На бирже курсовых и дипломных проектов можно найти образцы готовых работ или получить помощь в написании уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ, диссертаций, рефератов. Так же вы мажете самостоятельно повысить уникальность своей работы для прохождения проверки на плагиат всего за несколько минут.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Повышение уникальности

Предлагаем нашим посетителям воспользоваться бесплатным программным обеспечением «StudentHelp», которое позволит вам всего за несколько минут, выполнить повышение уникальности любого файла в формате MS Word. После такого повышения уникальности, ваша работа легко пройдете проверку в системах антиплагиат вуз, antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru. Программа «StudentHelp» работает по уникальной технологии и при повышении уникальности не вставляет в текст скрытых символов, и даже если препод скопирует текст в блокнот – не увидит ни каких отличий от текста в Word файле.

Результат поиска


Наименование:


доклад Alexnader Pope

Информация:

Тип работы: доклад. Добавлен: 17.05.2012. Сдан: 2011. Страниц: 17. Уникальность по antiplagiat.ru: < 30%

Описание (план):


«Имя, некогда славное»
И.Шайтанов. 

Alexander Pope
1688-1744 

                                       Александр Поуп "Поэмы", М., "Художественная литература", 1988 г.
                                       OCR Бычков М.Н. 

     23 августа  1753 года М. В. Ломоносов сообщал в письме И.  И.  Шувалову:
"Получив от  студента Поповского перевод   первого  письма  Попиева  "Опыта   о
человеке", не могу преминуть, чтобы не сообщить вашему превосходительству. В
нем нет ни одного стиха, который бы мною был поправлен".
     Перевод будет закончен в следующем,  1754  году,  что и означено  на
титульном листе  первого русского издания, вышедшего, однако, лишь  три  года
спустя.
     Ломоносов   рекомендует   перевод.    Шувалов,    фаворит    Елизаветы,
покровительствующий  просвещению,  заинтересован поэмой,  хочет видеть  ее
напечатанной. Однако и при поддержке "всесильного" - трехлетний разрыв между
ее завершением  и публикацией. За эти три года, прибегая к помощи все того же
Шувалова, Ломоносов  успевает открыть первый русский университет - в  Москве,
основать при нем  типографию, в которой первой отпечатанной книгой  и  станет
поэма Поупа.
     Что  же это за произведение,  издать  которое  так  трудно  и,  судя  по
заинтересованности  Ломоносова, так необходимо? И  кто  он,  этот  английский
поэт, сделавшийся  крамольным в глазах русской духовной цензуры?
     Александр  Поуп (1688-1744) - автор знаменитых поэм: "Виндзорский  лес",
"Похищение локона", "Опыт о человеке"... Это классика.
     И сам  Поуп классик, его имя неизменно - в ряду великих.  Иногда  вторым
среди английских поэтов - за Шекспиром.  По  крайней  мере  однажды  он  был
назван даже первым - выше Шекспира. Парадокс? Во всяком случае,  именно  как
таковой мы воспринимаем мнение, исходящее от романтика - от  Байрона,  но  в
пределах своей  эпохи это мнение не было таким  уж  исключительным:  авторитет
Поупа все еще  очень высок, и те, кто не приемлет новых романтических  вкусов
(как их не принимал, будучи романтиком, сам  Байрон),  обычно  апеллируют  к
нему. Однако очень скоро становится ясным,  что и этот  авторитет,  и вся
поэтическая традиция, за ним стоящая, уходят в прошлое.
     Образованный  англичанин, узнав,  что  готовится   новое  издание  Поупа,
скорее всего спросит, удалось ли сохранить в переводе  знаменитые  афоризмы.
Ими, запомнившимися со  школьной  скамьи,  да  рядом  классических  названий
присутствует Поуп в широком читательском сознании  своих  соотечественников.
Не то чтобы мысль  в афоризмах поражала  новизной,  но  выражена  она  как-то
особенно легко, с ненатужным разговорным остроумием, которое, по  одному  из
знаменитых  и  так  трудно  переводимых  речений  Поупа,  равнозначно  самой
природе, лишь слегка приодетой и выигрывающей от своего словесного наряда.
     А русский  читатель, что помнит он? 

                    Был этот мир глубокой тьмой  окутан.
                    Да будет свет! И вот явился  Ньютон. 

     Это  Поуп? Английская эпиграмма XVIII века  в переводе Маршака,  а  чтобы
выяснить авторство, нужно найти издание с комментарием и заглянуть  в  него.
Обычно же эпиграмма  печатается без имени автора, которое  мало  что  скажет,
быть может, лишь вызовет недоумение - кто такой  Поуп? Он же - Поп,  как  его
имя произносили  в  течение  двух  веков,  пока  совсем  недавно  не  решили
приблизить к английскому произношению и сделать более  благозвучным.  И  еще
иначе звучало это  имя в момент первого знакомства с ним в России -  господин
Попий или господин Попе. Но, как бы его ни называли, тогда - в XVIII веке  -
его хорошо знали  в России  и  во  всей  Европе.  Русский  перевод  "Опыта  о
человеке", выполненный  Николаем Поповским, выдержал пять  изданий,  одно  из
них - в ставке светлейшего  князя  Потемкина  в  Яссах.  А  кроме  того,  три
прозаических переложения, одно из которых (сделанное еще одним ломоносовским
учеником - Иваном Федоровским) до сих пор остается в рукописи, а два  других
были напечатаны в самом начале XIX века.
     Больше  отдельных  изданий  Поупа   по-русски  не  было.  Изредка   что-то
появлялось в составе  хрестоматий,  антологий,  в  авторских  сборниках  тех
поэтов,  кто  переводил  его:  Хераскова,  Озерова,  Дмитриева,   Карамзина,
Жуковского... Что  же произошло, почему писатель, имевший  и славу и  влияние,
сохранил только имя на страницах истории литературы?
     Отношение к Поупу - отношение к поэзии Века Разума. Высоко стоявшая  во
мнении современников - во всяком случае, значительно  выше  заслонившего  ее
впоследствии романа, - она не пережила своего времени. Суровый  приговор  ей
вынесли романтики. Мэтью Арнольд, поэт и критик, подвел итог,  сказав,  что,
по сути, великие  поэты предшествующего века были прозаиками. В их  творениях
не находили вдохновения, восторга, раскованности языка и  воображения.
     С началом  XX столетия начинается медленное   возрождение  "августинцев",
как называют в Англии тех, кто в первой половине XVIII века творили, взяв за
образец творчество Горация и Вергилия, римских поэтов эпохи Августа. Попытки
специалистов  вернуть  им  если  не  популярность,  то   интерес   читателей
наталкивались на стойкое предубеждение. Вкусы менялись,  подчас  становились
противоположными,  но   приговор,   произнесенный   "августинской   поэзии",
оставался не менее  суровым,  даже  если  теперь  ее  отказывались  принимать
совсем по другим соображениям, чем прежде. Теперь ее уличали, как, например,
еще один влиятельнейший поэт и  критик  -  Т.-С.  Элиот,  -  не  в  излишней
прозаичности, а в  нарочитой поэтичности, сквозь  которую  в  стих  не  могло
пробиться ни  живое  слово,  ни  живая  реальность.  Слишком  зависимыми  от
требований  и  условностей  хорошего  вкуса  были  ее   создатели,   слишком
дорожившими безупречностью формы, а среди них самым безупречным -  Александр
Поуп, снискавший славу  первого "правильного" английского  поэта.
     Для  своей эпохи и для "августинской" традиции он - истинный  поэт  и  в
каждой своей строке, и во всей творческой биографии, начавшейся так  рано  и
так блистательно.
     Поуп  любил  подчеркивать  свое   раннее   начало.   Не   каждому   его
свидетельству о  себе можно верить, ибо свою  судьбу  поэта  Поуп  откровенно
воспринимал как  явление художественное, законченное, а поэтому, как и  любое
свое произведение, неоднократно  правил,  редактировал.  В  зрелые  годы  он
займется изданием собственной  переписки,  печатные  варианты  очень  сильно
порой расходятся с  оригиналом.
     Он  любил подсказывать черты будущей  идеальной биографии. В двадцать  лет
он  посылает  в  письме  другу  "Оду  одиночеству",  якобы  созданную  им  в
двенадцатилетнем  возрасте. Трудно сказать, достоверен ли этот  факт,  но  он
очень удачен, ибо  одиночество, еще не омраченное трагическим  чувством, каким
оно  наполнится  у  романтиков,  предстает  как  поэтическое   уединение   -
состояние, сопутствующее  творчеству. Влечение  к  нему  -  знак  пробуждения
поэта. Вот отчего важно  указание  на  возраст,  поражающий  воображение.  В
первом  русском  переводе  С.  С.  Боброва  ("Беседующий  гражданин",   1789
{Библиография ранних  русских переводов А. Поупа  опубликована Ю. Д. Левиным  в
сб.: От классицизма  к романтизму. Из истории  международных  связей  русской
литературы. Л., 1970.}) название читается так: "Ода двенадцатилетнего  Попа".
     Однако  если Поуп и  творил  легенду,  то  имевшую  под  собой   реальное
основание: он рано поражал  окружающих своими способностями,  развившимися  в
сельском уединении, хотя и невдалеке от Лондона. Уединение  было вынужденным.
Отец Александра, состоятельный купец, торговавший  с Испанией и  Португалией,
во  время  одной  из  деловых   поездок   перешел   в   католичество.   Хотя
веротерпимость и  была не только знамением времени, но и  принятым  в  Англии
(1689)  государственным   законом,   исполнение   его   связывалось   многими
ограничениями. Особенно в отношении католиков, со стороны  которых  опасались
государственной  измены  -   поддержки   изгнанным   из   страны   Стюартам.
Католическое вероисповедание  закрывало  путь  к  государственной  службе,  в
обычную школу, в  университет.
     Образование  Поупа было преимущественно домашним. Дополнительным к  тому
поводом стала и  ранняя болезнь  -  туберкулез  позвоночника,  сделавший  его
инвалидом: маленьким  горбуном, вечно мерзнувшим даже в  жаркий день или возле
камина, кутающимся в плед, надевающим несколько пар  чулок, чтобы согреться и
одновременно скрыть невероятную худобу почти бесплотного тела. Только глаза,
смотрящие с портретов (никого, даже монархов,  не  писали  так  много!),  не
согласуются с тем, что  мы  знаем  о  человеке,  о  его  физической  немощи.
Прекрасные, мудрые глаза поэта, бывшего душой своего века,  -  Века  Разума,
века, отмеченного  культом дружбы, возведшего общение  в род искусства.
     В   дружеском  общении  рождались   многие  замыслы,  в   том   числе   и
произведения, принесшего первую славу - "Пасторалей".
     Как  часто великие писатели с усмешкой  вспоминают первые опыты! Поуп  же
и в конце жизни  признавал за "Пасторалями" не превзойденное  им  достоинство
стиха, гармонии или  того, что сам он будет называть "звуковым стилем". Звук,
поражающий мелодичностью,  красотой  и  одновременно  -  оттеняющий  ясность
смысла.
     Нам,  глядя на "Пасторали" из  XX  века  и  сквозь  русскую   поэтическую
традицию, внутри которой  этот жанр никогда не играл важной роли, а с  другой
стороны - остается недостаточно оцененным даже в том  значении,  которое  он
реально имел, - так вот, нам трудно понять пусть и быстро  проходящее,  но
отметившее  всю  европейскую  поэзию  увлечение  пасторальностью   в   XVIII
столетии. Это была условность, игра, не  ограниченная  одной  литературой  и
шире   -   искусством.   Памятны   пастушеские   игры   венценосных    особ:
Марии-Антуанетты, заказавшей фарфоровое ведерко для своей "фермы" в Ромильи;
Павла I,  которому  в  Гатчине  был  построен  простой  с  виду,  но  изящно
изукрашенный внутри "березовый домик".
     Подобной  этому  домику  обманкой,  иллюзией  простоты  была   и   сама
пастораль, быстро развивавшаяся - или деградировавшая - в прециозную форму.
     Падение  жанра - факт более устойчивый  в  культурной  памяти,  чем   его
взлет,  кажущийся  странной  прихотью  вкуса.  Как   в   кратком   увлечении
пасторальностью, так  и в быстром  разочаровании,  сопровождавшем  жанр,  был
свой смысл. Смысл, являющий эпоху в ее существенных чертах, в разноречивости
ее художественных стремлений и даже в ее эстетической парадоксальности.
     Культ Природы - без него невозможно представить себе эпоху Просвещения.
Часть его - желание  быть естественным, подражать природе, которая как  будто
только теперь и  открывается сознанию европейца,  потрясенного  ее  красотой.
Природа - источник самого сильного эстетического переживания, так  может  ли
мимо нее пройти поэзия? Здесь-то, однако, и рождается  парадокс,  обнажающий
самую глубину поэтического мышления эпохи,  позволяющий  предсказать  судьбу
поэзии - ее последующее  осуждение критикой.
     Поэт уверен, что он может вместить новое вино в старые мехи, и,  следуя
этому убеждению,  пытается  историю  нового  времени  представлять  в  жанре
эпической поэмы,  а  небывало  отмеченное  печатью  воспринимающей  личности
чувство природы - в  жанре пасторали.
     Новое  сознание,  пробуждающееся  в   это  время,  как  будто   не  хотело
замечать  своей  новизны,  спешило  подкреплять  каждую  мысль   аналогиями,
прецедентами. Если нельзя было не увидеть революции, перевернувшей  науку  и
создавшей новую  картину  мира,  то  тем  с  большей  убежденностью  пытались
доказать, что сам  человек неизменен в своих  нравственных правилах,  в  своих
эстетических пристрастиях.
     Странная  эпоха - гораздо более решительная  в осуществлении перемен, чем
в признании  их  совершившимися:  эпоха,  в  сознание  которой  входит  идея
прогресса, и вместе с тем - эпоха, опасающаяся, что в  этих  переменах  будет
утрачено  нечто  очень  важное,  прервется  традиция  культуры,   разрушатся
нравственные законы.
     В области  искусства консерватизм оказался  наиболее  устойчивым:  новые
просветительские  идеи еще долго сосуществуют со  старыми  классицистическими
правилами. Легче  всего, конечно, упрекнуть, как это  обычно и делают, как это
сделал Т.-С. Элиот, нашедший очень точную  формулировку  для  упрека  поэтам
XVIII  века,  которым   не  хватило  "остроты  и   глубины  восприятия,  чтобы
осознать,  что  они  чувствуют  отлично  от  предшествующего  поколения   и,
следовательно, должны иначе пользоваться языком".
     В этих  словах -  большая  доля  справедливости,  но  не  вся  правда  о
поэтическом мышлении  эпохи  рационализма.  Следуя  этим  словам,  придем  к
пониманию ограниченности, но не достоинств, которые есть, как  есть  и  своя
новизна, свои открытия:  новизна  доведенной  до совершенства,  до  предела
возможной выразительности  и способности передать душевный  мир  европейца  в
XVIII столетии классической  формы. Едва ли кто-нибудь из  поэтов того времени
лучше, чем Поуп,  умел  быть  столь  оригинальным  при  минимуме  формальных
перемен, сохраняя убеждение, что ничего и не нужно менять, а  лишь  добиться
полного владения существующим языком поэзии.
     "Пасторали"  явились первым опытом проверки  уже достаточно  сложившегося
убеждения. Они же дали повод отстаивать его в ходе полемики.
     Законченные  к 1704  году  "Пасторали"  появляются  в  печати  -  первое
опубликованное произведение поэта - в 1709 году в шестом  выпуске  сборника,
уже более двух десятилетий  издаваемого  Джейкобом  Тонсоном.  Они  заключают
том, который открывается еще одним пасторальным циклом - Э. Филипса.  К  его
имени обычно прибавляют эпитет "пасторальный",  ибо  на  какое-то  время  он
первенствует в  жанре. На него-то и напишет, спустя пять  лет,  издевательски
хвалебную  рецензию  Поуп,  положив  начало  событиям,  вошедшим  в историю
английской литературы под именем "пасторальной войны".
     Поуп  преувеличенно хвалит Филипса  за то, что считалось его открытием   и
что  для  него  -  Поупа  -  неприемлемо.  Филипс  попытался  привить  жанру
национальный колорит и говорить не об условных пастушках,  а  об  английских
крестьянах с их разговорным наречием,  сохраняя  черты  английской  природы.
Хорошо или плохо  намерение, но результат выходит  достаточно неловким, что  и
подчеркивает Поуп: для него в том, что  в пасторали упомянуты волки (уже
несколько веков  в Англии вымершие), нет ничего  национального,  а  в  грубом
просторечии, вкрапливаемом  в обычный стиль, - ничего поэтического.
     Сегодня,  читая пасторали Филипса, мы  соглашаемся с Поупом  в   том,  что
они комичны. Но, может  быть,  у  каждого  из  поэтов  свое  преимущество:  у
Филипса более смелости, у Поупа - таланта?
     В   искусстве  талант  и  есть  единственная  мера  смелости,  разумной,
оправданной. Если кто-то из них двоих и обновил жанр, то не Филипс, а  Поуп,
создав, вероятно, самый  высокий,  мастерский  образец  пасторальной  поэзии
накануне того, как  старая жанровая условность была готова отойти в  прошлое.
Достоинства "звукового  стиля", новизна замысла, придающая  циклу цельность  и
делающая его не только рассказом о временах года, но аллегорией человеческой
жизни, и даже ощущение чисто английского пейзажа в  ненавязчивых  деталях  -
все  это  есть  в  "Пасторалях"  Поупа,  подкрепленное   силой   лирического
выражения, почти  оправдывающей применительно к ним слово "чувствительность".
     Но  пока что это слово - из будущего. Пока что поэзия стремится  говорить
не от имени личности, а находить всеобщее выражение вечным идеям, тому,  что
переживается везде  и всегда. И все-таки эстетический вкус меняется.
     При  жизни Поупа слово "вкус" употребляется все чаще, звучит  все  более
веско и постепенно меняет свое значение.
     Первоначально   оно  предполагало  наличие   некоего   общего   критерия,
отклоняясь от которого любое мнение грешило произвольностью  или  изобличало
невежество, то есть превращалось во "вкусовщину" или  в "безвкусие". Все  же,
что соответствовало  вкусу,  закреплялось  сводом  правил,  которые,  будучи
собранными вместе, складывались в нормативный трактат - в поэтику.
    Постепенно, однако, крепло убеждение,  что и в области эстетической
должна осуществиться  веротерпимость  и  что  вкус  всегда  отмечен  печатью
индивидуальности.  В  разумных  пределах,  конечно.  В  пределах   разумного
суждения, на которое  опирается хороший вкус.
     Разработка  понятия "вкус"  в  области   теории  рождала  то,  что   скоро
назовут эстетикой. Столкновение различных  вкусов  в  литературной  практике
расширяло ту область  литературной деятельности, имя  для  которой  уже  было
найдено  Джоном  Драйденом,  -  критику.  И  та  и  другая  пришли   сменить
нормативную  поэтику,  знаменуя  новую   литературную   ситуацию   и   новое
художественное мышление.
     В своем  "Опыте  о  критике"  Поуп  стал  одним  из  первых  теоретиков
только-только зарождающегося типа литературной деятельности.
     Едва  ли сам  Поуп  сознавал  всю   меру  своей  новизны  и   менее  всего
стремился быть новым. Своим "Опытом" он  включился  в  уже  два  десятилетия
кипевшую распрю между "древними" и "новыми", первые  из  которых  отстаивали
авторитет античности во  всей  его  непререкаемости,  вторые  -  достоинство
современных писателей.
     Время  наибольшей  остроты  суждений,  подобных,  скажем,  "Битве   книг"
Свифта, уже миновало, и Поуп не столько ищет противопоставления  двух  точек
зрения, сколько их примирения. Чтить древних, чей авторитет  поддержан веками
восхищения перед  ними, но быть снисходительным к  новым,  спешить  поддержать
достойных, ибо "стихи  живут недолго в наши дни, // Пусть  будут  своевременны
они...".
     Поуп  не  спешил  расстаться   с   убеждением,   что   писать   следует
придерживаясь образцов и выведенных из этих образцов правил. Для него, как и
для многих его  современников,  требования  подражать  древним  и  подражать
природе были, по сути, разной формулировкой одной мысли. Величие древних - в
их верности природе, только уже приведенной  в  систему,  освещенной  светом
разума. Зачем же пренебрегать указанным путем, даже  если  мы  и  собираемся
следовать по нему далее  предшественников?
     И Поуп  подражал. Подражал, оставляя  за  собой  свободу  выбирать  себе
образцы, не ограничиваться античностью. Английская  литература  едва  ли  не
первой решилась на то, чтобы уравнять своих национальных классиков в  правах
с "древними". Поуп перелагал на  современный  язык  Чосера,  редактировал  и
издавал Шекспира, чтил Спенсера, Мильтона, а также тех, кто  непосредственно
предшествовали ему  в деле создания традиции "августинского"  стиха:  Денема,
Уоллера, Каули, Драйдена. Подражал он и неожиданным поэтам,  которые  должны
были как будто  бы шокировать его хороший вкус,  а  он  тем  не  менее  писал
сатиру в духе "метафизика" Джона Донна.
     Величие  Поупа сказалось в его широте, в том, что он не  укладывается  в
прокрустово ложе стиля, которому он придал блеск и законченность. Поуп  поэт
разнообразный, меняющийся на всем протяжении своего творчества.
     Начинать  следовало, сообразуясь с образцом  самого искусного (по  мнению
"августинцев")   из   древних   поэтов   -   Вергилия.   Его    "Буколикам",
незамысловатому, простейшему  подражанию  природе  соответствуют  "Пасторали"
Поупа. Затем  тема  усложняется:  желание  развлечь,  доставить  наслаждение
уступает  место  целям  полезным,  дидактике.  Вергилий  в  четырех   книгах
"Георгик" всесторонне изложил труд земледельца;  сам  Поуп  и  его  читатели
полагали, что в  этом же духе выдержан "Виндзорский  лес".
     А между  тем это сходство совсем не  так уж и очевидно, не так  уж велико.
Если автор "Виндзорского леса" на нем настаивал,  то  для  нас  сегодня  это
лишнее доказательство того, что, даже меняя  язык  поэзии,  "августинцы"  не
любили  привлекать  к  этому  внимание.  Оригинальность  не  была  в   числе
достоинств, которыми они особенно дорожили.
     Человек,  осведомленный в  истории   английской  поэзии,  минуя  античные
аналогии, признает "Виндзорский лес" важным звеном в развитии  описательного
и т.д.................


Перейти к полному тексту работы


Скачать работу с онлайн повышением уникальности до 90% по antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru


Смотреть полный текст работы бесплатно


Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.