На бирже курсовых и дипломных проектов можно найти образцы готовых работ или получить помощь в написании уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ, диссертаций, рефератов. Так же вы мажете самостоятельно повысить уникальность своей работы для прохождения проверки на плагиат всего за несколько минут.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Повышение уникальности

Предлагаем нашим посетителям воспользоваться бесплатным программным обеспечением «StudentHelp», которое позволит вам всего за несколько минут, выполнить повышение уникальности любого файла в формате MS Word. После такого повышения уникальности, ваша работа легко пройдете проверку в системах антиплагиат вуз, antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru. Программа «StudentHelp» работает по уникальной технологии и при повышении уникальности не вставляет в текст скрытых символов, и даже если препод скопирует текст в блокнот – не увидит ни каких отличий от текста в Word файле.

Результат поиска


Наименование:


контрольная работа Жизнь Клима Сямгина

Информация:

Тип работы: контрольная работа. Добавлен: 05.06.2012. Сдан: 20 И. Страниц: 2. Уникальность по antiplagiat.ru: < 30%

Описание (план):


Жизнь Клима  Самгина», четырехтомный фрагмент, «роман-завещание» Горького – это, прежде всех частных определений, большая  книга, способная «вовлечь» читателя в свою странную, непривычную, неприветливую  внутренность. Читатели разных рожденных  после революции поколений вспоминают о сильном впечатлении при первой встрече с этой книгой. Читали они ее с недоумением и возрастаюшей заинтересованностью, нередко с волнением. Одним казалось, что читают «что-то запретное», другие впервые узнали о таких феноменах как «Вехи» или русское сектантство, еше другие просто любовались духовной свободой и материальным богатством дореволюционной России. Официальная рекомендация произведения как образцового примера социалистического реализма, очевидно, не уменьшала интерес таких.читателей. Речь идет, разумеется, не о массовом читателе. Для него «Жизнь Клима Самгина» с самого начала оказалась трудной, недоступной и поэтому скучной книгой. Сам Горький с огорчением предвидел неуспех своего любимого дитя: «Я знаю, что старикам эта книга не понравится, а молодые – не поймут.»
Горький освобождался от прошлого не так, что он его отбрасывал, как опавшую бесполезную листву, а так, что он с ним навсегда прощался. Какая-то мощная корневая эмоция пробивается в следующих словах Горького о "Самгине": "<…> Пишу нечто "прощальное", некий роман-хронику сорока лет русской жизни". Еще сильнее она прозвучала в беседе Горького с Курским, бывшим наркомом юстиции Советской России: "Я не могу не написать "Жизнь Клима Самгина". У меня накопился фантастически обширный материал, он властно требует, чтобы я объединил его, обработал. Я не имею права умирать, пока не сделаю этого". Прощание с прошлым имело у Горького в "Самгине" и характер расставания с самим собою - прежним. По свидетельству современника, Горький как-то сказал: "Клим Самгин мне мешает".
Чтобы прояснить  эту нерядовую ситуацию, надо обратиться к публицистике Горького 1917-1918 гг., появлявшейся на страницах газеты "Новая жизнь". Статьи Горького 1917-1918 гг. - одна беспрестанная  полемика с большевиками, в которой писатель, однако, стремился сохранять некую справедливость: "Я защищаю большевиков? - спрашивал он в "Новой жизни" 26 мая 1918 года. - Нет, я по мере моего разумения борюсь против них, но - я защищаю людей, искренность убеждений которых я знаю. <…> Я знаю, что они производят жесточайший научный опыт над живым телом России и умею ненавидеть, но предпочитаю быть справедливым". Наряду с моральным обличением большевиков, которых Горький упрекал в "дикой грубости", в "жестокости", доходящей до садизма, в "некультурности", в "незнании ими психологии русского народа" и прочих смертных грехах, писатель предъявлял большевикам философско-историческую претензию, которая затем была воспроизведена в "Самгине".
Вот ее суть: "Новая  жизнь" целым рядом статей, не встретивших возражений по существу со стороны органов правительства, - заявлял Горький 5 января 1918 года, - утверждала - и впредь будет утверждать, - что в нашей стране нет должных условий для введения социализма, и что правительство Смольного относится к русскому рабочему, как к хворосту: оно зажигает хворост для того, чтобы попробовать - не загорится ли от русского костра общеевропейская революция? Это значит - действовать на "авось", не жалея рабочий класс, не думая о будущем, о судьбе России - пусть она сгорит бессмысленно, пусть обратится в пепел. <…> C русским пролетариатом производят опыт, за который пролетариат заплатит своей кровью, жизнью и - что хуже всего - длительным разочарованием в самом идеале социализма".
В романе эту  аргументацию Горького подхватывает Клим Самгин. Тема обреченного огню "хвороста мировой революции" в его исполнении становится темой "храма державной России", который поджигают революционеры, движимые комплексом "геростратизма": "А что, если всем этим прославленным безумцам не чужд геростратизм? - задумался он. - Может быть, многие разрушают храмы только для того, чтобы на развалинах их утвердить свое имя?" Аналогичной трансформации подвергается в романе тема несвоевременности социалистической революции в России: Горький трактует ее как тему максималистской политики крайних партий в России, стремившихся ускорить наступление "запаздывавшей" революции. В ранней редакции романа об этом размышляет Самгин: "Да, он открыл линию поведения для себя, у него, кажется, крепко и навсегда сложилось определенное отношение к революции: если она неизбежна, ее следует ускорить". Революцию надо спровоцировать: вот рецепт максималистов. В этом смысле русская революция совпадает с русской провокацией. В той же ранней редакции Самгин ставит непосильную для себя проблему: "Разве справедливо называть провокаторами людей, которые, видя, что революция неизбежна, желают ускорить ее развитие?"
Во избежание  недоразумений отмечу, что в ранних редакциях "Самгина" Горький трактовал  эти идейные веяния своего героя как контрреволюционные. Так, студент-юрист Полуяров, будущий обвинитель революционеров, говорит Климу: "Конечно, в России неизбежна революция, чем она скорее вспыхнет - тем лучше". "Почему же?" - спросил Клим, слушая очень внимательно. Он с удивлением, с недоверием к себе чувствовал, что в словах Полуярова есть что-то, что нравится ему, есть какая-то правда для него, Самгина. "Потому, что ее легче раздавить". Последняя реплика студента проливает свет на очередную хитрость мирового разума: в России начала ХХ века революцию стремились ускорить, хотя и по противоположным соображениям, и крайние революционеры, и крайние консерваторы.
Роберт Музиль как-то выдвинул художественно-политический императив, которым он руководствовался в своей гениальной книге "Человек без свойств": надо изображать иезуита так, чтобы одновременно попасть и в большевика. Нечто в этом роде предпринял в своем романе и Горький: предельно снижая и "изобличая" его главного героя, писатель тем не менее вывел его как носителя главной максималистской, большевистской Passion - революционного нетерпения, которое толкало большевиков к использованию тотальной провокации в целях приближения революции. В этом искривленном политическом пространстве революции-провокации и возникали те странные фигуры, которые рисовал Горький в рассказе "Карамора" и романе "Жизнь Клима Самгина".

"Русские  мыслишки"

В конце 20 - начале 30-х гг. в Советской России не затухала дискуссия об эстетической целесообразности использования монтажа в литературе - дискуссия, навеянная главным образом романами Дос Пассоса. И никто - никто! - из дискутировавших не обратил внимания на то, что монтаж был впервые и образцовым образом использован как главный литературный прием в эссе Горького о Льве Толстом. Как было показано отечественными исследователями, Горький проверяет на излом в своей поздней прозе все те новации, которые в начале ХХ столетия пришли в литературу из новейшей живописи, из кино (монтажное искусство Гийома Аполлинера, кинороман Жюля Ромена, "монтаж аттракционов" Сергея Эйзенштейна, "киноглаз" Дзиги Вертова и пр.).
Интерес русского писателя к авторам, причисляемым к  модернизму, между тем не исчерпывался освоением и критической переработкой их открытий в области художественной формы: в книгах своих литературных современников он акцентировал и ассимилировал все, что имело хотя бы отдаленное отношение к терзавшим его русским "проклятым вопросам". Вот лишь один факт из множества ему подобных. Горький буквально анатомировал роман "Жезл Аарона" гремевшего в 20-е гг. Дэвида Г. Лоуренса. Его особое любопытство возбудил спор героев романа о том, неизбежно ли Иисус порождает Иуду: "Иуда был необходим, - заявляет один из персонажей, Джим. - Я готов допустить, что Иуда был величайшим из учеников Христа и что Христос знал это. Вполне возможно, что именно Иуда был любимейшим из его учеников. Вероятно даже, что сам Христос побудил его совершить дело, которое все так клеймят. <…> Иуда - это глубочайшая фигура истории. Надо было пройти двум тысячелетиям, чтобы люди начали понимать его". Отчеркнув эти высказывания, Горький вдоль страницы написал: "Русские мыслишки".

Триумфы провокаторов и реабилитация Иуды

В конце марта 1917 года Владимир Ульянов-Ленин и  Григорий Зиновьев-Радомысльский вместе с товарищами возвращались долгим кружным  путем из Швейцарии в Россию. В  Торнео, финляндском пограничном городке, им на глаза попался номер "Правды" за 26 марта. В нем была напечатана статья ее редактора Льва Каменева-Розенфельда под названием "Иуда". В ней подтверждалось то, что в течение многих лет категорически отрицало большевистское руководство: бывший член большевистского ЦК и депутат Государственной Думы Роман Малиновский был провокатором. А ведь еще за месяц до Февральской революции Ленин и Зиновьев в зарубежном "Социал-демократе" с пеной у рта доказывали, что обвинения против Малиновского, публично выдвинутые Владимиром Бурцевым в конце 1916 года, "абсолютно вздорны". Ленин был совершенно ошеломлен; как вспоминал Зиновьев, он "побледнел. Встревожился ужасно… Несколько раз Ильич с глазу на глаз возвращался к этой теме. Короткими фразами. Больше шепотом. Смотрит в глаза. "Экий негодяй! Надул-таки нас. Предатель! Расстрелять мало".
Вот так в  жизни переплелись нити, которые  Горький сводил в "Жизни Клима  Самгина": нить провокаторская и  Иудина нить. Один из антигероев Горького высказывает его заветную мысль: "Есть теории добра: Евангелие, Коран, Талмуд, еще какие-то книги. Должна быть и теория зла, теория подлости". Роман Горького и есть такая теория. Так, в третьей части "Самгина" Марина Зотова говорит Климу в связи с известным рассказом Леонида Андреева "Иуда" и слухами о двурушничестве Азефа: "Все-таки согласись, что изобразить Иуду единственным подлинным среди двенадцати революционеров, искренне влюбленным в Христа, - это шуточка острая! И, пожалуй, есть в ней что-то от правды: предатель-то действительно становится героем. Ходит слушок, что у эсеров действует крупный провокатор".
Трагедия революционного движения в России, его внутренний срыв глубоко волновали Горького, вовлеченного в круговорот событий. Он остро реагировал на каждый факт раскрытой провокации. После получения известия о том, что провокаторство Азефа доказано, Горький писал сообщившей ему об этом Екатерине Пешковой: "Письмо твое - точно камень в лоб, у меня даже ноги затряслись, и такая тоска, такая злоба охватила - не выразимо словами. <…> Впечатление оглушающее. Что же делать с такими людями? Ведь они гаже палачей". Жгучий интерес к "великому провокатору" Азефу сохранился у Горького на всю жизнь: он собрал целую библиотеку книг об охранке и провокаторах. К книге Бориса Николаевского "Конец Азефа" Горький написал предисловие.
Следует отметить, что весь пережитой и освоенный  Горьким материал о провокации и  провокаторах в России так или  иначе вошел в "Карамору", "Жизнь  Клима Самгина", в публицистику Горького 1917-1918 и 1927-1933 гг. Гапон, например, выведен в романе как один из его персонажей. Об убийце Столыпина Богрове упоминает в четвертой части "Самгина" Тагильский, рассуждающий о широком представительстве департамента полиции в партии эсеров. Имя Евно Азефа впервые звучит на страницах "Самгина" в устах журналиста Дронова (всего в романе оно, по некоторым подсчетам, называется 12 раз). Причем происходит это в весьма знаменательной обстановке: Дронов правдами и неправдами добыл верстку знаменитого сборника "Вехи" и стал читать Климу вслух наиболее поразившие его места. Дронов (вслед за Розановым) уравнивает "Вехи" с "Иудиной беллетристикой" и ставит их в параллель с провокацией Азефа: "Событие, брат! Знаешь, - втолковывает он Климу, - Азеф и это ("Вехи") - это ударчики мордогубительные, верно?" Это значит, что российские революционеры равным образом потеряли лицо в обоих случаях.
Что касается "Иудиной  беллетристики", в "Самгине" Горький  постоянно возвращается к образу Иуды и причинам, почему его акции  в литературе стремительно пошли вверх на рубеже XIX-XX вв. и в последующие годы. Еще в 1912 году, в статье "О современности" Горький заявлял с большим нажимом: "Мне кажется, что основная тенденция современной литературы сводится более или менее к переоценке деятельности Иуды Искариота". Со свойственным ему педантизмом писатель собирал все выходившие в свет - русские и переводные - апологетические книги об Иуде: он видел в них одно из выражений "духа времени". Нельзя сказать, чтобы Горькому было все понятно и ясно в этом выражении; его мучили сомнения: "Интересно, что осталось бы от Христа, если б все 12 апостолов его оказались Иудами? - спрашивал он в 1918 или 1919 году. - Кстати: в драмах и романах Иуду изображают революционером гораздо чаще, чем Христа. Гм?"
Одним из певцов Искариота в начале столетия был третьестепенный поэт (правда, он написал слова замечательной песни "Над полями да над чистыми") Александр Рославлев, сочинивший стихотворение "Иуде". Горький выводит его в "Самгине" в образе "поэта - здоровеннейшего парня", который, по рассказу брата Клима Дмитрия, читает накануне 9 января 1905 года "стихи про Иуду". Клим затем сталкивается с автором стихов несколько раз, в том числе - через 30 лет: получив толчок от этой встречи с "огромным толстым поэтом", который "еще до 1905 года одобрил в сонете никем до него не одобряемый поступок Иуды из Кариота", память "механически" возвращает Самгина в "эпоху провокаторов" ("Карамора") и "Иудиной беллетристики". Самгин непроизвольно вспоминает "Иудино дело Азефа и другие акты политического предательства. И так же механически подумалось, что в двадцатом веке Иуда весьма часто является героем поэзии и прозы - героем, которого объясняют и оправдывают".

Перейти к полному тексту работы


Скачать работу с онлайн повышением уникальности до 90% по antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru


Смотреть полный текст работы бесплатно


Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.