Здесь можно найти образцы любых учебных материалов, т.е. получить помощь в написании уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ и рефератов. Так же вы мажете самостоятельно повысить уникальность своей работы для прохождения проверки на плагиат всего за несколько минут.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Повышение уникальности

Предлагаем нашим посетителям воспользоваться бесплатным программным обеспечением «StudentHelp», которое позволит вам всего за несколько минут, выполнить повышение уникальности любого файла в формате MS Word. После такого повышения уникальности, ваша работа легко пройдете проверку в системах антиплагиат вуз, antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru. Программа «StudentHelp» работает по уникальной технологии и при повышении уникальности не вставляет в текст скрытых символов, и даже если препод скопирует текст в блокнот – не увидит ни каких отличий от текста в Word файле.

Результат поиска


Наименование:


реферат Социологические воззрения русского неокантианства

Информация:

Тип работы: реферат. Добавлен: 05.05.2012. Сдан: 2011. Страниц: 8. Уникальность по antiplagiat.ru: < 30%

Описание (план):


Глава 8

Социологические воззрения русского неокантианства

      На рубеже двух веков (90-900-е годы) позитивистская социология в России переживала глубокие теоретические трудности. Так, со всей очевидностью выяснилось внутреннее противоречие натуралистического редукционизма: поскольку законы и атрибуты социологического объекта сведены к внешнему (в биопсихоантропологической форме или форме наук о среде -- климатологии, географии, экологии и т.п.), то новая позитивная дисциплина -- социология, призванная осмыслить общественную жизнь с помощью этих установок, теряла специфику не только метода, но и, как бы выразился Кант, «конститутивный» признак своего предмета1. Наметилось двоякое решение этого противоречия. Первый вариант, выдвинутый М.М. Ковалевским, продолжал линию традиционного позитивизма, не предписывая новых путей исследования, он лишь указал на недостаточность тех или иных схем редукционизма, теорий «одного фактора», декларируя снятие их относительности в плюралистической теории многих факторов.
      Более изощренным в абстрактном отношении был другой вариант, нацеленный на критику вульгарного натурализма, эволюционизма и механицизма, исходя из ценностей специфики социальной реальности. Этот путь предложило неокантианство, объявившее принципиально несостоятельным натуралистическое сближение социологии с механистическим естествознанием, кризис которого в конце XIX -- начале XX в. облегчал эту задачу, явно показав, что позитивизм был ориентирован на устаревшие формы естествознания2.
      В этих условиях знаменитый кантовский вопрос «как возможно теоретическое естествознание?» был переформулирован -- «как возможна теоретическая социология?
      Многие возражения неокантианцев против механицизма и натуралистического редукционизма в социологии, справедливые в об-
      255 

щем виде, оказывались совершенно несостоятельными в своей глубинной философской направленности. Почти все теоретико-методологические принципы неокантианства (нормативизм, субъективизм, номинализм, антиэволюционизм и др.) выступали как мнимое доказательство невозможности рассмотрения общественной жизни в виде естественноисторического процесса, как отрицание единства естественнонаучного и гуманитарного знания, как отрицание детерминизма. Т.е. главным врагом неокантианства выступал не только (и не столько) позитивизм, сколько исторический материализм3.
      Влияние неокантианства на характер движения буржуазного социологического знания, его формы и тенденции во всех западноевропейских странах и в России было весьма широким. Следует сразу отметить, что уже первые русские последователи этого течения были не простыми популяризаторами и подражателями «модной» философии, а весьма самостоятельными систематизаторами и удачливыми соперниками немецких коллег. Не случайно целый ряд исследований по логике и социальным наукам был вначале опубликован русскими авторами в Германии, где они быстро приобрели известность у специалистов (В.М. Гecceн, Л.И. Петражицкий, Б.А. Кистяковский, А.В. Гуревич и др.).
      Лозунг «назад к Канту» увлек многих исследователей, но, естественно, в разной степени: одних -- принципиально, и они сами явились создателями оригинальных вариантов этого подхода, другие отдали дань частностям. Но если даже взять отдельно случаи первого рода, пытаясь свести их в систему, то получается довольно противоречивая и пестрая картина. Дробление идет по профессиональным линиям, исследовательским интересам, политическим традициям и т.п. Иногда водораздел между тем или иным автором особенно глубок в толковании отдельных теоретических положений -- априоризма, критического метода, причинности и т.п. В конечном счете эволюционировали сами авторы, эволюционировало и само неокантианство в целом.
      Если учесть это обстоятельство, то представителей русского неокантианства можно разбить, хотя и несколько условно, на три группы: 1) ортодоксальное ядро методологов, стремящихся к созданию социологической гносеологии (Лаппо-Данилевский, Кистяковский); 2) разновидность, сближающуюся с философским иррационализмом (Новгородцев, Хвостов); 3) вариант «индивидуального психологизма» (Петражицкий и его последователи), с известной симпатией относящийся к психологическому позитивизму. Рассмотрим эти основные ветви неокантианства в русской социологии более подробно4.
      256

Социальная гносеология А.С. Лаппо-Данилевского и Б.А. Кистяковского

      Александр Сергеевич Лаппо-Данилевский (1863-1919), наиболее видный академический представитель русского неокантианства5, который сознавал необходимость перехода от «публицистического любительства» в социологии к профессионализму. Лаппо-Данилевский возглавил кафедру социологии в Петроградском университете после Февральской революции и единодушно был избран председателем первого Русского социологического общества имени М.М. Ковалевского (1916-1918).
      Рано заинтересовавшись социологией Конта и Спенсера, Лаппо-Данилевский и впоследствии занимался социальными вопросами. В столичном университете им был прочитан в течение нескольких десятилетий ряд весьма основательных курсов -- «Основные принципы обществоведения», «Историческая методология», «Систематика социальных явлений разных порядков». Итоги этой работы были обобщены им в большой книге «Методология истории» (т.1, 1910; т.2, 1911), в которой, признавая в принципе исходные позиции неокантианства, он их несколько своеобразно трактует.
      Цель гуманитарной науки, по Лаппо-Данилевскому, -- выяснить психическое содержание социальных и культурных фактов и построить на этом основании типологическую конструкцию (например, «эволюционное целое»). Так же как и М. Вебер, он считал, что эта двоякая задача не может быть решена адекватно с помощью только номотетических или только идеографических методов. Первый метод, по его мнению, совершенно очевидно игнорирует специфику общественных явлений, выступающих в своей предельной основе объективизацией сознательного, психического взаимодействия индивидов друг с другом. Недостатком же идеографизма является невольное противопоставление субъективно-смысловой интерпретации объективному объяснению, опирающемуся на некие общенаучные принципы и категории (типа эволюция, среда, система, целое, повторяемость и т.п.), без которых невозможно абстрактное конструирование общественного процесса во всей его сложности. Снятие «относительных аспектов» двух методов виделось ему в синтезе их «истинно позитивных» моментов путем методологического осмысления их различия и границ
      257 

применения6. Только решение этой проблемы, считает он, и впервые возможность сформулировать основы теоретической социологии: все предшествующие социологические школы (биологические, органические и т.п.) не умели содержательно выявить специфический «социальный фактор» и принципы социологического познания и в лучшем случае лишь дали наименование новой науке и наметили программу ее, введя понятие «о законосообразности» социальных явлений и учение о «социальной реорганизации» этих законов.
      Социология, по мысли Лаппо-Данилевского, является особой абстрактной, обобщающей наукой, построение которой не может опираться безусловно на понятия механики, физики или энергетики. Подобно остальным «наукам о духе», она имеет дело особой психологической формой законосообразности, каузальности и необходимости7, под которой им понимается абсолютно безусловная цель, определяющая как структуру массовой. человеческой деятельности, так и формы ее развертывания и реализации. Так, исторический прогресс состоит в том, что люди все яснее осознают эту цель и с все большей последовательностью реализуют ее.; Общество (точнее, индивиды) все более проникается сознанием конечной идеальной цели и выступает в итоге как общность, сгусток воль.
      С этих позиций он ставит вопрос об исторических и гносеологических корнях социологического позитивизма, критический пересмотр которого должен содействовать появлению «мало-мальски удовлетворительной. теории обществоведения». Подобная попытка, как полагает Лаппо-Данилевский, может быть успешной только в том случае, если будет выбран «типичный представитель позитивной социологии», общесоциологические принципы конструкций которого пользуются наибольшей популярностью. Таковым он находит О. Конта.
      В России накопилась немалая литература о Конте, написанная как его поклонниками, так и его противниками. Но критический этюд Лаппо-Данилевского, по общему признанию, был наиболее обстоятелен и имел наибольшее значение для генезиса русской социологии8.
      258 

      Свой анализ Лаппо-Данилевский начинает с указания на «гносеологическую шаткость построения Конта», обнаруживающуюся в использовании двух взаимно противоположных философских посылок: с одной стороны, это элементы трансцендентного идеализма (учение о конечных целях человеческого усовершенствования и т.п.), с другой - гносеологические предпосылки материализма (редукционистская идея «социальной физики», идея соответствия логических построений с реальностью внешнего мира и т.п.). Фактическое воплощение этих посылок в системе Конта было невероятно противоречивым. «В своих социологических рассуждениях Конт постоянно употреблял понятия, предварительно вовсе не выясненные и не согласованные с общим мировоззрением», что лишало его возможности последовательно обосновать свои социологические принципы: среды, эволюции, «консенсуса» и др.9 Не входя в подробную оценку всех этих моментов, отметим, что Лаппо-Данилевский довольно убедительно показывает, как разработка Контом данных принципов опиралась на выводы из биологии и механики и была поэтому ущербной10.
      В жизни каждого отдельного индивида, уточнял Лаппо-Данилевский, повторяемость большинства его действий не есть следствие постоянства его физиологической организаций, как думал Конт, а следствие «непрерывности его сознания». В общественной жизни эта непрерывность реализуется в культурных целях, которые, когда они осознаются как «должное», объединяют людей в социальные группы и определяют связь между этими группами (подражание, непрерывность духовного наследования и т.п.)11. Совершенно не останавливаясь на выяснении понятия социального взаимодействия, Конт прямо переходит к социальным группам -- семье, кооперации и т.п. Не определив родовых характеристик социального объекта, он, утверждает Лаппо-Данилевский, начинает непосредственно с видовых, и эта ситуация практически воспроизводится без особых изменений всей последующей социологией. При этом Конт не пытается различать социальное взаимодействие на уровне поведения от более или менее сложной и устойчивой системы социальных отношений разных порядков. И, кроме того, понятие «взаимодействие» не построить без принципа целесообразности, ибо «каждое сознательное (волевое)
      250 

действие нельзя себе представить иначе, как направленным к известной цели»12.
      Делая упор на физиологический материализм, Конт, заключает Лаппо-Данилевский, вместе с тем неизбежно отказался от логического обоснования ряда основных положений в социальной науке, поэтому его «произвольные гипотезы» так легко превращались в «законы» социологии. Пример Конта может служить предостережением всякому, кто пожелал бы приступить к построению науки об обществе, не выяснив себе исключительно духовных оснований последнего. Поэтому задача новой социологии, полагает Лаппо-Данилевский, должна заключаться в отбрасывании «произвольных гипотез» материалистической посылки в социологии Конта, и более последовательном развитии элементов его идеализма.
      На примере подобной критики очень хорошо видно, как фактическая неясность и противоречивость позитивизма помогала неокантианству осуществить подмену критикуемых понятий и принципов, а именно вместо декларируемой критики натурализма переключиться на критику материализма, борьбу с механистическим детерминизмом сводить к отрицанию детерминизма и необходимости вообще13.
      Социология на почве критической философии имела горячего сторонника в лице Богдана Александровича Кистяковского (1868-1920), человека незаурядного ума, тонкого полемиста, излагавшего свои мысли с определенным литературным мастерством. Он выступил на научном поприще в 1899 г. в Германии (где получил высшее образование и приобрел ученую степень) с книгой «Общество и личность», за которой последовал ряд статей, объединенных позднее в виде отдельных глав и разделов в большом томе «Социальные науки и право» (1916) с подзаголовком «Очерки по методологии социальных наук и философии права». В этой сводной работе можно в сущности найти все основные данные для определения как его внутренней духовной эволюции, так и для оценки его окончательных теоретических интересов и симпатий14. Вначале он интересуется методологическими пробле-
      260 

мами социальных наук ввиду глубокого кризиса, который они, по его мнению, переживали. Но в дальнейшем, по мере развертывания работы, этот ранний замысел несколько отступает перед проблемой предмета социологии, определения специфичности социальных явлений, в частности права, власти и т.п. Причем первоначальный план его деятельности -- выяснение строгости метода через анализ используемых в нем социологических понятий и «первых» принципов -- наиболее значителен в истории русской буржуазной социологии.
      В частности, он убедительно показал, что большинство этих понятий либо некритически перенесено из сферы донаучного, обыденного сознания, либо заимствовано из сферы других наук. Отсюда их неопределенность, бессодержательность, схематизм и произвольность.
      Основываясь на этом, он настаивает на «пересмотре всех основ» социального познания. Философские приемы он призывает заимствовать у баденской школы, которая провозглашается им «подлинно научно-философским идеализмом». Новое направление, по Кистяковскому, в отличие от натуралистического позитивизма должно делать главный упор как раз на специфику социального мира, т.е. на «те его особенности, которые отличают его от мира природы, а именно ценности человеческой жизни, высшие продукты человеческого духа». Для этого критическая социология должна начать с анализа «различных способов отношения к социальным явлениям», присущих им первопринципов, категории и исходных понятий. Какие же принципы использует позитивизм, спрашивает Кистяковский, можно ли утверждать, что он опирается на «научные способы образования социальных понятий»?15
      Уже в ранней работе «Общество и личность»16 Кистяковский ставит своей задачей провести строго логическое (на неокантианской основе) подразделение наук об обществе, для чего он обратился к наиболее ходовым понятиям в западноевропейской социологии -- «социальный организм» (гл.2 и 4), «толпа» (гл.3, 5 и 6) и др. В последующих работах он обращает внимание преимущественно на русский позитивизм (субъективную школу) и предпринимает анализ новых категорий -- «простая и сложная кооперация», «физиологическое и экономическое разделение труда», «герои и толпа», «идеалы и идолы», «орган и неделимое» и т.п., который должен убедить читателя, как не следует конструировать социально-научные понятия», так как они игнорируют специфику социального мира и этим нарушают «стиль» социальных
      261 

наук. Наиболее интересен его анализ категорий и принципов эволюции, причинности возможности17.
      Чувствуя фальшь понятия механической необходимости, русская субъективная школа, указывает Кистяковский, ввела понятия возможности, выбора-мотива, идеала-нормы в объяснение социальных явлений, но гносеологического анализа этих категорий не было проделано.
      Кистяковский довольно убедительно показывает, что большинство социологических формул субъективистов (учения об идеале, о критическом «герое» и «толпе», о прогрессе как развитии личного начала и т.п.) связаны с чисто субъективным выяснением тех или иных возможностей. Поэтому знаменитый субъективный метод и есть метод определения тех или иных возможностей, легализации их затем в теории18. Причем логическая основа подобных вычленений невероятно противоречива, ибо она построена «на объединении разнородного и разъединении однородного» на основании частных, несущественных признаков. Следствием этой общей точки зрения на сущность социальных процессов в целом является наиболее несостоятельный взгляд Михайловского и Кареева на общественное развитие России, возможность или невозможность ее капиталистического развития19.
      «Категория возможности... оказывается в сущности воплощением относительности», релятивизма, и вместо анализа того, что было, предписывает «мечтания на тему, что еще могло бы быть»20. Причем эти благие мечтания субъективистов и конкретная реальность с позиции релятивизма уравниваются в их теории, которая сосредоточивает внимание не столько на реально существующей личности, группах и обществе, сколько на желаемом образе тех и других, поэтому она в общественных отношениях ищет не объективные законы развития и функционирования их, а формальные аксиологические характеристики типа: «насколько они выступают воплощением истины и справедливости», их «отношение к судьбам личности» и т.п.
      Понятно, что представители нового течения в социологии, пишет Кистяковский, должны прежде всего покончить с рассмотрением социальных явлений с точки зрения возможности. Вместо этого им были выдвинуты два других принципа -- необходимость и долженствование. «Область социологии есть область безусловно
      262 

достоверного в социальных явлениях», а поэтому и ее точка зрения заключается не в определении различных возможностей, а установлении необходимости21.
      В общем виде это утверждение Кистяковского справедливо. Вопрос заключается в том, что он сам понимает под необходимостью, как необходимость соотносится с долженствованием.
      Характерной особенностью социальной действительности он, как и Зиммель, считает «психологическое взаимодействие между индивидами», поэтому-то объектом социологии служат особые продукты этого взаимодействия, возможные только в обществе. Главное из них -- «однородность в чувствах, желаниях и мыслях». На этой однородности психических функций с необходимостью возникают «групповая дифференциация», «коллективное сознание» и в итоге их особые ассоциации, т.е. самое общество. Но если эта сторона социального феномена подчиняется законам причинности, то есть и другая его сторона, развивающаяся телеологически, -- нормы, институты и культура. «Телеологические» элементы есть высшее проявление и оформление социальной связи, «психологического взаимодествия». Вслед за многими неокантианцами Кистяковский придает решающее значение указанному различию и .выдвигает тезис, по которому «долженствование вмещает в себя необходимость и возвышается над нею»22. Подобное нормативистское понимание социальной необходимости по существу превращало социологию в психологизированную феноменологию общественных отношений. Это убедительно выяснялось при любом рассмотрении конкретных социальных проблем, особенно права, государственной власти и т.п. Интересы Кистяковского, как и других «нормативистов», не шли простой констатации сложившейся формы должного в поведении (взаимодействии) индивидов и тем более не выясняли проблемы ненормативистского основания поведения23.
      Логическая обработка и расчленение понятий, поставленные Кистяковским в центр социологии, действительно необходимы24, но как один из моментов в исследовательской стратегии. Если же анализ понятия и его всевозможных оттенков превращается в схо-
      263 

ластическую самоцель, отрывается от конкретного содержания то из полученных абстракций, отвечал В.И. Ленин, нельзя ожидать плодотворного знания25.
      Кистяковский, увлекаясь .фактической неточностью терминов и любовью Михайловского к фразерству, приписывает субъективной школе целый ряд фантастических оттенков в использовании понятии возможности и невозможности (например, невозможность «психофактическая», «психопричинная», «логическая» и т.п.), которые весьма облегчают его критическую работу. Подобная борьба с мнимыми недостатками часто заслоняла вопрос о фактическом использовании и понимании субъективной школой категории возможности и долженствования26.
      Но самое парадоксальное -- это нигилизм Кистяковского по отношению к категории возможности вообще. А между тем по мере укрепления интереса в социологии к изучению все более дробных социальных систем и единиц очевиднее становится роль вариабельности социального поведения. Характерно, что другой неокантианец М. Вебер в «более софистической форме», по словам Н.С. Тимашева, чем Михайловский, использовал понятие возможности в своей социологической концепции27. Его знаменитые «идеальные типы» есть методологическая фиксация тех или иных идеальных возможностей.
      Итак Лаппо-Данилевский и Кистяковский подметили некоторые слабости позитивистской социологической теории - редукционизм, бедность фактической базы, отсутствие у нее критического самосознания и т.п. В этой вещи русского неокантианства вырастала критика понятий и языка социологии, а форма рефлексии над методологией социальной науки стала объявляться единственно настоящей формой науки.. Полученные при этом «чистые» гносеологические и методологические формы объявлялись более реальными, чем самое общественное бытие.
      Но сведение социальной науки только к критическому анализу «догматичности» позитивизма вызывало у многих социологов-идеалистов обоснованные сомнения, оно напоминало затянувшееся хаотическое настраивание инструментов оркестра, так и не перешедшее к исполнению симфонии28. Снять этот упрек в известной мере постарались два других русских неокантианца - Новгородцев и Хвостов.
      264

Субъективно-нормативная концепция П.И. Новгородцева и В.М. Хвостова

      Павел Иванович Новгородцев (1866-1924) упорно пытался обосновать ценностную (нравственно-правовую) концепцию общественной жизни с позиции неокантианства. Уже первые шаги в позитивистской социологии, полагал он, «есть грубая гносеологическая ошибка, состоящая в наивно-реалистическом утверждении объективного характера изучаемых фактов и связей»29. В свою очередь он выдвигал тезис, по которому все главные социологические понятия -- групповая дифференциация, статика, динамика и т.п. - соотносятся не с исторической действительностью, а лишь с познавательными интересами субъекта. Поэтому логика социальных наук не фиксирует «ни социальный закон, ни объективное состояние социальных явлений, как думают позитивисты», она есть систематизация абстрактных гносеологических типологий, построений нашей мысли30.
      Вторая ошибка «позитивно-социологической методы», говорит Новгородцев, наглядно обнаруживается в генетико-эволюционном изучении элементов культуры -- морали, права, нравов и т.п., которые рассматриваются только «как явления общественные и исторические, в связи со всем целым социальной жизни и в процессе их последовательного изменения, под влиянием изменений этого целого»31. При этом неизбежно игнорируется самостоятельность, автономность этих явлений в человеческой жизни, влияние уже сложившейся их структуры на дальнейший исторический процесс.
      Следует отметить, что Новгородцев поднимает здесь весьма реальную проблему. По существу он справедливо возражает против позитивистского сведения культурной системы к системе социальной, а последней к биоприродным факторам32. Эта объясни-
      265 

тельная цепь, сводящая высшее к низшему, часто и объявлялась позитивизмом подлинным историзмом. Но решение проблемы, предлагаемое Новгородцевым, явно несостоятельно, ибо единственно сильным теоретическим оружием против позитивистского релятивизма и плоского социологизма он считает формализм и априоризм нормативно-ценностного рассмотрения социального мира.
      Специфика социальных, явлений в человеческой жизни, утверждает Новгородцев, наличии «первоначальных задатков» всеобщего долженствования, т.е. нормах. Нас от животных отличает не то, что наши нормы меняются с ходом времени, а то, что они у нас есть. Это «безусловное долженствование» составляет нравственную основу структуры личности, являющейся в свою очередь главной творческой основой общества и культуры. Методология, предназначенная дать критерий для оценки этой цепи явлений, нe может черпать свои исходные начала из описания и объяснения «вторичного» бытия норм в рамках социокультурной реальности. Следует открыть их первичное трансцендентное бытие. «Здесь необходимо обратиться к априорным указаниям нравственного сознания, которое в своем независимом от всякого опыта существе содержит данные для оценки любого опытного материала»33. Сравнивая процесс образования норм, процессы следования нормам с естественно протекающими процессами природы, позитивисты забывают, что если нормы и «образуются закономерно, то через людей и при посредстве их воли»34. Поэтому если и уместно ставить вопрос о закономерности социальной деятельности, то лишь в смысле закономерности воли. Менее всего «социальные факты» можно мыслить «по Дюркгейму» как «вещи», их надо сопереживать как «ценность», как реализацию идеальных целей.
      В свете этого и «становится понятной та формула, -- писал Новгородцев, -- которую мы противопоставляем позитивно-социологическому направлению: нравственность (как и право) может и должна изучаться не только как историческое и общественное явление, но также как внутреннее, психическое переживание, как норма или принцип личности. Рядом с социологическим изучением должно быть признано индивидуально-психологическое и нормативно-этическое: нравственность должна быть понята не только со стороны своей исторической изменчивости, но также как явление и закон личной жизни, как внутренняя абсолютная ценность»35. Сведение понятия должного (норм) к естественной не-
      266 

обходимости так же ошибочно, как и провозглашение человеческого сознания известным свойством материи. Между понятиями «сознание» и «материя», «должное» и «естественная необходимость» -- непроходимая, бездна36. Оставаясь объективной наукой, раскрывающей закономерности и причинные связи, социология констатирует, что в определенных условиях следует ожидать победы демократического строя над режимом произвола, а в других -- ограничения политического суверенитета масс в пользу какого-либо класса или группы, но, утверждал Новгородцев, в каком отношении эти результаты стоят к нравственным идеалам, этого социология сказать не может. Оба результата одинаково необходимы и поэтому правомерны с точки зрения объективной науки. Поэтому социология нуждается в дополнении и обогащении на путях обращения к «глубоким источникам философии идеализма». Для этого требуется переход к новой точке зрения, а именно к возрождению концепции «естественного права» с его априорной методой, идеальными стремлениями, с признанием самостоятельного значения за нравственным началом и нормативным его изучением37.
      Какова же картина общественной реальности, рисуемая «нормативно-формалистическим» методом? Реконструируем основные моменты.
      Ее отличительная черта заключается в вычленении нормативной (морально-правовой) регуляции как особой универсальной проблемы38. Нормы должны быть при этом поняты «не только как факты социальной жизни», но также как внутренняя ценность и принцип личности. Неоценимую услугу социологии здесь оказывают, с одной стороны, априорные предписания нравственного сознания, с другой -- теоретическое осмысление «естественности» норм-ценностей в философии права. Природа механизма регуляции может быть представлена как внутреннее психологическое переживание (анализ индивидуального познания, из глубин которого «черпают свою силу все нормы») и как самоцельное нормативное явление (анализ культурных систем). Каждая
      267 

норма «ты должен» порождает имманентно вопрос о нравственной основе этого долженствования, т.е. выступает как «принцип самоопределяющейся личности»39.
      Очевидно, что выступление Новгородцева направлено против биологически трактуемой психики человека, а отсюда -- усиленное внимание к внутреннему миру личности, к нравственно-правовым императивам как посредникам в отношении «среда -- личность»40. С другой стороны, он выступает против упрощенной интерпретации личности в виде пассивного продукта, рефлекса, части социальной среды (массы, группы) как «передаточной инстанции общего движения в замкнутой цепи исторической необходимости».
      Так как личность -- единственный источник сознательных решений, то все социальные явления получают свой смысл, реальность, ценность, утверждал Новгородцев, только как индивидуальные переживания личности. Социальное целое (общество) есть не что иное, как сознание отдельных лиц. «Так называемый общественный организм не имеет самостоятельного бытия; он существует только в лицах: это единственные реальности, через которые проявляется дух общения»41
и т.д.................


Перейти к полному тексту работы


Скачать работу с онлайн повышением уникальности до 90% по antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru


Смотреть полный текст работы бесплатно


Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.