На бирже курсовых и дипломных проектов можно найти образцы готовых работ или получить помощь в написании уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ, диссертаций, рефератов. Так же вы мажете самостоятельно повысить уникальность своей работы для прохождения проверки на плагиат всего за несколько минут.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Повышение уникальности

Предлагаем нашим посетителям воспользоваться бесплатным программным обеспечением «StudentHelp», которое позволит вам всего за несколько минут, выполнить повышение уникальности любого файла в формате MS Word. После такого повышения уникальности, ваша работа легко пройдете проверку в системах антиплагиат вуз, antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru. Программа «StudentHelp» работает по уникальной технологии и при повышении уникальности не вставляет в текст скрытых символов, и даже если препод скопирует текст в блокнот – не увидит ни каких отличий от текста в Word файле.

Результат поиска


Наименование:


сочинение Гончаров И.А. «Мильон терзаний» (Критический этюд) «Горе от ума» Грибоедова

Информация:

Тип работы: сочинение. Добавлен: 18.05.2012. Сдан: 2011. Страниц: 10. Уникальность по antiplagiat.ru: < 30%

Описание (план):


Гончаров  И.А. «Мильон терзаний» (Критический  этюд) «Горе от ума» Грибоедова

Источник: Грибоедов А.С. Горе от ума: Комедия  в четырех действиях в стихах. - Красноярск, 1979. - 184 с. 

    Комедия «Горе от ума» держится каким-то особняком  в литературе и отличается моложавостью, свежестью и более крепкой живучестью от других произведений слова. Она, как столетний старик, около которого все, отжив по очереди свою пору, умирают и валятся, а он ходит, бодрый и свежий, между могилами старых и колыбелями новых людей. И никому в голову не приходит, что настанет когда-нибудь и его черед.
    Все знаменитости первой величины, конечно, не даром поступили в так называемый «храм бессмертия». У всех у них  много, а у иных, как, например, у  Пушкина, гораздо более прав на долговечность, нежели у Грибоедова. Их нельзя близко и ставить одного с другим. Пушкин громаден, плодотворен, силен, богат. Он для русского искусства то же, что Ломоносов для русского просвещения вообще. Пушкин занял собою всю свою эпоху, сам создал другую, породил школы художников, - взял себе в эпохе всё, кроме того, что успел взять Грибоедов и до чего не договорился Пушкин.
    Несмотря  на гений Пушкина, передовые его  герои, как герои его века, уже  бледнеют и уходят в прошлое. Гениальные создания его, продолжая служить образцами и источником искусству - сами становятся историей. Мы изучили Онегина, его время и его среду, взвесили, определили значение этого типа, но не находим уже живых следов этой личности в современном веке, хотя создание этого типа останется неизгладимым в литературе. Даже позднейшие герои века, например, лермонтовский Печорин, представляя, как и Онегин, свою эпоху, каменеют, однако, в неподвижности, как статуи на могилах. Не говорим о явившихся позднее их, более или менее ярких типах, которые при жизни авторов успели сойти в могилу, оставив по себе некоторые права на литературную память.
    Называли  бессмертной комедией «Недоросль» Фонвизина, - и основательно - ее живая, горячая пора продолжалась около полувека: это громадно для произведения слова. Но теперь нет ни одного намека в «Недоросле» на живую жизнь, и комедия, отслужив свою службу, обратилась в исторический памятник.
    «Горе от ума» появилось раньше Онегина, Печорина, пережило их, прошло невредимо чрез гоголевский период, прожило эти  полвека со времени своего появления и всё живет своей нетленной жизнью, переживет и еще много эпох, и всё не утратит своей жизненности.
    Отчего  же это, и что такое вообще «Горе  от ума»?
    Критика не трогала комедию с однажды  занятого ею места, как будто затрудняясь, куда ее поместить. Изустная оценка опередила печатную, как сама пьеса задолго опередила печать. Но грамотная масса оценила ее фактически. Сразу поняв ее красоты и не найдя недостатков, она разнесла рукопись на клочья, на стихи, полустишья, развела всю соль и мудрость пьесы в разговорной речи, точно обратила мильон в гривенники, и до того испестрила грибоедовскими поговорками разговор, что буквально истаскала комедию до пресыщения.
    Но  пьеса выдержала и это испытание - и не только не опошлилась, но сделалась  как будто дороже для читателей, нашла себе в каждом из них покровителя, критика и друга, как басни Крылова, не утратившие своей литературной силы, перейдя из книги в живую речь.
    Печатная  критика всегда относилась с большею  или меньшею строгостью только к  сценическому исполнению пьесы, мало касаясь самой комедии, или высказываясь в отрывочных, неполных и разноречивых отзывах. Решено раз всеми навсегда, что комедия образцовое произведение - и на том все помирились.
    И мы здесь не претендуем произвести критический приговор, в качестве присяжного критика: решительно уклоняясь от этого - мы, в качестве любителя, только высказываем свои размышления, тоже по поводу одного из последних представлений «Горе от ума» на сцене. Мы хотим поделиться с читателем этими своими мнениями или, лучше сказать, сомнениями о том, так ли играется пьеса, т. е. с той ли точки зрения смотрят обыкновенно на ее исполнение и сами артисты, и зрители? А заговорив об этом, нельзя не высказать мнений и сомнений и о том, так ли должно понимать самую пьесу, как ее понимают некоторые исполнители и, может быть, и зрители. Не хотим опять сказать, что мы считаем наш способ понимания непогрешимым - мы предлагаем его только как один из способов понимания, или как одну из точек зрения.
    Что делать актеру, вдумывающемуся в свою роль в этой пьесе? Положиться на один собственный суд - недостанет никакого самолюбия, а прислушаться за сорок лет к говору общественного мнения - нет возможности, не затерявшись в мелком анализе. Остается, из бесчисленного хора высказанных и высказывающихся мнений, остановиться на некоторых общих выводах, наичаще повторяемых - и на них уже строить собственный план оценки.
    Одни  ценят в комедии картину московских нравов известной эпохи, создание живых  типов и их искусную группировку. Вся пьеса представляется каким-то кругом знакомых читателю лиц, и притом таким определенным и замкнутым, как колода карт. Лица Фамусова, Молчалина, Скалозуба и другие врезались в память так же твердо, как короли, валеты и дамы в картах, и у всех сложилось более или менее согласное понятие о всех лицах, кроме одного - Чацкого. Так все они начертаны верно и строго и так примелькались всем. Только о Чацком многие недоумевают: что он такое? Он как будто пятьдесят третья какая-то загадочная карта в колоде. Если было мало разногласия в понимании других лиц, то о Чацком, напротив, разноречия не кончились до сих пор и, может быть, не кончатся еще долго.
    Другие, отдавая справедливость картине  нравов, верности типов, дорожат более  эпиграмматической солью языка, живой сатирой - моралью, которою пьеса до сих пор как неистощимый колодец, снабжает всякого на каждый обиходный шаг жизни.
    Но  и те и другие ценители почти обходят  молчанием самую «комедию», действие, и многие даже отказывают ей в условном сценическом движении.
    Несмотря  на то, всякий раз, однако, когда меняется персонал в ролях, и те и другие судьи идут в театр, и снова  поднимаются оживленные толки об исполнении той или другой роли и  о самых ролях, как будто в  новой пьесе.
    Все эти разнообразные впечатления  и на них основанная своя точка зрения у всех и у каждого служат лучшим определением пьесы, т. е., что комедия «Горе от ума» есть и картина нравов, и галерея живых типов, и вечно острая, жгучая сатира, и вместе с тем и комедия и, скажем сами за себя - больше всего комедия - какая едва ли найдется в других литературах, если принять совокупность всех прочих высказанных условий. Как картина, она, без сомнения, громадна. Полотно ее захватывает длинный период русской жизни - от Екатерины до императора Николая. В группе двадцати лиц отразилась, как луч света в капле воды, вся прежняя Москва, ее рисунок, тогдашний ее дух, исторический момент и нравы. И это с такою художественною, объективною законченностью и определенностью, какая далась у нас только Пушкину и Гоголю.
    В картине, где нет ни одного бледного пятна, ни одного постороннего, лишнего  штриха и звука, - зритель и читатель чувствуют себя и теперь, в нашу эпоху, среди живых людей И  общее и детали, всё это не сочинено, а так целиком взято из московских гостиных и перенесено в книгу и на сцену, со всей теплотой и со всем «особым отпечатком» Москвы, - от Фамусова до мелких штрихов, до князя Тугоуховского и до лакея Петрушки, без которых картина была бы не полна.
    Однако  для нас она еще не вполне законченная  историческая картина: мы не отодвинулись от эпохи на достаточное расстояние, чтоб между нею и нашим временем легла непроходимая бездна. Колорит не сгладился совсем; век не отделился от нашего, как отрезанный ломоть: мы кое-что оттуда унаследовали, хотя Фамусовы, Молчалины, Загорецкие и пр. видоизменились так, что не влезут уже в кожу грибоедовских типов. Резкие черты отжили, конечно: никакой Фамусов не станет теперь приглашать в шуты и ставить в пример Максима Петровича, по крайней мере, так положительно и явно Молчалин, даже перед горничной, втихомолку, не сознается теперь в тех заповедях, которые завещал ему отец; такой Скалозуб, такой Загорецкий невозможны даже в далеком захолустье. Но пока будет существовать стремление к почестям помимо заслуги, пока будут водиться мастера и охотники угодничать и «награжденья брать и весело пожить», пока сплетни, безделье, пустота будут господствовать не как пороки, а как стихии общественной жизни, - до тех пор, конечно, будут мелькать и в современном обществе черты Фамусовых, Молчалиных и других, нужды нет, что с самой Москвы стерся тот «особый отпечаток», которым гордился Фамусов.
    Общечеловеческие  образцы, конечно, остаются всегда, хотя и те превращаются в неузнаваемых от временных перемен типы, так  что, на смену старому, художникам иногда приходится обновлять, по прошествии долгих периодов, являвшиеся уже когда-то в образах основные черты нравов и вообще людской натуры, облекая их в новую плоть и кровь в духе своего времени. Тартюф, конечно, - вечный тип, Фальстаф - вечный характер, но и тот и другой, и многие еще знаменитые подобные им первообразы страстей, пороков и проч., исчезая сами в тумане старины, почти утратили живой образ и обратились в идею, в условное понятие, в нарицательное имя порока, и для нас служат уже не живым уроком, а портретом исторической галереи.
    Это особенно можно отнести к грибоедовской  комедии. В ней местный колорит  слишком ярок, и обозначение самых  характеров так строго очерчено и  обставлено такой реальностью деталей, что общечеловеческие черты едва выделяются из-под общественных положений, рангов, костюмов и т. п.
    Как картина современных нравов, комедия  «Горе от ума» была отчасти анахронизмом и тогда, когда в 30-х годах появилась  на московской сцене Уже Щепкин, Мочалов, Львова-Синецкая, Ленский, Орлов и Сабуров играли не с натуры, а по свежему преданию. И тогда стали исчезать резкие штрихи. Сам Чацкий гремит против «века минувшего», когда писалась комедия, а она писалась между 1815 и 1820 годами.
Как посравнить да посмотреть (говорит он), Век нынешний и век минувший,
Свежо предание, а верится с трудом -
а про свое время  выражается так:
Теперь вольнее всякий дышит -
или:
Бранил ваш век я беспощадно, -
говорит он Фамусову
    Следовательно, теперь остается только немногое от местного колорита: страсть к чинам, низкопоклонничество, пустота. Но с какими-нибудь реформами чины могут отойти, низкопоклонничество до степени лакейства молчалинского уже прячется и теперь в темноту, а поэзия фрукта уступила место строгому и рациональному направлению в военном деле.
    Но  всё же еще кое-какие живые  следы есть, и они пока мешают обратиться картине в законченный  исторический барельеф. Эта будущность еще пока у ней далеко впереди.
    Соль, эпиграмма, сатира, этот разговорный  стих, кажется, никогда не умрут, как  и сам, рассыпанный в них острый и едкий, живой русский ум, который Грибоедов заключил, как волшебник духа какого-нибудь, в свой замок, и он рассыпается там злобным смехом. Нельзя представить себе, чтоб могла явиться когда-нибудь другая, более естественная, простая, более взятая из жизни речь. Проза и стих слились здесь во что-то нераздельное, затем, кажется, чтобы их легче было удержать в памяти и пустить опять в оборот весь собранный автором ум, юмор, шутку и злость русского ума и языка Этот язык так же дался автору, как далась группа этих лиц, как дался главный смысл комедии, как далось всё вместе, будто вылилось разом, и всё образовало необыкновенную комедию - и в тесном смысле, как сценическую пьесу, - и в обширном, как комедию жизни Другим Ничем, как комедией, она и не могла бы быть
    Оставя  две капитальные стороны пьесы, которые так явно говорят за себя, и потому имеют большинство почитателей, - т. е. картину эпохи, с группой  живых портретов, и соль языка, - обратимся  сначала к комедии, как к сценической  пьесе, потом как к комедии вообще, к ее общему смыслу, к главному разуму ее в общественном и литературном значении, наконец скажем и об исполнении ее на сцене.
    Давно привыкли говорить, что нет движения, т. е. нет действия в пьесе Как  нет движения? Есть - живое, непрерывное, от первого появления Чацкого на сиене до последнего его слова: «Карету мне, карету!»
    Это - тонкая, умная, изящная и страстная  комедия, в тесном, техническом смысле, - верная в мелких психологических  деталях, - но для зрителя неуловимая, потому что она замаскирована типичными лицами героев, гениальной рисовкой, колоритом места, эпохи, прелестью языка, всеми поэтическими силами, так обильно разлитыми в пьесе. Действие, т. е. собственно интрига в ней, перед этими капитальными сторонами кажется бледным, лишним, почти ненужным.
    Только  при разъезде в сенях зритель  точно пробуждается при неожиданной  катастрофе, разразившейся между  главными лицами, и вдруг припоминает  комедию-интригу. Но и то ненадолго. Перед ним уже вырастает громадный, настоящий смысл комедии.
    Главная роль, конечно, - роль Чацкого, без которой  не было бы комедии, а была бы, пожалуй, картина нравов.
    Сам Грибоедов приписал горе Чацкого  его уму, а Пушкин отказал ему  вовсе в уме.
    Можно, бы было подумать, что Грибоедов, из отеческой любви к своему герою, польстил ему в заглавии, как будто предупредив читателя, что герой его умен, а все прочие около него не умны.
    Но  Чацкий не только умнее всех прочих лиц, но и положительно умен. Речь его  кипит умом, остроумием. У него есть и сердце, и притом он безукоризненно честен. Словом - это человек не только умный, но и развитой, с чувством, или, как рекомендует его горничная Лиза, он «чувствителен, и весел, и остер!», Только личное его горе произошло не от одного ума, а более от других причин, где ум его играл страдательную роль, и это подало Пушкину повод отказать ему в уме Между тем Чацкий, как личность, несравненно выше и умнее Онегина и лермонтовского Печорина. Он искренний и горячий деятель, а те - паразиты, изумительно начертанное великими талантами, как болезненные порождения отжившего века. Ими заканчивается их время, а Чацкий начинает новый век - и в этом всё его значение и весь «ум».
    И Онегин, и Печорин оказались неспособны к делу, к активной роли, хотя оба  смутно понимали, что около них  всё истлело. Они были даже «озлоблены», носили в себе и «недовольство» и бродили как тени «с тоскующей ленью». Но, презирая пустоту жизни, праздное барство, они поддавались ему и не подумали ни бороться с ним, ни бежать окончательно. Недовольство и озлобление не мешали Онегину франтить, «блестеть» и в театре, и на бале, и в модном ресторане, кокетничать с девицами и серьезно ухаживать за ними в замужестве, а Печорину блестеть интересной скукой и мыкать свою лень и озлобление между княжной Мери и Бэлой, а потом рисоваться равнодушным к ним перед тупым Максимом Максимовичем: это равнодушие считалось квинтэссенцией донжуанства. Оба томились, задыхались в своей среде и не знали, чего хотеть Онегин пробовал читать, но зевнул и бросил, потому что ему и Печорину была знакома одна наука «страсти нежной», а прочему всему они учились «чему-нибудь и как-нибудь» - и им нечего было делать.
    Чацкий, как видно, напротив, готовился серьезно к деятельности «Он славно пишет, переводит», говорит о нем Фамусов, и все твердят о его высоком уме. Он, конечно, путешествовал не даром, учился, читал, принимался, как видно, за труд, был в сношениях с министрами и разошелся - не трудно догадаться почему:
Служить бы рад, - прислуживаться тошно! -
намекает он сам О «тоскующей лени, о праздной скуке» и помину нет, а еще менее о «страсти нежной», как о науке и занятии Он любит серьезно, видя в Софье будущую жену.
    Между тем Чацкому досталось выпить до дна горькую чашу - не найдя  ни в ком «сочувствия живого», и уехать, увозя с собой только «мильон терзаний».
    Ни  Онегин, ни Печорин не поступили  бы так неумно вообще, в деле любви  и сватовства особенно. Но зато они  уже побледнели и обратились для  нас в каменные статуи, а Чацкий остается и останется всегда в  живых за эту свою «глупость».
    Читатель помнит, конечно, всё, что проделал Чацкий. Проследим слегка ход пьесы и постараемся выделить из нее драматический интерес комедии, то движение, которое идет через всю пьесу, как невидимая, но живая нить, связывающая все части и лица комедии между собою Чацкий вбегает к Софье, прямо из дорожного экипажа, не заезжая к себе, горячо целует у нее руку, глядит ей в глаза, радуется свиданию, в надежде найти ответ прежнему чувству - и не находит Его поразили две перемены: она необыкновенно похорошела и охладела к нему - тоже необыкновенно.
    Это его и озадачило, и огорчило, и  немного раздражило. Напрасно он старается  посыпать солью юмора свой разговор, частью играя этой своей силой, чем, конечно, прежде нравился Софье, когда  она его любила, - частью под влиянием досады и разочарования. Всем достается, всех перебрал он - от отца Софьи до Молчалина - и какими меткими чертами рисует он Москву - и сколько из этих стихов ушло в живую речь! Но всё напрасно: нежные воспоминания, остроты - ничто не помогает Он терпит от нее одни холодности, пока, едко задев Молчалина, он не задел за живое и ее. Она уже с скрытой злостью спрашивает его, случилось ли ему хоть нечаянно «добро о ком-нибудь сказать», и исчезает при входе отца, выдав последнему почти головой Чацкого, т. е. объявив его героем рассказанного перед тем отцу сна.
    С этой минуты между ней и Чацким завязался горячий поединок, самое  живое действие, комедия в тесном смысле, в которой принимают близкое  участие два лица - Молчалин и  Лиза.
    Всякий  шаг, почти всякое слово в пьесе тесно связано с игрой чувства его к Софье, раздраженного какою-то ложью в ее поступках, которую он и бьется разгадать до самого конца. Весь ум его и все силы уходят в эту борьбу: она и послужила мотивом, поводом к раздражениям, к тому «мильону терзаний», под влиянием которых он только и мог сыграть указанную ему Грибоедовым роль, роль гораздо большего, высшего значения, нежели неудачная любовь, словом, роль, для которой и родилась вся комедия.
    Чацкий  почти не замечает Фамусова, холодно  и рассеянно отвечает на его вопрос, - где был? - «Теперь мне до того ли?» - говорит он, и, обещая приехать опять, уходит, проговаривая из того, что его поглощает:
Как Софья  Павловна у вас похорошела!
    Во  втором посещении он начинает разговор опять о Софье Павловне. - «Не  больна ли она? не приключилось ли ей печали?» - и до такой степени охвачен и подогретым ее расцветшей красотой чувством, и ее холодностью к нему, что на вопрос отца, не хочет ли он на ней жениться, в рассеянности спрашивает: «А вам на что!» И потом равнодушно, только из приличия, дополняет:
Пусть я посватаюсь, вы что бы мне сказали?
    И, почти не слушая ответа, вяло замечает на совет «послужить»:
Служить бы рад, - прислуживаться тошно!
    Он  и в Москву, и к Фамусову приехал, очевидно, для Софьи и к одной  Софье. До других ему дела нет: ему и теперь досадно, что он вместо нее нашел одного Фамусова. «Как здесь бы ей не быть?» - задается он вопросом, припоминая прежнюю юношескую свою любовь, которую в нем «ни даль не охладила, ни развлечение, ни перемена мест», - и мучается ее холодностью.
    Ему скучно и говорить с Фамусовым - и  только положительный вызов Фамусова на спор выводит Чацкого из его  сосредоточенности:
Вот то-то, все вы гордецы; Смотрели бы, как делали отцы,
Учились бы, на старших  глядя! -
говорит Фамусов и затем чертит такой грубый и уродливый рисунок раболепства, что Чацкий не вытерпел и в свою очередь сделал параллель века «минувшего» с веком «нынешним».
    Но  всё еще раздражение его сдержанно: он как будто совестится за себя, что вздумал отрезать Фамусова от его понятий; он спешит вставить, что «не о дядюшке его говорит», которого привел в пример Фамусов, и даже предлагает последнему побранить и свой век, наконец, всячески старается замять разговор, видя, как Фамусов заткнул уши, - успокаивает его, почти извиняется.
Длить споры не мое желанье, -
    говорит он. Он готов опять войти в себя. Но его будит неожиданный намек  Фамусова на слух о сватовстве Скалозуба.
Вот будто  женится на Софьюшке... и т. д.
    Чацкий  навострил уши.
Как суетится, что за прыть!
    «А Софья? Нет ли впрямь тут жениха какого?» - говорит он, и хотя потом прибавляет:
Ах - тот  скажи любви конец, Кто на три года вдаль уедет! -
но сам еще  не верит этому, по примеру всех влюбленных, пока эта любовная аксиома не разыгралась  над ним до конца.
    Фамусов подтверждает свой намек о женитьбе Скалозуба, навязывая последнему мысль  «о генеральше», и почти явно вызывает на сватовство.
    Эти намеки на женитьбу возбудили подозрение Чацкого о причинах перемены к  нему Софьи. Он даже согласился было на просьбу Фамусова бросить «завиральные идеи» и помолчать при госте. Но раздражение уже шло crescendo1, и он вмешался в разговор, пока небрежно, а потом, раздосадованный неловкой похвалой Фамусова его уму и проч., возвышает тон и разрешается резким монологом:
    «А  судьи кто?» и т. д. Тут уже  завязывается другая борьба, важная и  серьезная, целая битва. Здесь в  нескольких словах раздается, как в  увертюре опер, главный мотив, намекается на истинный смысл и цель комедии. Оба, Фамусов и Чацкий, бросили друг другу перчатку:
Смотрели  бы, как делали отцы, Учились бы, на старших  глядя! -
раздался военный  клик Фамусова. А кто эти старшие  и «судьи»?
...За  дряхлостию лет К свободной  жизни их вражда непримирима, -
отвечает Чацкий и казнит -
Прошедшего  житья подлейшие черты.
    Образовались  два лагеря, или, с одной стороны, целый лагерь Фамусовых и всей братии «отцов и старших», - с другой один пылкий и отважный боец, «враг  исканий». Это борьба на жизнь и смерть, борьба за существование, как новейшие натуралисты определяют естественную смену поколений в животном мире. Фамусов хочет быть «тузом» - «есть на серебре и на золоте, ездить цугом, весь в орденах, быть богатым и видеть детей богатыми, в чинах, в орденах и с ключом» - и так без конца, и всё это только за то, что он подписывает бумаги, не читая и боясь одного, «чтоб множество не накопилось их».
    Чацкий  рвется к «свободной жизни», «к занятиям наукой и искусством» и требует  «службы делу, а не лицам» я т. д. На чьей стороне победа? Комедия дает Чацкому только «мильон терзаний» и оставляет, по-видимому, в том же положении Фамусова и его братию, в каком они были, ничего не говоря о последствиях борьбы.
    Теперь  нам известны эти последствия. Они  обнаружились с появлением комедии, еще в рукописи, в свет - и как эпидемия охватили всю Россию!
    Между тем интрига любви идет своим  чередом, правильно, с тонкой психологической  верностью, которая во всякой другой пьесе, лишенной прочих колоссальных грибоедовских  красот, могла бы сделать автору имя.
    Обморок Софьи при падении с лошади Молчалина, ее участие к нему, так  неосторожно высказавшееся, новые  сарказмы Чацкого на Молчалина - всё  это усложнило действие и образовало тот главный пункт, который назывался  в пиитиках завязкою. Тут сосредоточился драматический интерес. Чацкий почти угадал истину:
Смятенье, обморок, поспешность, гнев!  испуга!      (по  случаю падения с лошади Молчалина)
Все это можно  ощущать,
Когда  лишаешься  единственного друга, -
говорит он и  уезжает в сильном волнении, в муках подозрений на двух соперников.
    В третьем акте он раньше всех забирается на бал, с целью «вынудить признанье» у Софьи - и с дрожью нетерпенья приступает к делу прямо с вопросом: «Кого она любит?» 
    После уклончивого ответа, она признается, что ей милее его «иные». Кажется, ясно Он и сам видит это и даже говорит:
И я  чего хочу, когда всё решено? Мне в петлю  лезть, а ей смешно!
    Однако  лезет, как все влюбленные, несмотря на свой «ум», и уже слабеет перед  ее равнодушием. Он бросает никуда не годное против счастливого соперника оружие - прямое нападение на него, и снисходит до притворства:
Раз в  жизни притворюсь, -
решает он, - чтоб «разгадать загадку», а собственно, чтоб удержать Софью, когда она рванулась  прочь при новой стреле, пущенной в Молчалина. Это не притворство, а уступка, которой он хочет выпросить то, чего нельзя выпросить - любви, когда ее нет. В его речи уже слышится молящий тон, нежные упреки, жалобы:
Но  есть ли в нем та страсть, то чувство, пылкость та... Чтоб, кроме вас, ему мир целый
Казался прах и  суета?
Чтоб сердца каждое биенье
Любовью ускорялось к вам... -
говорит он, - и  наконец:
Чтоб  равнодушнее мне повести утрату, Как человеку - вы, который с вами взрос -
Как другу вашему, как брату,
Мне дайте убедиться в том...
    Это уже слезы. Он трогает серьезные  струны чувства -
От  сумасшествия могу я остеречься, Пущусь подалее  простыть, охолодеть... -
заключает он. Затем  оставалось только упасть на колени и  зарыдать. Остатки ума спасают  его от бесполезного унижения.
    Такую мастерскую сцену, высказанную такими стихами, едва ли представляет какое-нибудь другое драматическое произведение. Нельзя благороднее и трезвее  высказать чувство, как оно высказалось  у Чацкого, нельзя тоньше и грациознее выпутаться из ловушки, как выпутывается Софья Павловна. Только пушкинские сцены Онегина с Татьяной напоминают эти тонкие черты умных натур.
    Софье удалось было совершенно отделаться от новой подозрительности Чацкого, но она сама увлеклась своей любовью  к Молчалину и чуть не испортила всё дело, высказавшись почти открыто в любви. На вопрос Чацкого:
Зачем же вы его (Молчалина) так коротко  узнали?
она отвечает:
Я не старалась! Бог нас свел.
    Этого довольно, чтоб открыть глаза слепому. Но ее спас сам Молчалин, т. е. его  ничтожество. Она в увлечении поспешила нарисовать его портрет во весь рост, может быть, в надежде примирить с этой любовью не только себя, но и других, даже Чацкого, не замечая, как портрет выходит пошл:
Смотрите, дружбу всех он в доме приобрел. При батюшке  три года служит;
Тот часто без  толку сердит,
А он безмолвием его обезоружит,
От доброты  души простит.
И между прочим
Веселостей искать бы мог. -
Ничуть, от стариков не ступит за порог!
Мы резвимся, хохочем;
Он с ними целый день засядет, рад не рад.
Играет...
    Далее:
Чудеснейшего  свойства... Он, наконец, уступчив, скромен, тих,
И на душе проступков никаких;
Чужих и вкривь и вкось не рубит...
Вот я за что  его люблю!..
    У Чацкого рассеялись все сомнения:
Она его  не уважает! Шалит, она его  не любит,
Она не ставит в  грош его! -
утешает он себя при каждой ее похвале Молчалину, и потом хватается за Скалозуба. Но ответ ее - что он «герой не ее романа», уничтожил и эти сомнения. Он оставляет ее без ревности, но и в раздумье, сказав:
Кто разгадает  вас!
    Он  и сам не верил в возможность таких соперников, а теперь убедился в этом. Но и его надежды на взаимность, до сих пор горячо волновавшие его, совершенно поколебались, особенна когда она не согласилась остаться с ним под предлогом, что «щипцы остынут», и потом, на просьбу его позволить зайти к ней в комнату, при новой колкости на Молчалина, она ускользнула от него и заперлась.
    Он  почувствовал, что главная цель возвращения  в Москву ему изменила, и он отходит  от Софьи с грустью. Он, как потом  сознается в сенях, с этой минуты подозревает в ней только холодность ко всему, и после этой сцены самый обморок отнес не «к признакам живых страстей», как прежде, а к «причуде избалованных нерв». Следующая сцена его с Молчалиным, вполне обрисовывающая характер последнего, утверждает Чацкого окончательно, что Софья не любит этого соперника.
Обманщица смеялась надо мной! -
замечает он и идет навстречу новым лицам.
    Комедия между ним и Софьей оборвалась; жгучее раздражение ревности унялось  и холод безнадежности пахнул ему в душу.
    Ему оставалось уехать; но на сцену вторгается другая, живая, бойкая комедия, открывается разом несколько новых перспектив московской жизни, которые не только вытесняют из памяти зрителя интригу Чацкого, но и сам Чацкий как будто забывает о ней и мешается в толпу. Около него группируются и играют, каждое свою роль, новые лица. Это бал со всей московской обстановкой, с рядом живых сценических очерков, в которых каждая группа образует свою отдельную комедию, с полной обрисовкой характеров, успевших в нескольких словах разыграться в законченное действие.
    Разве не полную комедию разыгрывают Горичевы? Этот муж, недавно еще бодрый и  живой человек, теперь опустившийся, облекшийся, как в халат, в московскую жизнь, барин; «муж-мальчик, муж-слуга, идеал, московских мужей», по меткому определению Чацкого, - под башмаком приторной, жеманной, светской супруги, московской дамы?
    А эти шесть княжен и графиня-внучка, - весь этот контингент невест, «умеющих, по словам Фамусова, принарядить себя тафтицей, бархатцем и дымкой», «поющих  верхние нотки и льнущих к военным людям»?
    Эта Хлёстова, остаток екатерининского  века, с моськой, с арапкой-девочкой, - эта княгиня и князь Петр Ильич - без слова, но такая говорящая  руина прошлого, - Загорецкий, явный  мошенник, спасающийся от тюрьмы в  лучших гостиных и откупающийся угодливостью вроде собачьих поносок, и эти N. N. и все толки их, и всё занимающее их содержание!
    Наплыв  этих лиц так обилен, портреты их так рельефны, что зритель хладеет  к интриге, не успевая ловить эти  быстрые очерки новых лиц и вслушиваться в их оригинальный говор.
    Чацкого уже нет на сцене. Но он до ухода  дал обильную пищу той главной  комедии, которая началась у него с Фамусовым, в первом акте, потом  с Молчалиным, - той битве со всей Москвой, куда он, по целям автора, затем  и приехал.
    В кратких, даже мгновенных встречах со старыми знакомыми, успел он всех вооружить против себя едкими репликами  и сарказмами. Его уже живо затрагивают  всякие пустяки - и он дает волю языку. Рассердил старуху Хлёстову, дал  невпопад несколько советов Горичу, резко оборвал графиню-внучку и опять задел Молчалина.
    Но  чаша переполнилась. Он выходит из задних комнат уже окончательно расстроенный, и но старой дружбе в толпе опять  идет к Софье, надеясь хоть на простое  сочувствие. Он поверяет ей свое душевное состояние:
Мильон  терзаний! -
говорит он:
Груди от дружеских тисков, Ногам от шарканья, ушам от восклицаний,
А пуще голове от всяких пустяков!
Здесь у меня душа каким-то горем сжата! -
жалуется он ей, не подозревая, какой заговор  созрел против него в неприятельском лагере.
    «Мильон терзаний» и «горе»! - вот что  он пожал за всё, что успел посеять. До сих пор он был непобедим: ум его беспощадно поражал больные  места врагов. Фамусов ничего не находит, как только зажать уши против его логики, и отстреливается общими местами старой морали. Молчалин смолкает, княжны, графини - пятятся прочь от него, обожженные крапивой его смеха, и прежний друг его, Софья, которую одну он щадит, лукавит скользит и наносит ему главный удар втихомолку, объявив его под рукой, вскользь, сумасшедшим. Он чувствовал свою силу и говорил уверенно. Но борьба его истомила. Он очевидно ослабел от этого «мильона терзаний», и расстройство обнаружилось в нем так заметно, что около него группируются все гости, как собирается толпа около всякого явления, выходящего из обыкновенного порядка вещей.
    Он  не только грустен, но и желчен, придирчив. Он, как раненый, собирает все силы, делает вызов толпе - и наносит  удар всем, - но не хватило у него мощи против соединенного врага.
    Он  впадает в преувеличения, почти в нетрезвость речи, и подтверждает во мнении гостей распущенный Софьей слух о его сумасшествии. Слышится уже не острый, ядовитый сарказм, - в который вставлена верная, определенная идея, правда - а какая-то горькая жалоба, как будто на личную обиду, на пустую, или, по его же словам, «незначащую встречу с французиком из Бордо», которую он, в нормальном состоянии духа, едва ли бы заметил.
    Он  перестал владеть собой, и даже не замечает, что он сам составляет спектакль на бале. Он ударяется  и в патриотический пафос, договаривается до того, что находит фрак противным «рассудку и стихиям», сердится что madame и mademoiselle не переведены на русский язык - словом, «il divague»2 заключили, вероятно, о нем все шесть княжен и графиня-внучка. Он чувствует это и сам, говоря, что «в многолюдстве он растерян, сам не свой!»
    Он  точно «сам не свой», начиная с  монолога «о французике из Бордо» - и  таким остается до конца пьесы. Впереди пополняется только «мильон терзаний».
    Пушкин, отказывая Чацкому в уме, вероятно, всего более имел в виду последнюю  сцену 4-го акта, в сенях, при разъезде. Конечно, ни Онегин, ни Печорин, эти  франты, не сделали бы того, что проделал в сенях Чацкий. Те были слишком дрессированы «в науке страсти нежной», а Чацкий отличается и, между прочим, искренностью и простотой, и не умеет, и не хочет рисоваться. Он не франт, не лев. Здесь изменяет ему не только ум, но и здравый смысл, даже простое приличие. Таких пустяков наделал он!
    Отделавшись от болтовни Репетилова и спрятавшись  в швейцарскую в ожидании кареты, он подглядел свидание Софьи с  Молчалиным и разыграл роль Отелло, не имея на то никаких прав. Он упрекает ее, зачем она его «надеждой  завлекла», зачем прямо не сказала, что прошлое забыто Тут что ни слово - то неправда. Никакой надеждой она его не завлекала. Она только и делала, что уходила от него, едва говорила с ним, призналась в равнодушии, назвала какой-то старый детский роман и прятанье по углам «ребячеством» и даже намекнула, что «бог ее свел с Молчалиным». А он потому только, что
...так  страстно и так низко Был расточитель  нежных слов,
в ярости, за собственное  свое бесполезное унижение, за напущенный на себя добровольно самим собою  обман, - казнит всех, а ей бросает жестокое и несправедливое слово:
С вами я горжусь моим разрывом.
когда нечего было и разрывать! Наконец, просто доходит  до брани, изливая желчь:
На  дочь и на отца И на любовника глупца,
и кипит бешенством на всех, «на мучителей толпу, предателей, нескладных умников, лукавых простаков, старух зловещих» и т. д. И уезжает из Москвы искать «уголка оскорбленному чувству», произнося всему беспощадный суд и приговор!
    Если  бы у него явилась одна здоровая минута, если бы не жег его «мильон терзаний», он бы, конечно, сам сделал себе вопрос: «зачем и за что наделал я всю эту кутерьму?» И, конечно, не нашел бы ответа.
    За  него отвечает Грибоедов, который неспроста  кончил пьесу этой катастрофой. В  ней, не только для Софьи, но и для  Фамусова и всех его гостей, «ум» Чацкого, сверкавший, как луч света в целой пьесе, разразился в конце в тот гром, при котором крестятся, по пословице, мужики.
    От  грома первая перекрестилась Софья, остававшаяся до самого появления Чацкого, когда Молчалин уже ползал у ног ее, всё тою же бессознательною Софьей Павловною, с тою же ложью, в какой ее воспитал отец, в какой он прожил сам, весь его дом и весь круг. Еще не опомнившись от стыда и ужаса, когда маска упала с Молчалина, она прежде всего радуется, что «ночью всё узнала, что нет укоряющих свидетелей в глазах!»
    А нет свидетелей, следовательно, всё  шито да крыто, можно забыть, выйти  замуж, пожалуй, за Скалозуба, а на прошлое  смотреть...
    Да  никак не смотреть. Свое нравственное чувство стерпит, Лиза не проговорится, Молчалин пикнуть не смеет. А муж? Но какой же московский муж, «из жениных пажей», станет озираться на прошлое!
    Это и ее мораль, и мораль отца, и всего  круга. А между тем Софья Павловка индивидуально не безнравственна: она  грешит грехом неведения, слепоты, в которой жили все -
...Свет  не карает заблуждений, Но тайны требует  для них!
    В этом двустишии Пушкина выражается общий смысл условной морали. Софья  никогда не прозревала от нее и  не прозрела бы без Чацкого - никогда, за неимением случая. После катастрофы, с минуты появления Чацкого - оставаться слепой уже невозможно. Его суда ни обойти забвением, ни подкупить ложью, ни успокоить - нельзя. Она не может не уважать его, и он будет вечно ее «укоряющим свидетелем», судьей ее прошлого. Он открыл ей глаза.
    До  него она не сознавала слепоты  своего чувства к Молчалину, и  даже, разбирая последнего, в сцене  с Чацким, по ниточке, сама собой  не прозрела на него. Она не замечала, что сама вызвала его на эту  любовь, о которой он, дрожа от страха, и подумать не смел. Ее не смущали свидания наедине ночью, и она даже проговорилась в благодарности к нему в последней сцене за то, что в «ночной тиши он держался больше робости во нраве!» Следовательно, и тем, что она не увлечена окончательно и безвозвратно, она обязана не себе самой, а ему!
    Наконец, в самом начале, она проговаривается  еще наивнее перед горничной:
Подумаешь, как  счастье своенравно, -
и т.д.................


Перейти к полному тексту работы


Скачать работу с онлайн повышением уникальности до 90% по antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru


Смотреть полный текст работы бесплатно


Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.