На бирже курсовых и дипломных проектов можно найти образцы готовых работ или получить помощь в написании уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ, диссертаций, рефератов. Так же вы мажете самостоятельно повысить уникальность своей работы для прохождения проверки на плагиат всего за несколько минут.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Повышение уникальности

Предлагаем нашим посетителям воспользоваться бесплатным программным обеспечением «StudentHelp», которое позволит вам всего за несколько минут, выполнить повышение уникальности любого файла в формате MS Word. После такого повышения уникальности, ваша работа легко пройдете проверку в системах антиплагиат вуз, antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru. Программа «StudentHelp» работает по уникальной технологии и при повышении уникальности не вставляет в текст скрытых символов, и даже если препод скопирует текст в блокнот – не увидит ни каких отличий от текста в Word файле.

Результат поиска


Наименование:


дипломная работа Роман Л.Н. Толстого "семейное счастие" в литературно-биографическом контексте

Информация:

Тип работы: дипломная работа. Добавлен: 04.05.2012. Сдан: 2011. Страниц: 15. Уникальность по antiplagiat.ru: < 30%

Описание (план):


 
РОМАН  Л. Н. ТОЛСТОГО  «СЕМЕЙНОЕ  СЧАСТИЕ»
В ЛИТЕРАТУРНО-БИОГРАФИЧЕСКОМ КОНТЕКСТЕ 
 

 


СОДЕРЖАНИЕ 

ВВЕДЕНИЕ. 

ГЛАВА 1. «СЕМЕЙНОЕ СЧАСТИЕ» В КОНТЕКСТЕ  ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА Л. Н. ТОЛСТОГО. 

      ТОЛСТОВСКАЯ ПРОГРАММА СЕМЕЙНОГО СЧАСТЬЯ 1850-1860-Х  ГОДОВ.
      «СЕМЕЙНОЕ СЧАСТИЕ» В КОНТЕКСТЕ ПОЗДНЕГО ТВОРЧЕСТВА ТОЛСТОГО («КРЕЙЦЕРОВА СОНАТА»).
      ПОВЕСТЬ С.А. ТОЛСТОЙ «ЧЬЯ ВИНА?» В ПОЛЕМИКЕ С «КРЕЙЦЕРОВОЙ СОНАТОЙ» И «СЕМЕЙНЫМ СЧАСТИЕМ».
 
ГЛАВА 2. «СЕМЕЙНОЕ СЧАСТИЕ» В ЛИТЕРАТУРНОМ КОНТЕКСТЕ. 

      2.1. РОМАН   Ж.-Ж. РУССО   «ЭМИЛЬ»   КАК   ОДИН  ИЗ    
                 ЛИТЕРАТУРНЫХ ИСТОЧНИКОВ «СЕМЕЙНОГО 
                 СЧАСТИЯ».
      2.2. «СЕМЕЙНОЕ СЧАСТИЕ» В ДИАЛОГЕ  ТОЛСТОГО С  
                  Ж. САНД. 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ. 

БИБЛИОГРАФИЯ. 
 
 

   
 
 
 

 


 ВВЕДЕНИЕ.

 
      Роман Л. Н. Толстого «Семейное счастие» увидел свет в 1859 году. Само появление этого произведения, написанного на семейную тему, Б. М. Эйхенбаум связывает с активными дискуссиями о семье, браке и предназначении женщины, развернувшимися в русском обществе 2 трети 19 века.1 Для Толстого полемика по этим вопросам имела принципиальное значение, а его роман можно рассматривать как художественный ответ на общественные споры, реплику в диалоге с эпохой и современниками.
      Очевидно, что именно в «Семейном счастии» Толстым впервые была заявлена «мысль семейная». Однако значимость этого произведения до настоящего времени не осознана исследователями, оставляющими роман на периферии своих научных интересов. Равнодушие исследователей объясняется, возможно, отношением  писателя к собственному произведению. Первое упоминание о романе относится к январю 1859 г. Поначалу Толстой работал над ним с большим воодушевлением, но постепенно  охладевал к своему труду и уже после публикации романа сделал такое признание: «Моя Анна ( так Толстой называл «Семейное счастие» в ранних редакциях ), как я приехал в деревню и перечел ее, оказалась такая постыдная гадость, что я не могу опомниться от сраму и, кажется, больше никогда писать не буду».2 Разочарование писателя в романе «Семейное счастие» стало одной из причин его первого «отречения» от литературной деятельности. Н. Н. Гусев объясняет негативное отношение Толстого к роману несколькими причинами, из которых наиболее значительными нам представляются : тревожное настроение писателя в период окончания работы и недовольство содержанием произведения или той формой, в которую оно было воплощено.
      Роман остался незамеченным и в критике 1850-1860-х годов. Исключение составила  лишь статья А. Григорьева «Явления современной  литературы, пропущенные нашей критикой», где «Семейное счастие» было объявлено «лучшим произведением» Толстого.1 Однако вполне вероятно, что такая высокая оценка  романа была обусловлена полемическими соображениями, поскольку критик не подтвердил конкретным анализом своего положительного отзыва.
      В литературоведении 20 века роман «Семейное счастие» в той или иной мере затрагивается лишь в работах биографического характера и общих        работах        по      творчеству      Толстого,     принадлежащих 
Б.  М.  Эйхенбауму,    В.  А.  Жданову,    Н.  Н. Гусеву,   Н.  Н.   Арденсу, 
С. П. Бычкову, Е. Н. Купреяновой.2 Исследователи обычно ограничиваются общим анализом проблематики романа или упоминанием о его биографической основе. Этим и объясняется актуальность нашего обращения к роману.
      Цель  нашей дипломной работы – показать значение «Семейного счастия» в творчестве Толстого; задачи: выявить выраженныенные в нем представления Толстого о роли мужчины и женщины, о распределении ролей в семье и нравственных основах семейной жизни; показать связь романа с поздним творчеством писателя ( «Крейцерова соната» ); проанализировать диалог Толстого с писателями-предшественниками и современниками по вопросу о семейном счастье ( Руссо, Ж. Санд ).
      Попытка включить «Семейное счастие» в литературный контекст была  предпринята  только  Б. М. Эйхенбаумом  в  работе  «Лев Толстой:
50-е  годы». В качестве литературных  источников романа он называет  книги, нашумевшие во Франции  в к. 1850-х гг.: труд Прудона «Правосудие  в революции и церкви»(1858), а  также книги Мишле «Любовь»(1858) и «Женщины»(1859).1 Однако идейное содержание романа Толстого позволяет предположить существование еще двух, до сих пор не учтенных источников: книги Ж.-Ж. Руссо «Эмиль, или О воспитании» и романа Ж. Санд «Жак». По мнению немецкой исследовательницы В. Эрих-Хэффели, 5 книга романа Руссо «София, или Женщина» определила переход к новому дискурсу о полах в европейкой культуре, который сохранил свою актуальность и в 19 веке.2 Этот новый дискурс характеризовался утверждением естественного неравенства мужчины и женщины, причем женщине отводилось в нем подчиненное положение.  Известно, что личность и взгляды Руссо оказали колоссальное воздействие на становление мировоззрения молодого Толстого. в нашей работе мы попытаемся доказать, что и та модель семейной жизни, которую Толстой воплотил в романе «Семейное счастие», создана под непосредственным влиянием Руссо.
      С другой стороны, время создания «Семейного счастия» совпало с
периодом  наибольшего интереса Толстого к  творчеству Ж. Санд и полемики с нею. Сами споры в русском обществе о проблеме положения женщины, в обстановке которых  возник роман, были вызваны в значительной мере появлением в литературе Ж. Санд. «Причисленная к литературному канону», Ж. Санд «заняла в сознании русских собратьев по перу почетное место в иерархии ценностей мировой художественной культуры. Это единственный случай в истории русской литературы 19 в., когда целая плеяда умных, просвещенных, талантливых мужчин открыто признавалась не просто в своем поклонении литературному дарованию женщины, но в ее огромном воздействии на себя и своих современников».1 Французская писательница пытается переосмыслить в своем творчестве многие ценности патриархатной культуры, что, быть может, неосознанно и вызывает острое неприятие к ней со стороны Толстого, придерживающегося традиционных взглядов на проблему семьи. В работе мы не ставим себе целью определить особенности воздействия художественного опыта Ж. Санд на творческое сознание Толстого в целом. Нас будет интересовать лишь сюжетная ситуация воспитания жены, реализованная в произведениях обоих писателей: романе Толстого «Семейное счастие»  и романе Ж. Санд «Жак», широко известном в России и, несомненно, учтенным Толстым при создании собственного текста.
      Не  менее важным, с нашей точки  зрения, является анализ «Семейного счастия» в контексте жизни и творчества  писателя. Ранний роман Толстого – уникальный пример того, как программа семейной жизни, созданная для себя писателем, переходит в ткань литературного произведения. Материалом для исследования послужил роман «Семейное счастие», а кроме того – письма Толстого к Арсеньевой и др. адресатам, дневники Л. Н. Толстого и С. А. Толстой. Рассмотрение «Семейного счастия» в контексте творчества Толстого предполагает сопоставление этого раннего произведения с более поздней повестью – «Крейцерова соната» и повестью С. А. Толстой «Чья вина?», которая явилась полемическим откликом на оба эти произведения. В результате мы попытаемся доказать, что взгляд Толстого на проблему семейного счастья являлся достаточно устойчивым и что корни тех изменений, которые произошли во взгляде писателя на семью, находятся в раннем его творчестве.   
      Все вышесказанное обусловило предложенную структуру работы. 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

 


ГЛАВА 1. «СЕМЕЙНОЕ  СЧАСТИЕ» В КОНТЕКСТЕ ЖИЗНИ И  ТВОРЧЕСТВА Л. Н. ТОЛСТОГО. 

      ТОЛСТОВСКАЯ ПРОГРАММА СЕМЕЙНОГО СЧАСТЬЯ 1850-1860-Х  ГОДОВ.
 
      Одной из важных страниц биографии Толстого является его роман с Валерией Арсеньевой, относящийся к 1856-1857 году. В это время писатель, создав в  своем воображении идеальный  образ  будущей жены, пытается найти воплощение своего идеала в жизни. Женитьба представляется  ему  чрезвычайно   важной  и   неотложной  задачей  -  и
В. Арсеньева  становится невестой Толстого. В письмах  к ней писатель создает «программу»  семейного счастья, предписывающую распределение ролей будущих супругов и их образ жизни. Программе, однако, не суждено было осуществиться: свадьба не состоялась. История же взаимоотношений Толстого с Арсеньевой послужила биографической основой романа «Семейное счастие».
      Биографическая  основа произведения была удостоверена самим писателем в ноябре 1903 г., когда, отвечая П. И. Бирюкову на вопрос о том, как личное любовное чувство  отразилось в его произведениях, Толстой ответил: «...Наиболее серьезное  – это была Арсеньева Валерия... Я был почти женихом ( «Семейное счастие» ) и есть целая пачка писем моих к ней»(  20, 241 ).
      По  мнению биографов Толстого, программа  «семейного счастия» впоследствии не воплотилась в его жизни. Принято  считать, что при встрече с  С. А. Берс Толстой под влиянием живого, искреннего чувства забывает о выработанных им нормах и требованиях к идеальной супруге. Однако действительно ли произошел отказ писателя от идеальной модели семейной жизни? В своей работе мы попытаемся ответить на этот вопрос.
      Интересно, что собираясь жениться на Арсеньевой, Толстой изна-
1Толстой Л. Н. Собрание сочинений: В 22 т. М., 1979-1986. Т. 20. С. 241. Это издание цитируется в тексте с указанием тома и страниц. 

чально  руководствуется не чувствами, а  разумом. «Вам надо примириться с мыслью, что той полноты чувства, которое вы будете давать мне, вы никогда не найдете во мне!» – пишет он своей невесте (18, 433). Толстой готов жениться без любви, так как ему представляется, что после женитьбы чувство его к ней будет возрастать и что «посредством этого чувства из нее можно было бы сделать хорошую женщину» В гендерном смысле эта ситуация вполне типична, так как предполагает подчинение одного пола другим, и в отношении Толстого к Арсеньевой мотив воспитания занимает центральное место. Его письма к Валерии носят нравоучительный характер: он дает ей советы по разным поводам, буквально определяя каждый ее шаг. При этом необходимым элементом воспитания является полное подчинение невесты. Толстой не предусматривает для девушки возможности самостоятельного восприятия мира.
      Письма  Арсеньевой к Толстому, сохранившиеся  частично, до сих пор не опубликованы, и потому о личности Валерии приходится судить лишь по письмам Толстого к  ней и по пересказам ее писем в  работах В. А. Жданова и В. Б. Шкловского. По замечанию В. Б. Шкловского, Арсеньева относилась к Толстому с нежной заботливостью, однако не принимала его морализирования. В одном из ответных писем она выражает недовольство тем, что Толстой «только умеет читать нотации».1 Именно с этого момента, как считает Н. Н. Гусев, Толстой понимает, что жизненные интересы его и Арсеньевой различны, и прекращает переписку. В реакции же Валерии можно предположить протест женщины против той гендерной роли, которая навязывается ей извне.
      В своих письмах Толстой рисует два варианта семейной жизни. Согласно первому, идеальному варианту, супруги должны поселиться
 на  лоне природы, в деревне, вдали  от большого света. Муж будет  заниматься любимым делом ( литературой  ) и хозяйством, жена - займется музыкой,  чтением и станет помощницей мужа в заботах о крестьянах. Муж является руководителем и наставником жены, учить и воспитывать ее. Она же должна посвятить себя материнству. Очевидно, что толстовская программа семейного счастья оказывается порождением патриархатной культуры. Она предполагает строгую иерархию полов, причем женщине отводится подчиненное положение. Роли между супругами распределены таким образом, что женщина оказывается вытесненной из области общественно значимой деятельности в сферу частной жизни.
      Другой предполагаемый вариант семейной жизни – роскошная жизнь в столице с удовольствиями и кокетством, а в результате – бегство от долгов в деревню и утрата любви и уважения между супругами.
      В романе «Семейное счастие» последовательно  реализуются оба варианта семейной жизни. Неудавшийся роман с Арсеньевой остался в прошлом, но идеал Толстого продолжает существовать, что подтверждается текстом литературного произведения.
      По  форме роман представляет собой  записки замужней женщины о своей  настоящей и прошлой жизни. Главные герои произведения – помещик Сергей Михайлович и его невеста, а впоследствии жена  Марья Александровна. В облике главного героя много автобиографических черт, но главное, что сближает автора и его героя – это общее отношение к жизни. Сергей Михайлович стремится к спокойной семейной жизни в деревенской глуши, вдали от светского «глупого» общества. В его планы семейной жизни входят деревенское уединение, «труд... отдых, природа, книга, любовь к близкому человеку»( 3, 106 ). Маша, невеста Сергея Михайловича, полностью разделяет его взгляды.
      После свадьбы супруги живут уединенно  в своем поместье, они счастливы. Но героиня постепенно начинает чувствовать  скуку, и супруги отправляются в  Петербург, где Маша пользуется большим  успехом в светском обществе. Между супругами происходит ссора, которая образовала «пропасть» в их отношениях. В финале романа героиня возвращается в семью, прежнее чувство ее к мужу заменяется новым – « любовью к детям и отцу... детей»( 3, 150 ). Толстой подчеркивает, что, выйдя из-под власти мужа, героиня обнаружила собственную несостоятельность и оказалась неспособна самостоятельно выбрать правильную дорогу. Поэтому можно говорить, что в романе «Семейное счастие» Толстой в художественной форме утверждает необходимость подчинения женщины и ее основным предназначением провозглашает семью.
      С нашей точки зрения, Толстой не отказывается от своего идеала и женившись  на С. А. Берс. Семейная жизнь Толстых  в первое время после женитьбы внешне напоминает картину, описанную  в романе «Семейное счастие», т. е. можно видеть, что «программа» реализуется в своих внешних признаках. Внутреннее же содержание этой жизни  не было таким идиллическим и безмятежным, что позволяют понять дневники С. А. Толстой.
      Прочитав  письма мужа к Арсеньевой, С. А. Толстая замечает в своем дневнике 10 апреля 1863 года: «Я как-то не ревновала, точно это был не он, и никак не В., а женщина, которую он должен был любить, скорее я, чем В.»1 Это высказывание свидетельствует о том, что Толстой нашел в Софье Андреевне идеал, созданный им в воображении, поэтому она как будто узнает себя в том образе, который возникает на страницах писем. Программу Толстого Софья Андреевна называет «милыми, отличными» мечтами, т. к. его идеал семейной жизни отвечает ее собственным стремлениям. Толстая принимает предложенное распределение ролей, она считает своим долгом посвятить жизнь заботам о счастье мужа и воспитанию детей.
      Однако  вместе с тем дневники Толстой  показывают, что ее отношение к  исполняемой роли является амбивалентным. Сознание собственной нереализованности  возрастало с годами, и трагедия Софьи Андреевны в том, что она воплотила чужой, мужнин концепт женственности и не реализовала себя в той в той форме, которая была бы предпочтительнее для нее самой.
      Уже в первые годы замужества Софья Андреевна, видя себя выключенной из сферы духовных интересов супруга, чувствует обиду, боль и собственную несостоятельность. По ее признанию, у мужа «талант и бессмертие», а у нее же – «будничная жизнь, смерть».1 Патриархатная система отношений не предусматривает самоопределения для женщины, поскольку ее жизнь обусловлена ориентацией на мужчину. Софью Андреевну с годами все более тяготит сознание неполноценности собственной жизни. Так она с болью пишет о тех чувствах, которые вызывает в ней музыка и картины природы: «Лучше не надо всего этого нам, матерям и хозяйкам... Я желаю, чтобы никогда не пробуждалось во мне это чувство, которое тебе – поэту и писателю – нужно, а мне – матери и хозяйке – только больно, потому что отдаваться ему я не могу и не должна»2
      Дневниковые высказывания Толстой иногда принимают  форму протеста, но этот протест  постоянно подавляется сознательным подчинением, и в целом Софья  Андреевна не нарушает сложившейся  патриархатной системы отношений.
      Отвечая на вопрос о том, отказался ли Толстой от программы се-
мейного счастья, сформулированной им в письмах  к Арсеньевой и затем нашедшей свое воплощение в романе, нужно  сказать, что этого не произошло. Подтверждением тому является как роман  «Семейное счастие», так и семейная жизнь писателя. Тот главный элемент, который предусматривает игнорирование женской личности, вполне осуществился в его собственной семейной жизни.
      

     
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

      «СЕМЕЙНОЕ СЧАСТИЕ» В КОНТЕКСТЕ ПОЗДНЕГО ТВОРЧЕСТВА ТОЛСТОГО
 
      Роман «Семейное счастие» обычно рассматривается вне общего контекста творчества Толстого, однако он тесно связан с другими произведениями писателя и более других – с поздней повестью «Крейцерова соната». Замечание по этому поводу мы находим лишь у В. А. Туниманова, который пишет, что эти произведения, разделенные более чем 30-летним промежутком времени, «своеобразно связаны, причем связи не сводятся только к контрастам и противостоянию».1 Разделяя точку зрения ученого, мы ставим своей задачей выявить черты сходства между «Семейным счастием» и «Крейцеровой сонатой» и показать, что позднее отрицание Толстым семейной жизни было заложено уже в его раннем творчестве.
      Анализируя  тексты, мы рассмотрим следующий комплекс вопросов, поднятых Толстым и связанных  с понятием «семейное счастие»:
      любовь и интимная сфера жизни супругов;
      распределение ролей между супругами;
      роль детей во внутрисемейных отношениях;
      семья и общество.
      По  замечанию Б. М. Эйхенбаума, в романе «Семейное счастие» Толстой отступает  от обычного канона, согласно которому свадьба героев заканчивает роман и служит его развязкой.2 Здесь же, напротив, венчание героев становится завязкой дальнейших событий и на первый план выступает семейная, а не любовная фабула.
      Толстой различно изображает чувства своих  героев: большая степень их проявления присуща героине – Марье Александровне. Сергей Михайлович же, по ее словам, «как будто боялся отдаться слишком большой, вредной нежности, которая была в нем» ( 3, 104 ). Говоря о любви, герой часто употребляет такие слова, как «рассуждать» и «делать». Так, по признанию Сергея Михайловича, в то время, когда он только узнал Машу, он ночи проводил без сна, думая о ней и «делал сам свою любовь»; точно так же после ссоры, образовавшей «пропасть» в  отношениях супругов, он «разламывал, разрушал свое чувство»( 3, 147). «Делом целой жизни» называет герой любовь и женитьбу на Марье Александровне. По сути, уже в «Семейном счастии», этом раннем произведении Толстого, возникает оппозиция жить / делать, которая очень отчетливо проявиться затем в романе «Война и мир». При этом категория «делать» связана в «Семейном счастии» с героем, а категория «жить» с героиней, которая всегда естественна и непосредственна в проявлении своих чувств. Интересно, что и в сцене любовного объяснения слова «я полюбила вас» напрямую высказаны лишь Марьей Александровной. Герой же считает, что любовь вовсе не надо выражать словами и говорит о себе от третьего лица, словно пытаясь спрятать свое чувство.
      Любви героя свойственна рассудочность, которая неприемлема для героини. «Зачем рассуждать... Никогда не надо», - говорит она ( 3, 105). В одном из эпизодов Марья Александровна даже упрекает мужа в том, что он «мало любил», но «рассуждал много», и, что очень важно, Сергей Михайлович соглашается с этим: «Я не должен был вовсе любить тебя или любить проще...» – говорит он ( 3, 147 ). Рассудочное чувство героя подавляет его естественные проявления, рационализируя их. Любовь Сергея Михайловича неразрывно связана с желанием воспитывать свою избранницу и строить семейную жизнь по выработанной им модели.
      В отношениях Сергея Михайловича и  Маши доминирует духов- 
ное начало, чувственная же сторона их любви  скрыта от глаз читателя, что в целом  соответствует традиции, сложившейся  в русской литературе к середине 19 в., когда не принято было изображать интимные стороны отношений супругов. И все же в романе присутствует персонаж, служащий олицетворением чувственной любви, - это итальянский маркиз Д., страсть которого к Марье Александровне чуть было не приводит ее к измене мужу. Этот персонаж находится вне мира семьи, а его страстное чувство служит угрозой семейному счастью. Маркиз признается в том, что не может жить без любви, а «делать роман из жизни одно, что есть хорошего» ( 3, 136 ).
      Толстой делает маркиза своеобразным «двойником»  главного героя. В облике маркиза Машу поражает удивительное сходство с мужем, однако «вместо прелести выражения доброты и идеального спокойствия» Сергея Михайловича, «у него было что-то грубое, животное» ( 3, 135 ). Эти грубые, животные черты, постоянно подчерки- ваемые во внешности соблазнителя, совершенно отсутствуют в портрете Сергея Михайловича. Маркиз как будто воплощает в себе то чувственное начало, которое сознательно вытесняет Сергей Михайлович.
      Марья Александровна замечает невозможность  дружеского, духовного общения с маркизом Д., который резко отклоняет все ее попытки «перевести его в тон полудружеской тихой доверенности», продолжая смущать своей страстью. ( 3, 135 ). Так оказывается, что две стороны любви – чувственная и духовная – противопоставлены в мужских персонажах. Однако и для героини эти две ипостасии любви не соединены в чувстве к одному человеку: Марья Александровна любит своего мужа и испытывает лишь страстное влечение к маркизу.
      Интересно, что для героини чувственная  любовь сопряжена со страхом. Близость маркиза вызывает у Марьи Александровны смешанное чувство «не то ужаса, не то удовольствия». «Я ненавидела, я боялась его, но... так сильно отзывались во мне волнение и страсть этого ненавистного человека!.. Так тянуло меня броситься очертя голову в... притягивающую бездну запрещенных наслаждений», - признается героиня ( 3, 138 ). «Чувство наслаждения и страха» испытывает Маша и от близости Сергея Михайловича в те моменты, когда они оказываются наедине. Таким образом, страсть для героини – это нечто, подлежащее запрету, нелегитимное, враждебное женской натуре, однако привлекающее ее. В этом смысле интересно, что «Семейном счастии» именно женщина оказывается способной на измену.                                                                     
      Обращаясь к вопросу о чувственной любви  в романе, необходимо заметить, с  каких позиций изображается женское  тело. И. Савкина, рассматривая светскую повесть 1830-1840-х годов ( а элементы светской повести можно обнаружить и в «Семейном счастии» ), замечает, что в ней обязательно присутствует мотив наказания женщины, которое выражается через «репрессирование телесности: метаморфозы происходят с обольстительным женским телом, которое в результате перестает быть соблазнительным и опасным».1 Своеобразное «репрессирование телесности» мы видим и в «Семейном счастии». Переворот в сознании героини, решившей оставить светское общество и вернуться к мужу, происходит гораздо раньше ее неудавшейся измены. Марья Александровна начинает чувствовать себя несчастной с того момента, когда у нее появляется соперница, по сравнению с которой героиня чувствует себя менее привлекательной.  Окончательный приговор красоте Маши выносит приятель маркиза Д.: разбирая красоту обеих женщин, он делает заключение в пользу леди С.
      Герои-супруги в романе «Семейное счастие» осуществляют различные, но взаимодополняющие гендерные роли. Мир Маши,   ставшей женой Сергея Михайловича, ограничен семейным кругом, и поначалу героиня даже не пытается выйти за его пределы. Она живет заботами о своем муже, узнавая о событиях окружающей жизни только из его уст. Для Сергея Михайловича, напротив, выход во внешний мир не только возможен, но обязателен. Герой не должен вмешиваться в домоводство и обязан заниматься полевым хозяйством и крестьянами, т. е. осуществлять деятельность за пределами дома.
      Сергей  Михайлович в нравственном отношении  стоит гораздо выше своей жены. Особенно отчетливо это проявляется  в ситуациях воспитания   жены   (  более  подробно  об  этом  речь  пойдет  во  второй
главе ). Основной нравственный  принцип,  который  внушает Сергей Михайлович  Маше  –  это  «самопожертвование,   жизнь   для   другого»
( 3, 111 ). И этот мотив жертвенности  становится одним из сквозных  в произведении. Героиню мучит  то, что ее любовь  и счастье  не стоят ей «никакого труда, никакой жертвы», тогда как «силы труда и жертвы томят ее ( 3, 117 ). Она бросает такие слова мужу: «Я не хочу играть в жизнь,  я  хочу  жить  так  же,  как  и  ты... Я  хочу жить с тобой ровно...»
( 3, 119 ) Женщина хочет всей полноты  жизни так же , как мужчина, но оказывается, что это стремление  нужно подавить в себе. Истина эта, что очень важно, звучит из уст самой героини, в финале романа вновь возвратившейся в семью. Марья Александровна понимает, что томившее ее чувство» - «вредный вздор», вина ее и что та жертва, которую она искала, «была... в подавлении этого чувства» ( 3, 117 ).
      Роман «Семейное счастие» всем ходом повествования  утверждает идею материнства как  основного предназначения женщины. Настоящая семейная жизнь начинается с того момента, когда подготовительный период любви заканчивается и интересы супругов, женщины в первую очередь, сосредоточиваются на воспитании детей.
      Рождение  ребенка в романе приходится на тот  момент, когда ссора 
уже подорвала  отношения между героями. Материнское чувство поначалу с большой силой охватило героиню, но затем оно «перешло в привычку и холодное исполнение долга» ( 3, 133 ). Сам факт появления ребенка, таким образом, не сблизил героев. Их примирение и «начало другой, но уже совершенно иначе счастливой жизни» происходит лишь тогда, когда героиня осознает свой долг матери и начинает испытывать материнскую любовь.
      Толстой показывает, что счастливая семейная жизнь и возможность осуществления  своего главного предназначения –  материнства – происходят с отказом не только от светского общества, чувственной любви в лице маркиза Д., но и от прежнего чувства к мужу. В финале романа героиня замечает о Сергее Михайловиче: «Не любовник, а старый друг целовал меня» ( 3, 149). Влюбленность в мужа превращается для Маши в «невозвратимое воспоминание», а на смену этому приходит «новое чувство к детям и отцу детей» ( 3, 150 ).    
      Как можно видеть, роли между супругами  «Семейного счастия» распределены таким  образом, что жена оказывается вытесненной  в узкую сферу семейной жизни. Мужа и жена  неравноправны, что естественно вытекает из утверждаемого писателем нравственного превосходства героя-мужчины.
      Важное  значение придает Толстой тому влиянию, которое на жизнь семьи оказывает  общество. В «Семейном счастии» общество – это прежде всего свет, люди высшего круга. И. Савкина, рассматривая свет- скую повесть, говорит о том, что обязательным элементом этого жанра является бал. По мнению исследовательницы, это «и образ пустой формы, этикетности, и холодная, леденящая душу стихия, и мир чувственных страстей». Героиня светской повести после бала  становится «грешной».1
      Толстой в «Семейном счастии» также использует хронотоп бала. Впервые попадая на бал, Марья Александровна ощущает  себя «центром, около которого все  движется» ( 3, 124 ). Именно в этой атмосфере для героини в первый раз исчезает подавляющее ее «моральное влияние» супруга. Благодаря общественному признанию она начинает ощущать собственную значимость и отдельность от мужа.  Это Толстой и изображает как главную опасность, но, как мы уже сказали, возвращение семейной гармонии становится возможно только с того момента, когда героиня окончательно признает свою зависимость от мужа и отказывается и отказывается от притязаний на самостоятельность. 

      Если  в «Семейном счастии» гармония в отношениях мужа и жены все же возможна, то в «Крейцеровой сонате» не показано ни одного светлого момента жизни супругов.
      Носителем слова в повести выступает  не женский, а мужской персонаж –  главный герой Позднышев, ретроспективно восстанавлива- ющий свой прошлый семейный опыт. Убив жену, герой переосмысляет свою жизнь и приходит к выводу о том, что виною его трагедии стало отсутствие духовного общения в семье. По признанию героя, то, что он ошибочно принимал в себе за влюбленность, оказалось исключительно чувственным влечением. Любовь он называет теперь «произведением, с одной стороны,  деятельности мамаши и портних, с другой – избытка поглощавшейся... пищи при праздной жизни» ( 12, 131).
Возникновение чувства, таким образом, сводится исключительно  к физиологической стороне и «зависит не от нравственных достоинств», а от «физической привлекательности» ( 12, 132 ). Этот мотив противо- поставления телесного / духовного присутствует и в «Семейном счастии», где  герой пытается выразить «совершенное равнодушие и как бы презрение» к внешности своей избранницы. Тем самым он хочет внушить ей, что «лучше и достойнее... выказывать лучшие стороны своей души, чем тела» ( 3, 83 ). Для героя же «Крейцеровой сонаты» доминантой оказывается именно тело. Он говорит: «...Наш брат все врет о высоких чувствах, ему нужно только тело».
      Заявленный  уже в «Семейном счастии» мотив  животности становится основным в «Крейцеровой сонате». Животное начало Позднышев  обнаруживает как в себе, так и  во всех окружающих его людях. По собственному признанию героя, ревность превратила его в «злого и хитрого зверя». Зверь живет в жене Позднышева и музыканте Трухачевском, которых влечет друг к другу. Даже «всякая невинная девушка... бессознательно, как знают это животные», чувствует, что нужно от нее мужчине ( 12, 139 ). Духовное в мире «Крейцеровой сонаты» оказывается ущемленным и скрытым, чувственное – доминирующим. Это и становится причиной трагедии героев. Если в «Семейном счастии» Толстой скрыто дискредитирует чувственную любовь, то в «Крейцеровой сонате» она провозглашается абсолютным злом, которому должно быть противопоставлено полное целомудрие.
      Следует отметить, что в «Крейцеровой сонате», как и в раннем романе Толстого, на измену оказывается способна именно женщина, а не мужчина. Она же подвергается наказанию. Мотив «репрессирования телесности», присутствующий в «Семейном счастии», усиливается в «Крейцеровой сонате» до мотива уничтожения женского тела. Э.Шоре в статье «По поводу «Крейцеровой сонаты» объясняет поступок Позднышева тем, что «с помощью убийства жены и воображаемого принесения ее в жертву» он «инсценирует акт желанного самоисцеления», избавления от своих страхов.1 Жена Позднышева на смертном одре подчеркнуто безобразна и внушает отвращение убийце. «Красоты не было никакой, а что-то гадкое показалось мне в ней», - замечает он ( 12, 195). Однако только с уничтожением красоты женщины, а значит и ее возможности быть обольстительной, она получает признание как человек: Позднышев, увидев обезображенное лицо жены, «в первый раз забыл себя... в первый раз увидел в ней человека» ( 12, 195 ).
      Проблема  доминирования в семье стоит  в «Крейцеровой сонате» гораздо  более остро, чем в «Семейном  счастии». В раннем романе Толстого высказывания Марьи Александровны  порой принимают форму протеста против морального воздействия  мужа. Однако героиня в итоге всегда признает его правоту. В «Крейцеровой сонате» супруги ведут ничем не прикрытую борьбу, в которой как будто нет победителя. Жена Позднышева даже перед смертью не раскаивается и не просит прощения, тем самым не признавая своей вины и права на победу мужа. Но Толстой по-прежнему отказывает женщине в нравственном превосходстве над мужчиной. По замечанию Э. Шоре, «герой только в самом начале рассказа согласен признать, что женщины и девушки также являются жертвами ритуалов и общественных институтов... Однако эти женщины... в результате удивительно быстрого превращения оказываются в роли преступниц».2
      В «Крейцеровой сонате» отсутствует  мотив воспитания жены, который был  столь важен в «Семейном счастии». Это происходит потому, что для Позднышева оказывается не важным содержание духовной жизни его избранницы, в которой он видел прежде всего объект наслаждения. Позднышев признается в том, что ему со своей невестой, а впоследствии женой, «говорить не о чем было» ( 12, 144 ).
      В «Семейном счастии» борьба за власть не имела того оттенка враждебности, который столь явно проявился  в «Крейцеровой сонате». Кроме того, в раннем произведении героиня рассказывает о своем становлении, не зная жизни  и не понимая сути человеческих отношений, потому и неявно говорит о борьбе за доминирование. В «Крейцеровой сонате» герой, обладающий определенным опытом, иначе и не представляет семейную жизнь как безраздельное обладание женщиной, полное подчинение ее себе.
      Враждебные отношения героев «Крейцеровой сонаты» не меняет даже появление детей. Напротив, дети становятся «новым поводом к раздору»,  поскольку родители   втягивают их  в борьбу, «дерутся» ими
( 12, 161 ). В «Послесловии к «Крейцеровой  сонате» Толстой говорит, что в современном обществе «рождение детей потеряло свой смысл и, вместо того, чтобы быть целью и оправданием супружеских отношений, стало помехой для приятного продолжения любовных отношений».(     ) Естественное отношение к ним как к высшей радости невозможно при таком, как у героев «Крейцеровой сонаты», отношении друг к другу, основанном исключительно на чувственном влечении. Возмущение Позднышева вызывает средство докторов, позволившее его жене не рожать. С прекращением этого естественного процесса женщина освобождается от «нравственной обязанности матери», и в ней просыпается желание чувственной любви, жизни для себя. Дети, таким образом, выступают как спасение женщины от падения, а ее мужа от мук ревности.
      Очень важен в «Крейцеровой сонате»  вопрос о влиянии общественных условий на жизнь семьи. Если в «Семейном счастии» под обществом понимается свет, люди высшего круга, то в «Крейцеровой сонате» общество – это совокупность всех условий общественной жизни. В современном обществе, по Толстому, утрачены многие традиционные ценности. Свое исходное значение потеряли такие понятия, как брак, семья, рождение детей. Позднышев замечает, что браки существуют у людей, видящих в них «таинство, которое обязывает перед богом. «У нас их нет, - считает герой. – Люди женятся, не видя в браке ничего, кроме совокупления, и выходит или обман, или насилие»( 12, 131 ). Сам герой «Крейцеровой сонаты» предстает не только мучителем и убийцей, но и жертвой общественных условий, полученного им воспитания. 
      Преемственность между «Семейным счастием» и «Крейцеровой сонатой» обнаруживается в том, что в поздней повести Толстого до логического завершения доведены те мысли, которые впервые проговаривались в «Семейном счастии». Уже в раннем романе Толстого есть признание утопичности семейного счастья, а «Крейцерова соната» провозглашает полную невозможность счастья в семье. Дискредитация чувственной любви и критика общества, присутствующие в «Семейном счастии», превращаются в прямое отрицание в «Крейцеровой сонате». В поздней повести Толстого более острой становится проблема власти в семье, однако присутствует эта проблема уже в «Семейном счастии». Несмотря на общий пафос отрицания, «Крейцерова соната» по-прежнему утверждает идею материнства как основного предназначения женщины.  
 
 
 
 
 

      ПОВЕСТЬ С. А. ТОЛСТОЙ «ЧЬЯ ВИНА?» В ПОЛЕМИКЕ С «КРЕЙЦЕРОВОЙ СОНАТОЙ» И «СЕМЕЙНЫМ СЧАСТИЕМ».
 
      Ярким подтверждением той внутренней связи, которая существует между «Семейным  счастием» и «Крейцеровой сонатой», является повесть А. С. Толстой «Чья вина?». Это произведение явилось непосредственным откликом на «Крейцерову сонату», которую жена Толстого восприняла как личное оскорбление. «Я сама в сердце своем почувствовала, что эта повесть направлена в меня, что она сразу нанесла мне рану, унизила меня в глазах всего мира и разрушила последнюю любовь между нами», - пишет С. А. Толстая в неопубликованной автобиографии «Моя жизнь».1 Своей повестью, остро полемичной по отношению к «Крейцеровой сонате», она пытается восстановить позицию героини.
      По  признанию Софьи Андреевны, она писала, «имея все время перед собой фон «Крейцеровой сонаты»... по которому... рисовала свою повесть».2 На полях ее рукописи находятся цитаты из «Крейцеровой сонаты», ссылки на те ее страницы, с которыми полемизирует Толстая. Однако в повести «Чья вина?» можно обнаружить связи и с романом «Семейное счастие», текст которого также полемически включен в повествование. Этот факт, еще не отмеченный исследователями, имеет принципиальное значение, поскольку дополнительно выявляет внутреннюю связь между ранним и поздним произведениями Толстого.
      Повествование в повести «Чья вина?» ведется  от лица автора, благодаря чему создается  иллюзия объективного изображения. Однако легко заметить, что точка  зрения автора совпадает с позицией главной героини – Анны. По мнению героини, в браке «прежде всего нужна  любовь, и чтоб она была выше всего земного, идеальнее».1 В отличие от «Семейного счастия», где любовь в отношениях супругов отходит на второй план, и «Крейцеровой сонаты», где вообще нет места этому чувству, повесть «Чья вина?» утверждает, что любовь – это главная и неотъемлемая часть супружеского счастья.
      Используя сюжетную схему «Семейного счастия», Толстая рисует развитие отношений  между Анной и ее будущем мужем  – князем Прозорским - до свадьбы. Подобно  героине толстовского романа, представлявшей Сергея Михайловича «совершеннейшим человеком в мире», Анна также идеализирует жениха. Героиня напоминает толстовскую Машу своей наивностью и непосредственностью, в Прозорском же как будто обнажена та чувственная, животная изнанка, которая скрыта и подавлена в герое «Семейного счастия», но откровенно представлена в образе Позднышева.
      Прозорский  не интересуется внутренним миром своей  невесты, но испытывает к ней чувственное  влечение. Душа Анны остается тайной для  него: «...Она таинственна и непонятна мне...Что-то есть в ней, что постоянно ускользает от меня».2 Здесь можно увидеть уже буквальную перекличку с «Крейцеровой сонатой», где Позднышев говорит о своей жене: «Она тайна... Я не знаю ее. Знаю только как животное»( 12, 172 ).
      Как и в произведениях Толстого, чувственное  в повести «Чья вина?» изображено как животное начало в человеке. Но присутствует это животное начало только в мужском персонаже: в  выражении глаз князя Прозорского  Анна видит «что-то чуждое, даже зверское», «животными» называются его страсть и ревность.3 У Анны страсть мужа пробуждает чувство «стыда и страха». В повести «Чья вина?» есть эпизод, который в этом отношении корреспондирует с «Семейным счастием». После венчания Прозорский и Анна, так же, как герои «Семейного счастия», возвращаются в карете домой. В ответ на страстные поцелуи князя Анна замечает, что ей «страшно... и стыдно», сходное чувство «оскорбления и страха» вызывает и у Маши близость Сергея Михайловича. Для обеих героинь телесное сближение – это нечто запретное и вызывающее страх.
      Всем  ходом повествования С. А. Толстая  утверждает, что счастье героини  не состоялось потому, что в отношении  к ней мужа проявлялось исключительно  чувственное влечение. Свой идеал  Анна находит в лице друга семьи  – Дмитрия Бехметева, с которым героиню связывает идеальная, платоническая любовь. Именно этот персонаж вносит в  жизнь то дружеское, духовное общение, которого так недоставало ей. «Только такое отношение к женщине, нежное и бескорыстное», по мнению героини, дает ей счастье.1
      С. А. Толстая, вступая своим произведением  в полемику с Толстым, оказывается  согласна   с  ним  во  взгляде  на  чувственную  любовь.  По  словам Э. Шоре, произведения обоих  писателей «соответствуют культурному  коду 19 века и, в отличие от других эпох, не трактуют сексуальность как составную часть человеческого существования, а рассматривают ее как нечто чрезвычайно опасное и разрушительное».2 Но важно другое: носителем чувственности, животности у Толстого является в первую очередь женщина, у Толстой же, напротив, - мужчина.
      Интересно, что в тексте Толстой нет мотива репрессирования те-
лесности, однако описанию женского тела в повести  «Чья вина?» уделя-
ется  гораздо больше внимания, чем в  произведениях Толстого. Детально обозначены элементы костюма Анны, воспроизведены ее походка, выражение лица, позы, каждое движение. Не подлежит речевому запрету и описание обнаженного женского тела. Очень часто героиня смотрится в зеркало, любуясь собой. При этом красота женщины не изображается как негативное явление. В «Семейном счастии», напротив, Сергей Михайлович внушает Маше, что гораздо достойнее выказывать лучшие стороны своей души, чем тела. Анна же не старается спрятать свою красоту.
      Повесть «Чья вина?», как и «Крейцерова  соната», оканчивается смертью героини. Однако если у Толстого красота женщины деконструируется ( жена Позднышева, изуродованная им, внушает герою отвращение ), то Анна даже и на смертном одре оказывается прекрасной. Красота ее, возвышенная мученическим ореолом, вызывает жалость, а не отвращение: «Бледная красивая голова ее высоко лежала на кожаной подушке дивана. Черные с золотистым блеском волосы ее мелкими завитками окружали ее лицо, как сияние. Выражение лица было испуганное и суровое. Из глубокой темной ранки все еще показывалась кровь и текла по бледной щеке на белое платье».1 Внешний облик героини приобретает даже некие черты святости.
      Борьбы  за доминирование, которая намечена уже в «Семейном счастии» и  столь остро обнаруживается в  «Крейцеровой сонате», в произведении С. А. Толстой как будто бы отсутствует. Анна покорно подчиняется требованиям мужа и пытается мирно уладить разногласия, возникающие между ними. Однако умом героиня сознает свою несвободу, зависимое свое положение. «Своей жизни – ни земной,  ни духовной нет», - говорит она.2 Подобного чувства утраты героиней своей идентичности мы не встречаем в текстах Толстого. Эта зависимость выглядит тем более нелепо, что в нравственном отношении Анна оказывается неизмеримо выше своего мужа Ей доступно многое из того, что князь не может испытывать: любовь как духовное чувство, забота о детях, милосердие, стыдливость. Верность семейному долгу нерушима для Анны, несмотря на ее чувство к Бехметеву. И, напротив, муж Анны не считает супружескую верность своим долгом. Если в «Семейном счастии» вину за разрушение семьи испытывает героиня, то повесть Толстой утверждает: «...Если случается, что женщина замужняя полюбит другого человека, то виноват почти всегда муж...».1
      Э. Шоре отмечает, что женский персонаж у Толстой обладает «амбициями ( непрофессиональной ) писательницы и художницы», т.е. претендует на «традиционно мужские формы поиска своего «я» и самовыражения».2 Анна интересуется философией и литературой. Князь Прозорский, узнав о том, что она читает Бюхнера и Фейербаха, замечает: «Бросьте, вы все равно не  сможете понять и только запутаетесь», на что героиня возражает: Напротив, разберусь в самой себе и своих сомнениях».3 В разговоре с Бехметевым, предлагая ему вместе переводить с французского, Анна замечает, что любит умственную работу. Недооценивает умственные способности героини лишь ее муж, о котором сказано, что сам он воображал себя глубоким мыслителем. Прозорский в изображении С. Толстой оказывается и творчески несостоятельным: «Философия князя была очень жалка и смешна. Он писал и печатал... статьи, не имеющие ничего оригинального».5 Все эти характеристики, умаляющие героя, служат несомненному возвышению героини.
      В повести «Чья вина?» отсутствует  мотив воспитания жены, столь важный в «Семейном счастии». Причина  заключается в том, что, подобно герою «Крейцеровой сонаты», князь Прозорский не интересуется внутренним миром своей жены. Вместе с тем он не может выступить в роли воспитателя, так как не способен и недостоин быть им: Анна знает жизнь глубже, чем князь.
      С. А. Толстая, обнаруживая несостоятельность героя мужчины, показывает нравственное и интеллектуальное превосходство над ним женщины – в этом проявляется полемичность по отношению к толстовским текстам. Однако в повести «Чья вина?» есть и положи- тельный мужской персонаж - Бехметев, разделяющий взгляды Анны. Таким образом, у С. А. Толстой нет такой однозначности в обрисовке мужских и женских персонажей, как в произведениях Толстого.
      Анна  и ее супруг представлены в повести  как антиподы. Они противопоставлены  во всех своих проявлениях, в том числе и в отношении к детям. Для героини, по ее собственному признанию, дети составляют «счастье, цель жизни, смысл ее», служа «оправданием любви... к мужу».1 Во имя сохранения семьи она делает все возможное, чтобы удержать своего супруга и отказывается от собственной любви к Бехметеву. Надежды Анны на то, что рождение детей сблизит ее с мужем не оправдались: князь к ним совершенно равнодушен. Но иначе относится к детям Бехметев: он с интересом занимается ими и тем самым заслуживает уважение Анны. В этом отношении Бехметев подобен герою «Семейного счастия» во вторую эпоху его семейной жизни, когда он «прежнюю свою нежность и веселье перенес на ребенка» ( 3, 133 ). Повесть «Чья вина?», как и произведения Толстого, утверждает идею материнства как основного предназначения женщины. Однако если в «Семейном счастии» и «Крейцеровой сонате» героиня не сразу приходит к осознанию своих материнских обязанностей или уклоняется от них, то здесь мы видим обратную ситуацию. Анна воспринимает положение матери как должное и единственно возможное для себя, и этим также возвышается над своим мужем.
      В повести С. А. Толстой общественные условия не играют существенной роли в возникновении семейного конфликта. Трагедия героев повести лежит в  области их личных взаимоотношений и связана с душевным складом супругов, их взглядами на мир. Однако те представления об уединенной жизни супругов, которые были воплощены Толстым в «Семейном счастии», оказываются идеальными и для С. А. Толстой. Московской суете ее героиня предпочитает «привычную, простую, ласковую тишину деревенской жизни, где она только и могла быть счастлива».1 Князю Прозорскому, напротив, «тихая семейная жизнь в деревне была скучна», и именно он настаивает на переезде семьи в Москву, поэтому можно говорить, что герои меняются местами. Если у Толстого причиной семейной трагедии является женщина, ее жажда к внешним впечатлениям, то в повести С. А. Толстой истинным виновником разрушения семьи показан мужской персонаж. Всем строем своей повести она целенаправленно и однозначно отвечает на поставленный в заглавии вопрос. По сравнению  с «Крейцеровой сонатой» С. А. Толстая сужает трактовку причин семейной трагедии, возвращаясь к более раннему осмыслению проблемы семейного счастья в одноименном романе Толстого, но это как раз и помогает нам выявить внутреннее сходство «Семейного счастия» и «Крейцеровой сонаты». 
 
 

ГЛАВА 2. «СЕМЕЙНОЕ СЧАСТИЕ» В ЛИТЕРАТУРНОМ КОНТЕКСТЕ. 

2.1. РОМАН Ж.-Ж. РУССО «ЭМИЛЬ» КАК ОДИН ИЗ ЛИТЕРАТУРНЫХ ИСТОЧНИКОВ «СЕМЕЙНОГО СЧАСТИЯ». 

      В научной литературе, как это ни странно, очень мало внимания уделено  проблеме связи творчества Толстого и Руссо, хотя вопросы воздействия  Руссо на Толстого поднимаются в целом ряде работ. Биографические факты, свидетельствующие о постоянном, на протяжении всей жизни, интересе Толстого к личности Руссо, мы находим в трудах  Н. Н. Гусева и В. Б. Шкловского,1 о воздействии Руссо на творческое сознание молодого Толстого говорит Б. М. Эйхенбаум;2 эстетику Толстого и Руссо рассматривает Г. Н. Ищук в работе «Ж.-Ж. Руссо и Л. Н. Толстой об искусстве».3 О взгляде же  писателей на вопрос о семейном счастье, распределении ролей между мужчиной и женщиной специальных исследований нет. Мы имеем лишь  беглое  упоминание  об  этом    академика М. Н. Розанова, который писал, что Руссо и Толстой – «горячие противники... женской эмансипации, понимаемой как равнение женщины по образцу мужчины.Оба настаивают на том, что природные различия между полами определяют и различие их функций в обществе. Оба выдвигают значение    женщины,   как    матери,    семьянинки     и     воспитательни-
 цы».1
      Факты обращения Толстого к произведениям  Руссо достаточно известны. Сам Толстой  говорил о том, что «прочел всего Руссо, все двадцать томов, включая «Словарь музыки», что «более чем восхищался им». «Многие страницы его  так  близки  мне,  что  мне  кажется, я  их  написал  сам», - признавался Толстой. (     19, 47 )
      Первое  знакомство Толстого с Руссо относится к лету 1845 года. Осенью 1848 года Толстой составляет список книг, которые произвели на него большое впечатление в возрасте от 14-20 лет. В этом списке было перечислено 11 произведений: на первом месте -  Евангелие, далее – Стерн и Руссо. Толстой отметил, что «Исповедь» и «Эмиль»  произвели на него впечатление «огромное», а «Новая Элоиза» – «очень большое».(  21,62 )
      Совершая  в 1857 г. свое первое заграничное путешествие, Толстой посещает Францию, Германию, Италию и Швейцарию, где выбирает для своих странствий берега Женевского озера. Он собирается побывать в тех местах, по которым ходил Руссо. 16 мая Толстой пишет своей тетушке Т. А. Ергольской из Кларана, что находится в окрестностях Женевы, «в той самой деревне, где жила Юлия Руссо», героиня «Новой Элоизы»(  18, 234 ), таким образом, сама Швейцария оказывается соединена в сознании писателя с именем Руссо.
      На  склоне своих лет, в 1904 году, Толстой  сделает такое признание: «Руссо и Евангелие – два самые  сильные и благородные влияния  на мою жизнь. Совсем недавно мне пришлось перечитать некоторые из его произведений, и я испытал то же чувство подъема духа и  восхищения,  которое  я  испытывал,  читая  его  в  ранней молодости»
( 22, 151).
      Все эти факты не оставляют сомнений в том, что ко времени начала работы над романом «Семейное счастие» Толстой был хорошо знаком с творчеством Руссо и находился под обаянием его произведений.
      «Эмиль, или О воспитании» – педагогический роман-трактат, в котором Руссо  изложил свою систему воспитания. Характерно, что воспитанию юношей и девушек посвящены разные части романа, поскольку осуществляться оно должно, по мысли автора, различно. Наибольший интерес для нас представляет пятая книга романа – «София, или Женщина», повествующая о любви главных героев – Эмиля и Софии. Рассказывая о воспитании Софии, писатель излагает свои взгляды на воспитание девушек, размышляет над вопросом о месте женщины в обществе, о ее назначении, правах и обязанностях.
      По  мнению Руссо, «не имеют ни малейшего  смысла споры о превосходстве  того или другого пола, а также об их равенстве»1: для женщины естественно пребывать в зависимости от мужчины, так как она создана, чтобы повиноваться. Руссо утверждает сугубо подчиненное положение женщины в обществе: вся жизнь ее должна быть посвящена мужчине. «Нравиться мужчинам, быть им полезной, заслужить их любовь и уважение, воспитывать их в раннем возрасте, ухаживать за ними в зрелости, подавать им советы, утешать, делать им жизнь легкой и отрадной -–таковы женские обязанности во все времена».2 Главным предназначением женщины, по мысли писателя, является материнство, женщина обязана быть «связующим звеном между детьми и их отцом» и семья – это настоящая сфера ее деятельности.3 Гражданские же обязанности Руссо возлагает целиком на мужчину.
      В своем романе Руссо создает идеальную модель поведения женщины, которая выглядит следующим образом: «Достойная мать семейства никогда не бывает светской женщиной и у себя дома она почти такая же затворница, как монахиня в стенах монастыря».1 Писатель утверждает ограниченное пространство для женщины, целиком замыкая ее в пределы дома. Поэтому, выйдя замуж, девушка должна удалиться от общества и полностью посвятить себя новым для нее семейным обязанностям.
      Герои романа Руссо после свадьбы поселяются в деревне. Писатель изолирует их от пагубного влияния общества, отчего  совместная жизнь выглядит такой гармоничной и произведение заканчивается счастливой развязкой. Но роман «Эмиль» имеет свое неоконченное продолжение – «Эмиль и София, или Одинокие», где рассказывается, как под воздействием общества рушится счастье героев. Эмиля и Софию постигают утраты и несчастья и, чтобы развеять горе супруги, Эмиль решает увезти ее из ставшими печальными мест. Они едут в Париж, дорогой Эмиль испытывает мрачные предчувствия, думая об опасности, которая может угрожать его союзу с Софией в столице – «бездне предрассудков и пороков». Муж и жена попадают в светское общество и в вихре развлечений отдаляются друг от друга. София «быстро утратила любовь к домашней жизни и уединению», она не заботится о своем сыне, а Эмиль становится «только ее мужем», перестав быть близким и любимым человеком. Заканчивается все катастрофой: София признается Эмилю в том, что изменила ему и ждет ребенка. Оба раскаиваются и страдают, однако вынуждены расстаться Любовь героев гибнет под воздействием порочного общества.
      Толстой в «Семейном счастии» явно следует  за сюжетной схемой романа Руссо и  сходным образом расставляет  идейные акценты. После свадьбы  герои «Семейного счастия», подобно  персонажамм Руссо, ведут уединенный образ жизни в своем поместье, какое-то время они счастливы, но постепенно героиня начинает чувствовать скуку. Муж и жена отправляются в Петербург. Сергей Михайлович, имея большой жизненный опыт, предчувствует, подобно Эмилю, к каким последствиям может привести такая поездка. В Петербурге Маша начинает пользоваться большим успехом в светском обществе и между супругами образуется «пропасть» в отношениях. Так же как и в романе Руссо, Сергей Михайлович перестает быть для Маши «совершеннейшим человеком» и становится просто мужем.
      Однако  восстановление гармонии семейной жизни  в романе Толстого все же становится возможным. В финале «Семейного счастия» героиня возвращается в семью. «Новое чувство к детям и отцу... детей» открыло для нее начало «будущей счастливой жизни»( 3, 131 ). Финал романа непререкаемо утверждает, что главным назначением женщины является семья и материнство.
      Знаменательно, что в обоих произведениях  способными к измене оказываются  именно женщины. Руссо говорит, что  в отношении соблюдения супругами  взаимных обязанностей между мужчиной и женщиной нет равенства: неверная жена совершает более тяжкое преступление, чем муж. По мнению Руссо, она разрушает семью, ибо «тот из двоих, кому природа поручила пестовать детей, должен отвечать за них своему спутнику».1 Именно с изменой женщины гибнет семейное счастье.
      Важной  для Руссо является мысль о  том, что муж должен воспитать  свою жену. Его героиня не получила серьезного образования, однако  ум  ее  достаточно  развит,  чтобы  усваивать  знания.  «О  милое
невежество! – восклицает Руссо. – Как счастлив тот, кому суждено ее обучать! Она не будет наставницей своего супруга, но станет его ученицей: далекая от мысли подчинить его своим вкусам, она воспримет его вкусы».1 Герою доставляет большое удовольствие обучить Софию всему, что он знает. София любит пение – он поет с ней и обучает ее музыке. Она отличается живостью и резвостью – он танцует с ней, превращая ее прыжки в па. София наблюдает, как рисует Эмиль, и подражает ему, совершенствуясь в искусстве рисования. Эмиль дает Софии уроки философии, физики, математики, истории. Однако Руссо строго дифференцирует тот уровень знаний, который должны получить юноша и девушка. Писатель замечает, что «хотя женщины и не чужды логического мышления, но им надлежит лишь слегка касаться наук», дабы не отвлечься от своих прямых обязанностей.2 Важно отметить, что процесс воспитания не встречает сопротивления у героини Руссо, которая воспринимает свое положение как должное, точнее не рефлектирует по этому поводу.
и т.д.................


Перейти к полному тексту работы


Скачать работу с онлайн повышением уникальности до 90% по antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru


Смотреть полный текст работы бесплатно


Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.