «многочисленные признаки того, что британские лидеры все более и более привыкают описывать будущее развитие страны в терминах контролируемых монополий». Эта тенденция, затронувшая даже демократические страны, в полной мере проявилась, естественно, в условиях фашистских режимов, где антилиберализм стал одной из основных идеологических доктрин. «Необходимо ясно подчеркнуть фундаментальный принцип экономической программы моей партии -- принцип власти, -- заявлял Гитлер. -- Третий рейх всегда будет сохранять за собой право контроля за собственниками».

Приведенные факты и тенденции, характерные для развития капитализма в 20-30-е годы, общеизвестны. Здесь же важно подчеркнуть связь этих процессов с теми внутренними особенностями капиталистического развития, которые отмечены Марксом в «Капитале». Можно утверждать, что диагноз, поставленный марксизмом буржуазному обществу, был во многом правильным. Однако Маркс принципиально ошибался в вопросе о том, как и м путем пойдет лечение болезни, причем его прогноз оказался неверным в двух отношениях. Во-первых, некоторые страны смогли адаптироваться к новым условиям без политических потрясений, существенно изменив взаимоотношения между государством, бизнесом и наемным трудом с помощью комплексных и глубоких реформ. Во-вторых, в тех случаях, когда приспособление к новым условиям сопровождалось резкими сдвигами в политической и социальной структуре общества, эти сдвиги приводили не к социалистическим (пролетарским) революциям, а к установлению в ряде стран диктаторских, тоталитарных режимов, предпринимавших более или менее успешные попытки революций «сверху».

Итак, в объяснении нуждаются три момента. Почему, дав достаточно точный прогноз развития противоречий капиталистического общественного строя, Маркс выдвинул абсолютно ошибочную гипотезу о перспективах преодоления этих противоречий? Почему на практике в одних странах удалось адаптировать социальную систему к новым условиям эволюционным путем, тогда как в других произошли политические потрясения, результаты которых оказали катастрофическое воздействие не только на эти страны, но и на весь остальной цивилизованный мир? И наконец, почему вместо пролетарских революций «снизу» мир стал свидетелем попыток фашистских и других авторитарных революций «сверху»?

Причины неадекватности Марксова прогноза достаточно подробно проанализированы исследователями. По нашему мнению, здесь следует обратить внимание на два основных момента.

Во-первых, Маркс явно преувеличивал факторы нестабильности капиталистического общества и не учитывал те процессы, которые могли способствовать повышению его устойчивости. Тенденции к обнищанию рабочего класса, усилению неравенства и эксплуатации, характерные для ранних этапов капитализма, он распространял на все капиталистическое развитие. Маркс не принимал во внимание, что массовое промышленное производство остро нуждалось в массовом потребителе, а значит, было заинтересовано в росте доходов населения. «Капиталистический механизм, -- отмечал Й. Шумпетер, -- это прежде всего механизм массового производства, что означает так же и производство для масс», и поэтому «капиталистический процесс не случайно, а в силу самого своего механизма все более поднимает уровень жизни масс».

То есть внутри самой системы начинают действовать внутренние стабилизирующие факторы.

Во-вторых, глубоко ошибочной оказалась марксистская концепция государства. Если в своих ранних работах классики марксизма в отдельных случаях не исключали некоторой независимости государства, говоря о нем как о частной собственности бюрократии и признавая его способность приобретать самостоятельную роль, маневрировать между интересами различных социальных сил, то в более поздний период они окончательно пришли к трактовке государства как «машины классового господства». Тем самым марксистский анализ обобществления неизбежно заключал в себе внутреннее противоречие. Порожденная монополизацией необходимость контроля за экономической деятельностью, естественно, предполагала существование единого центра такого контроля. Этот центр должен был обладать правом изменять «правила игры» и даже административно вмешиваться в деятельность экономических субъектов и других общественных институтов, а также регулировать экономику в масштабах всей страны. Очевидно, что единственным институтом, способным совмещать обе эти функции, в современном обществе является государство. Поэтому развитие процессов обобществления должно было приводить к повышению роли государства, в первую очередь в экономической сфере. Однако марксизм, рассматривая государство лишь как аппарат классового господства и насилия, лишил себя возможности быть последовательным. Поэтому вывод об общественной собственности и общественном контроле за производством (или, по Ленину, о превращении всей экономики в единую контору и единую фабрику), парадоксально сочетался в марксизме с тезисом об отмирании государства при социализме.

Противоречивость марксистского понимания нового общественного строя -- отнюдь не единственное следствие ошибочной концепции государства. Эта же концепция не позволила оценить самостоятельную роль государства в разрешении противоречий капиталистического общества, преодолении негативных последствий его стихийного развития. Если государство является лишь «комитетом по делам буржуазии», «идеальным совокупным капиталистом», то при обострении противоречий капиталистического строя оно неизбежно должно принять сторону капитала против трудящихся и тем самым лишь обострить накал классовой борьбы. По логике Марксовой теории избавиться от этих противоречий невозможно, пока «машина подавления и насилия» не будет сломана или поставлена на службу трудящихся против капиталистов, что означает переход от диктатуры буржуазии к диктатуре пролетариата. Таким образом, упрощенное понимание роли и функций государства не позволило марксизму даже теоретически допустить иную возможность разрешения противоречий капитализма, связанных с обобществлением производства, кроме как в форме пролетарской революции.

Между тем реальные процессы действовали в противоположном направлении, все более усиливая роль государства как арбитра в разрешении социальных конфликтов и гаранта экономической и политической стабильности. С начала XX века эту тенденцию поддерживали два обстоятельства. С одной стороны, во многих развитых странах было установлено всеобщее избирательное право, которое усилило зависимость политической власти не только от привилегированных групп населения, но и от широких общественных слоев. С другой стороны, становилась все более явной неспособность экономических и социальных отношений к саморегулированию и необходимость государственного вмешательства в эти сферы -- сначала в условиях военного времени, а потом и в период между двумя мировыми войнами. Тем самым принципиально возрастала и зависимость государства от общества, и его роль в урегулировании общественных конфликтов. Эта новая роль государства, особенно явно проявившаяся в межвоенный период, наложила принципиальный отпечаток на механизмы приспособления общества к изменению условий развития.

2. Реформы и революции в период между двумя мировыми войнами

Хотя Марксовы прогнозы о неизбежности социалистической революции не оправдались, время между Первой и Второй мировыми войнами ознаменовалось высокой политической и социальной нестабильностью в большинстве стран цивилизованного мира. На этом этапе -- так же, как и раньше в условиях «кризиса ранней модернизации», и после, когда наступил «кризис ранней постмодернизации» -- на первый план выдвинулась способность общества и государства адаптироваться к принципиально новым потребностям развития. Тем самым обострялась и проблема встроенных ограничителей, препятствующих адекватной реакции на возникающие трудности. В зависимости от того, насколько полно эти ограничители были сняты ранее, зависела способность данного государства адаптироваться к новым реалиям эволюционным путем. Наиболее ярким примером эволюционной адаптации с помощью механизмов радикальных реформ стал «Новый курс» Ф.Д. Рузвельта в США, а неспособность к эволюционному приспособлению в наибольшей степени продемонстрировала Германия, где демократические механизмы Веймарской республики были заменены тоталитарным фашистским режимом.

Существует множество точек зрения, объясняющих приход фашизма к власти. Некоторые из них сводят проблему к особенностям культурного наследия, принципиально отличающим Германию от остального западного мира. Наверное, специфические черты германской философии и культуры способствовали победе нацизма. Однако необходимо заметить, что под воздействием Великой депрессии во многих странах активизировались идеологические направления, достаточно схожие с традиционными германскими взглядами. Идеализация сельского хозяйства, столь характерная для Германии, не была чужда и Соединенным Штатам. Американский фермер был не менее привлекательным объектом для сентиментальных национальных чувств, чем германский крестьянин. Более того, Рузвельт со своими соратниками, как и Гитлер, был склонен романтизировать сельскую жизнь и ее добродетели, надеялся остановить отток населения в города и рассредоточить сконцентрированные в них отрасли промышленности. Движение дистрибутизма в США основывалось на убеждении, что крупное производство не имеет преимуществ перед мелким, и поэтому промышленность должна быть децентрализована, в результате чего многие люди вернутся к сельскому хозяйству. Как и в Германии, эти идеи были связаны со стремлением к автаркии.

Уже отмечалось, что на фоне Великой депрессии в США нарастало разочарование в индивидуализме, усиливались требования ввести экономическое планирование и значительно расширить правительственное вмешательство в экономику. США, в отличие от Германии, не имели глубоко укоренившейся традиции подчинения индивида государству и развитой философии служения государству как высшей добродетели. Однако весьма схожие идеи и предложения вырастали здесь не из консервативных традиций, а, напротив, под влиянием прогресса, из представления о безграничных возможностях науки. В этот период в США получают распространение элитистские идеи -- стремление к обществу, которым управляют инженеры в соответствии с требованиями технологии, причем руководство этим обществом должно было сосредоточиться в руках ответственного меньшинства.

Таким образом, зачатки идей, аналогичных устройству Третьего рейха, можно было в те годы обнаружить в интеллектуальном багаже других стран и народов. Однако в США они не получили массового распространения в экстремистских формах, а тем более не становились в этих формах основой государственной политики. В Германии же именно крайние проявления подобных взглядов стали политически господствующей идеологией. Сам этот феномен требует объяснения, которое выходит за рамки культурных традиций обеих стран.

Другое объяснение прихода нацизма к власти связано с особенностями догоняющего развития Германии. Поздняя и неполная модернизация этой страны, сохранение в ее социальной структуре и общественных отношениях многих элементов старого, патриархального общества привели к тому, что под воздействием военных и экономических потрясений силам, которые отрицали общественный прогресс и достижения современного общества, удалось прийти к власти и начать варварское разрушение достижений современной цивилизации. Такой подход трактует нацизм как своеобразную контрреволюцию, как тотальное отрицание идеологии Великой Французской революции, связанной с идеями свободы, равенства, братства.

Однако более подробный анализ нацистской политики и идеологии, проведенный в последние годы, поставил под сомнение такую интерпретацию фашизма. Было показано, что политика национал-социалистов в первую очередь определялась потребностями зрелого индустриального общества и ориентировалась на решение его проблем. Гитлер отдавал приоритет развитию современных производств, выступал активным сторонником внедрения новых технологий. Еще до захвата власти нацисты использовали в своей пропагандистской деятельности новейшие средства транспорта и связи, в частности приложили немалые усилия, чтобы занять доминирующие позиции в Люфтганзе. Большое внимание уделялось широкому распространению товаров длительного пользования. Предпринимались меры для производства и продажи массовой дешевой модели радиоприемника, для популяризации использования домашнего холодильника, существовали проекты создания дешевого народного автомобиля. К 1939 году 70% немецких домохозяйств имели радиоприемники, что было в то время высшим мировым показателем. Словом, к концу 30-х годов «появились явные признаки возникновения общества потребления». В идеологии нацистов традиционные, архаичные черты сочетались с обещаниями построения динамичного нового общества, для которого будут характерны всеобщая занятость, промышленный и военный ренессанс.

Если обратиться к сравнению основных задач, которые стояли перед «Новым курсом» Рузвельта и нацистским режимом, и к методам решения этих задач, то и здесь обнаружится много общего. В экономической области оба правительства вынуждены были справляться с последствиями Великой депрессии и находить способы антициклического регулирования экономики при сохранении частной собственности. Обе страны шли во многом сходными путями, причем нацистов часто называют «кейнсианцами до Кейнса», поскольку они раньше других стали применять методы стимулирования производства через активизацию спроса. Хотя прямое административное вмешательство в экономику в гораздо большей степени было характерно для нацистской Германии, и здесь исследователи находят много общего между американской и германской политикой. «Контроль за производством, ограничение открытия новых частных предприятий и регулирование цен и заработной платы были общими характерными чертами правительственной политики в обеих странах». Несмотря на принципиальную опору на частную собственность, американские и нацистские власти не останавливались перед организацией собственных, правительственных проектов, когда частный бизнес, по их мнению, не мог или не хотел осуществлять адекватную политику. Сходство прослеживается и в методах борьбы с безработицей: оба правительства сочетали прямую социальную помощь нуждающимся слоям населения с программами общественных работ. Причем, как отмечает Дж. Гаррати, между нацистскими трудовыми лагерями и американскими лагерями в рамках программы «Гражданского корпуса сохранения ресурсов» было не так уж много организационных и социальных различий -- в обоих случаях цель состояла в том, чтобы убрать из городов горючий материал, который представляла собой молодежь, удержать ее за пределами переполненного рынка труда. Что же касается трудовых отношений в целом, то, как теперь признается, подходы нацистов были «не столько возвращением к феодализму, сколько национал-социалистическим вариантом американской концепции "человеческих отношений».

В сфере социальных проблем, тесно переплетавшихся тогда с экономическими, перед обоими режимами состоял глобальный вопрос: «как интегрировать рабочий класс в нацию» и тем самым обеспечить основы классового мира? В поиске подходов к решению этой задачи обе страны прошли через серию корпоративистских экспериментов, но в обоих рассматриваемых случаях корпоративизм, в отличие от фашистской Италии, не стал господствующей моделью. В США в середине 30-х годов акцент все более переносится на поддержку промышленных профсоюзов, которым удается существенно расширить свое влияние. В результате складывается система, в которой конкуренция была заменена финансовым и организационным контролем со стороны гигантских корпораций, правительства и организованного рабочего движения почти за всеми аспектами экономики.

Германия не могла пойти по такому пути, поскольку Гитлер полностью разрушил немецкие профсоюзы, занимавшие антинацистские позиции. Здесь эволюция корпоративистских подходов вылилась в усиление прямого государственного вмешательства в экономику. Представителям рабочих или их организациям было запрещено вмешиваться в вопросы установления заработной платы или определение условий труда. Поэтому были использованы иные способы налаживания отношений между рабочими и другими слоями населения. И в области пропаганды, и в практической политике предпринимались меры по снятию статусных барьеров как внутри рабочего класса, так и между рабочими и другими социальными группами. Идеологическим оформлением этих отношений стало использование лозунга «аристократия труда». Нацисты уделяли большое внимание организации досуга рабочих, в том числе массового туризма. Характеризуя положение рабочего при нацизме, Шоенбаум отмечает, что если его и можно назвать рабским, то это «рабское положение он разделял со своим бывшим хозяином, а потому это было и формой равенства или даже освобождения». Многие исследователи отмечают широкую поддержку нацистов рабочим классом Германии, несмотря на ограничение его политических и экономических прав и свобод, особенно в первые годы фашистского режима.

Еще одной серьезной социальной проблемой для обоих режимов была политика по отношению к среднему классу, положение которого находились под угрозой из-за усиления концентрации производства и воздействия экономического кризиса. И инициаторы «Нового курса», и нацисты были чувствительны к давлению со стороны этих слоев и потому предпринимали определенные меры по улучшению их положения. Однако и в том, и в другом случае интересам экономического прогресса на практике придавалось приоритетное значение.

Таким образом, широко распространенное сегодня представление о нацизме в корне отличается от более ранних трактовок этого феномена. «Нацистская социальная политика часто несла в себе новаторские ответы на проблемы индустриального общества, порою совпадая с действиями развитых промышленных стран того времени, а порою и опережая их. Причем эта политика, как правило, вполне соответствовала задаче устойчивого функционирования индустриального общества. Нацистская социальная политика отнюдь не вела к дисфункциям».

Но даже если не рассматривать нацизм исключительно как порождение особой немецкой идеологии и культуры или просто как приход к власти варваров в эпоху цивилизации, если признать принципиальную общность задач, которые решались нацистами в Германии и демократическими правительствами в других странах в тот же период, и, более того, даже если признать сходство способов решения этих задач, все равно остается открытым вопрос: почему используемые для этого политические механизмы столь разительно отличались?

Можно сформулировать эту проблему и по-другому. Антидемократический потенциал, заложенный в государственном контроле за экономикой, прямом вмешательстве правительства в экономическую жизнь, в регулирование отношений между классами, осознавался во многих странах. Критики «Нового курса» в США отмечали фашистские тенденции в некоторых мероприятиях администрации Рузвельта. Во время Второй мировой войны, когда усилилась регламентация национальной экономики, широкое распространение получили опасения, что централизованное планирование может стать фактором появления тоталитаризма. США нередко изображали в это время как общество, то ли идущее к фашизму, то ли возвращающееся к рабовладению. Однако все эти опасения не оправдались, и после периода чрезвычайных полномочий, предоставленных президенту во время экономического кризиса и в ходе войны, США смогли вернуться к нормальным демократическим процедурам. В Германии же демократические механизмы оказались неспособными сформировать адекватную преграду на пути тоталитаризма, и антидемократический потенциал экономической централизации в полной мере проявился и в политической сфере.

Нам представляется, что истоки различия между двумя странами все-таки следует искать в особенностях модернизации Германии, хотя и не в том смысле, в каком это делают сторонники представления о нацистах как об антимодернизационном движении, стремящемся повернуть назад часы истории. Германский путь модернизации привел к тому, что в кризисный межвоенный период страна вошла, обремененная множеством встроенных ограничителей, которые препятствовали адекватному приспособлению к новым условиям. Часть этих ограничителей сохранилась с доиндустриальных времен, часть стала результатом догоняющего развития. Сложившаяся в результате система оказалась чрезмерно жесткой, не способной к изменениям, что проявлялось в самых различных формах и сферах общественных отношений.

На германскую экономику наложил существенный отпечаток процесс догоняющей индустриализации. Изначально крупные размеры предприятий, а также широкое влияние банковского капитала, концентрация которого возрастала, создали условия для беспрецедентно высокого уровня картелизации и монополизации германской промышленности. По некоторым оценкам, в начале XX века до 25% германской промышленности было охвачено различными формами монопольного регулирования -- в том числе 90% производства бумаги, 74% угольной и 50% сталелитейной промышленности, 48% производства цемента, 23% железнодорожных перевозок. Монополизация активно поощрялась и поддерживалась государством. И если в США достаточно рано осознали связанные с монополизмом опасности и первые антитрестовские законы были приняты еще в конце XIX века, то в Германии примерно в то же время была подтверждена законность создания картелей.

В результате подобной политики к межвоенному периоду сложилась система экономических отношений, которую некоторые исследователи характеризовали как «заорганизованную и плохо организованную форму капитализма». «Эта форма организованного капитализма... усиливала жесткость германской экономики в послевоенный период, поддерживала бюрократические механизмы распределения ресурсов и способствовала укреплению власти картелей и корыстных интересов. В общем такая ситуация не была благоприятной для инноваций и плохо сочеталась с новыми реалиями послевоенного мирового рынка». Широко признано также, что неконтролируемое господство монополий и противоречия различных монополистических группировок сыграли важнейшую роль в обострении конфликтов между объединениями предпринимателей и профсоюзами, что, в свою очередь, внесло немалый вклад в распад политических механизмов Веймарской республики.

Социальная структура во многом сохраняла черты жесткого сословного деления, свойственного доиндустриальной эпохе. И хотя это было не единственной причиной разделения германского общества, «региональные и религиозные различия в конечном счете приводили к менее серьезным последствиям, чем жесткая горизонтальная сегментация, унаследованная от «старого режима» и выражавшаяся в разделении на сословия (Stande). Несмотря на индустриализацию и отмену в 1918 году последних законов, сохранявших социальные различия, разделение между сословиями во многом оставалось в силе, особенно в системе образования». Черты сословной замкнутости были особенно сильны среди армейского офицерства, однако они были присущи и т.д.................


Перейти к полному тексту работы



Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.