Здесь можно найти образцы любых учебных материалов, т.е. получить помощь в написании уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ и рефератов. Так же вы мажете самостоятельно повысить уникальность своей работы для прохождения проверки на плагиат всего за несколько минут.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Повышение уникальности

Предлагаем нашим посетителям воспользоваться бесплатным программным обеспечением «StudentHelp», которое позволит вам всего за несколько минут, выполнить повышение уникальности любого файла в формате MS Word. После такого повышения уникальности, ваша работа легко пройдете проверку в системах антиплагиат вуз, antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru. Программа «StudentHelp» работает по уникальной технологии и при повышении уникальности не вставляет в текст скрытых символов, и даже если препод скопирует текст в блокнот – не увидит ни каких отличий от текста в Word файле.

Результат поиска


Наименование:


реферат Феномен страха и его осмысление в философии

Информация:

Тип работы: реферат. Добавлен: 22.06.2012. Сдан: 2011. Страниц: 4. Уникальность по antiplagiat.ru: < 30%

Описание (план):


Министерство  образования и науки Российской Федерации
Государственное образовательное учреждение высшего
профессионального образования
НОВГОРОДСКИЙ   ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
ИМЕНИ ЯРОСЛАВА МУДРОГО

Институт  экономики и управления

Кафедра аграрной экономики

 
 
 
Реферат по философии на тему:
«Феномен страха и его осмысление в философии» 
 
 
 
 
 
 
 

                                               Выполнила:

                                               Студентка гр. 0434

                                               Смирнова В.А. 
 
 

                                               Проверил: 

К. ф. н., доцент 
Росси Евгений Аркадьевич
 
 
 
 
 

Великий Новгород

2011 
 

О природе страха 

     Страх является одной из главных первоэмоций, он пронизывает собой все наше существо. Это и естественно,  ибо страх в его ближайшем  определении есть не что иное, как  обратная сторона инстинкта самосохранения, любви к жизни. Мы все любим жизнь - сколько бы мы ни проклинали ее в тяжелые минуты - и потому боимся смерти. Воля к жизни и страх смерти тесно связаны между собой. Воля к жизни настолько глубоко укоренена в нас, что нам трудно подвергнуть эту жажду жизни рефлексии — она составляет сердцевину нашего существа. Но именно поэтому мы более ощущаем оборотную сторону этой воли к жизни - страх смерти, который обнаруживается со всей стихийной силой в минуты опасности. Все живое любит жизнь и отвращается от смерти. Это - психобиологическая аксиома.
     Но  сущность страха не исчерпывается страхом  смерти, который представляет собой  лишь наиболее стихийную, но и наиболее грубую форму страха вообще. Все живое не только любит жизнь, но и стремится наслаждаться жизнью. Поэтому мы особенно ценим объекты наслаждения, и поэтому же мы так боимся утери объектов наслаждения. Из всех наслаждений на первом месте стоят половые наслаждения, генетически связанные с инстинктом самосохранения рода. Все живое стремится жить и дать потомство. Инстинкт родового бессмертия заложен в нас не менее глубоко, чем инстинкт собственного самосохранения. страх за своих детей и вообще за своих близких проникает еще более глубоко в корень нашего существа, чем страх за собственную шкуру. И для защиты тех, кого мы любим, мы бываем готовы на самопожертвование. В человеческом мире жертва собой ради близких приобретает этический смысл и возвышается до высшей заповеди любви. Но биологический базис этой способности к самопожертвованию коренится в инстинкте родового бессмертия.
     Биологический базис страха связан с проблемой положительной ценности жизни и отрицательной ценности смерти, но сам этот биологически фундаментальней страх не проблематичен. Он, что называется, естествен.
     Но  страх приобретает проблематичный характер, когда мы из области биологии переходим в область чисто психического бытия. Он становится проблематичным, поскольку мы то дело боимся объектов, которые, с точки зрения здравого смысла, не должны были бы возбуждать страха. Сюда относятся, прежде всего «фобии», эти инстинктивные суеверия, которыми изобилует душа всякого невротика. А в условиях цивилизации все люди являются в какой-то степени невротиками. Невроз является постоянным спутником сколько-нибудь развитой души. Недаром Фрейд говорил, что невроз является той данью, которую человек платит природе за свою одаренность. Невроз, то есть вытеснение влечений в область подсознания и вырастающее отсюда нервное напряжение, является условием возможности элементарной дисциплины, условием возможности ставить себе цели большие, чем просто сохранение своей или родовой жизни. Ради достижения ценностей сравнительно высших, нам то и дело приходится жертвовать ценностями относительно низшими - откладывать удовлетворение наиболее примитивных потребностей.
     «Психопатология обыденной жизни» дает нам сотни примеров разных фобий, с точки зрения здравого смысла странных, но тем не менее составляющих обременительную принадлежность нашей личности.
     Например, страх перед большим пространством, страх перед толпой, страх перед одиночеством, страх «потери лица», робость в выступлениях перед публикой, страх быть погребенным заживо, страх перед женщиной - и это еще наиболее «естественные», наиболее стандартные виды фобий. Не говоря уже об индивидуальных ассоциациях, об  «индивидуальных символах», возбуждающих страх по ассоциации с положениями или лицами, наведшими в свое время на нас страх. Наша душевная жизнь пронизана символами, и образ, случайно ассоциированный с предметом былого страха, сам становится индивидуальным символом страха и возбуждает страх.
     Скупец  боится больше всего потерять деньги, сластолюбец — утери способности  к половому акту, влюбленный - утери любимой, политик и общественный деятель - утери популярности и так далее. Пословицу «Скажи мне, кто твои друзья, и я скажу тебе, кто ты» можно было бы с успехом переделать так: «Скажи мне, чего ты больше всего боишься, и я скажу тебе, кто ты».
     Страх это эмоция, сопровождающая сознание вероятности утери ценности, с которой мы привыкли отождествлять самих себя. В страхе мы боимся возможности утери самих себя, боимся утери собственной индивидуальности, обычно проецируемой нами на дорогие нам объекты. Страх утери нашей собственной личности, обычно проецируемой нами далеко за пределы собственного бытия, - вот в чем можно найти общую формулу страха. 

Феноменология страха 

     Самая загадочная черта страха — это  загадочность предмета. Мы всегда боимся неизвестности, тайны. На этом основаны детские страхи перед темнотой. Страх смерти страшен именно ощущением близости чего-то абсолютно чуждого, чему на земном языке нет названия. Смерть - прыжок в какой-то непостижимый, бездонный темный провал. Если бы мы могли знать точно что ожидает нас после смерти, мы переживали бы большое горе, но не испытывали бы такого сильного страха. Страх есть всегда страх перед чуждой нам неизвестностью. Чем предвосхищаемая нами возможность определеннее, тем меньше страха она вызывает, тем более страх уступает место опасению и ослабляется до степени свободы. Забота содержит на своем дне страх, но страх этот здесь нейтрализован повседневностью, слишком хорошо нам известной. Забота есть страх в состоянии саморассеяния. В опасении уже больший элемент неизвестности, неопределенности, а в страхе сама неопределенность составляет его конститутивный признак. Предмет заботы есть банальная определенность в ее неопределенной многоликости. Предмет опасения есть некая грозящая неопределенная определенность. «Предмет страха есть Ничто».
     Мы  опасаемся противника, когда не знаем, откуда и как он нападет. Мы боимся противника, когда, кроме этой неизвестности, мы не знаем его подлинной силы но подозреваем, что он сильнее нас. И наконец, страх потенцируется до ужаса, когда мы не знаем, кто наш противник. Самый страшный противник – некто. Мы боимся потерять те ценности, с которыми мы срослись, с которыми мы привыкли отождествлять самих себя. Мы всегда боимся «абсолютно другого», чуждого, то есть боимся потерять знакомый нам свой лик и обратиться в нечто, чуждое нам. Ничто не страшно так, как Нечто. Ничто есть отсутствие всякой определенности. Нечто есть неопределенная неопределенность, в которой даже неопределенность неопределенна. Нечто может оказаться чем-то и может оказаться ничем. Предмет страха есть Нечто, или Некто, непостижимый Аноним. Во всяком страхе отражается небытие.
     В страхе мы одновременно отвращаемся  от предмета и в то же время тайно  влекомы к нему. В этом - указанная Фрейдом амбивалентность (двусторонность) страха. Мы и боимся заглянуть на дно страха, и в то же время что-то нас толкает углубиться взором в страх, приковаться взором к страху, довести его до степени ужаса.
     В нормальной жизни мы больше опасаемся, чем собственно боимся. Поэтому амбивалентность страха невидима в опасении невооруженным глазом и может быть вскрыта только психоаналитическим скальпелем.
     Эта черта страха (тяготение к предмету) уже необъяснима инстинктом самосохранения, ибо она противоречит ему. Если бы сущность страха заключалась только в оборотной стороне инстинкта самосохранения, то мы не влеклись бы тайно к предмету страха. Чтобы объяснить эту загадочную черту страха, Фрейд постулировал инстинкт саморазрушения.
     В нормальной жизни инстинкт саморазрушения проявляется в разбавленной степени - как мазохизм. Насчет происхождения мазохизма существуют две теории; согласно одной, мазохизм есть следствие «переноса» садизма на самого себя. Согласно другой теории, высказанной Фрейдом, мазохизм первичен, но нормально в природе он «проецируется» на внешние объекты в форме агрессии.
     В нормальной жизни мы представляем себе неприятности чаще, чем этого следовало бы ожидать, если принять аксиому эвдемонистической психологии, согласно которой мы все ищем удовольствия и отвращаемся от неудовольствий. В неврозе же навязчивых состояний этот элемент влечения к мучительным для нас представлениям, к самомучительному фантазированию, обнаруживается уже воочию. Стремление мучить себя гораздо более распространенно, чем этого можно было бы ожидать, и многие семейные сцены обыкновенно имеют своей подоплекой самораспаляемое взаимомучительство.
     Страх есть многоголовая гидра - предметы его бесконечно разнообразны. Страх может возбуждаться противоположными предметами. Так, помимо страха смерти, существует и страх жизни - страх перед жизнью; помимо страха перед рабством, существует страх свободы; помимо страха перед «другими», существует и страх перед «собой».
     Всякий  страх есть страх перед чем-то чуждым. Знакомое в худшем случае может вызывать скуку, даже отвращение, но оно не возбуждает в нас страха. Уже маленький ребенок обычно особенно боится чужих, и требуется длительное время, чтобы приучить его к чужим, преодолеть эту «чужефобию». Опыт школы обычно помогает преодолеть этот страх перед чужими. Упорствующие в своей робости перед чужими дети обычно остаются несколько инфантильными, развитие их характера в каком-то отношении задерживается (хотя умственное развитие может при этом даже стимулироваться). Всем интравертированным людям свойственна доля страха перед обществом, толпой и т.д. У взрослых этот страх обычно маскируется под «холодность», «неприязнь», но в основе подобных «защитных психологических масок» лежит  страх перед «чужим», нежелание осваивать, ассимилировать чужое.
     Этот  страх перед чужим часто совмещается  со страхом перед всем «новым» - так  называемая «неофобия». Человека пугает всякая новизна, он хотел бы вращаться в знакомом ему кругу привычек, ему органически неприятно перестраиваться, приспособляться к новым условиям, ко всему, что грозит вывести его из обычного равновесия. Когда эта чужефобия или неофобия достигает патологической степени, мы получаем человеческих «людей в футляре», которые гораздо чаще встречаются в жизни, чем это принято думать.
     Тот «психологический футляр», в который  они себя кладут, является не чем  иным, как защитной реакцией против того, что они считают своим  врагом № 1, — против живой жизни, которой они боятся не меньше смерти. В основе подобной психической установки лежит страх, обычно даже не сознаваемый в качестве такового. После Фрейда мы знаем, что страх коренится в подсознании и что часто люди даже не сознают, что они одержимы фобиями. Это и понятно - раз осознав, что они во власти фобий, они должны были бы стремиться переменить себя, изменить свою установку, но этого именно они и не хотят.
     Страх перед чужим, новым, свойствен всем. Он естествен, ибо если бы чужое и новое не возбуждало опасения, то мы не имели бы импульса распознавать опасность, которая нередко таится в новом и чужом. Но мы говорим сейчас о неоправданных формах страха перед чужим, которые остаются жить в нас в качестве «фобий» и мешают нашему нормальному развитию.
     Другой  род фобий основан на страхе перед  одиночеством. Страх перед одиночеством, перед перспективой остаться наедине с собой свойствен патологическим формам экстравертированности. В основе нелюбви к одиночеству лежит тайный страх заглянуть в себя, ужаснуться пустоты своего внутреннего мира. Такие люди свою собственную душу ощущают как нечто чуждое им. Они отчуждаются от собственного душевного мира, пустота собственной души страшит их, и они стремятся забыть себя или просто «забыться» в постоянном, хотя бы внешнем общении с другими. Очень часто они стремятся забыть себя в деле, в «бизнесе» и нередко бывают очень деловыми людьми. Всякую рефлексию, всякое самоуглубление они клеймят как «копание в душе», никому, дескать, ненужное и вредное. На Западе, особенно в Америке, очень распространен культ «экстравертированности», и поэтому патологизированные ее формы встречаются там чаще, чем на Востоке.
     Экстравертированные лица  лучше приспособляются к окружающим их условиям, чем «интраверты». Но гипертрофированные экстраверты за счет приспособляемости больше склонны к обезличиванию, нередко вплоть до полной перемены своего национального лица.
     Некоторые из них страдают патологической жаждой новизны — и тогда легко  становятся авантюристами. В основе такой установки лежат два начала: одно - положительное, другое - отрицательное. Положительным здесь является здоровый страх перед косностью, стремление вырваться из круга устоявшихся навыков. Отрицательным - патологический страх перед исполнением своего предназначения, обязывающего к определенному «месту» в жизни. Такие люди до такой степени самоотчуждаются, что несмотря на внешнюю общительность, они не способны к подлинному общению и бывают не менее «асоциальными», чем чеховские «люди в футляре».
     Нет нужды перечислять все возможные  и действительные пути бегства от реальности (внешней или внутренней), обусловленного патологическими фобиями  и страхами. Страх делает нас несвободными и что на дне всех фобий таится страх, большей частью выражающий себя в символической форме.
     Разными путями и под разными защитными  масками страх делает нас рабами. Страх - величайшее препятствие на пути к достижению свободы. Лишь побеждая страх, мы становимся свободными. Но задача преодоления страха - почти сверхчеловеческая задача. Страх настолько глубоко укоренен в нас, что победа над одной формой страха обычно сопутствуется победой страха над нами в другом каком-нибудь отношении. Гони страх в дверь, он влезет в окно.
     Есть  только один путь тотальной победы над страхом - живая вера в Бога, сопутствуемая трепетом перед вечной тайной, но и доверием к конечной благости. «Единственное, что может помочь против софизмов страха, — это мужество веры», — говорит Киркегор.
     Победа  над страхом возможна только тогда, когда мы забываем о своей самости, когда мы преодолеваем свой почти  неискоренимый эгоцентризм, когда  мы стремимся к чему-либо и действуем  не ради себя, а ради того, что бесконечно выше нас самих. Но это и значит, что победа над страхом возможна только с помощью Божьей, когда  мы полагаем центр нашего существа не в нас самих, а в Боге. Тогда и страх сублимируется в трепетное благоговение - в благодетельный страх Божий, называемый страхом только по аналогии, а не по сути дела. Только в этом преисполнении страхом Божьим - залог победы над дурными человеческими и нечеловеческими страхами, которыми бывает полна наша душа. В основе как самоутверждения, так и голого самоотрицания лежит тот же эгоцентризм - в первом случае горделивый, во втором — отчаявшийся. Ничего общего ни с тем, ни с другим не имеет подлинное самоотречение, где самоотвержение сублимируется в стояние за свою веру и где самоотрицание сублимируется в самоотречение. 
 
 
 
 
 

     Страх и время 

     Страх интимно связан со временем. Если латентный  страх (боязнь) есть особое состояние  сознания, то явный страх есть всегда «интенциональный» феномен, направленный на предвосхищаемое будущее. Мы всегда ожидаем будущего так же, как мы всегда помним о прошлом. В этом смысле страх есть форма предвосхищающего ожидания. Прошлое может возбуждать в нас отвращение, раскаяние, но никогда не страх. Неопределенно отдаленное будущее не возбуждает страха. Лишь предстоящее настоящему, то есть ближайшее будущее, вызывает страх. Момент страха есть «онастоящивание» грозного будущего. Предвосхищаемое благо вызывает надежду, упование. Страх и надежда - два полюса эмоционального предвосхищения будущего, два полюса человеческого отношения к будущему. Жизнь человеческая колеблется между страхом и надеждой, ибо мы все живем более в будущем и будущим, чем только настоящим. Живущие только настоящим освобождают себя от страха и надежды, но это освобождение - мнимое. Ибо не ожидать будущего так же невозможно, как невозможно не вспоминать. Поэтому в «эпикурейцах» страх лишь загнан в подполье души - но у них именно поэтому сильнее напряжение «латентного» страха.
     Страх тесно связан со свободой. Страх есть отрицательное состояние свободы. Это следует из категориальной направленности страха на царство возможностей. Именно грозящая возможность возбуждает страх. Страх есть эмоциональное доказательство реальности свободы, ибо необходимость, стопроцентно реализованная в представлении, возбуждала бы не страх, но лишь отчаяние или резиньяцию. В отчаянии человек уже отказался от свободы, в страхе он еще боится утери свободы, то есть боится за свободу. Страх есть эмоциональное доказательство от противного реальности свободы. «Страх - действительность свободы, данная как возможность возможности».
     Всякий  страх есть страх конца - конца  возможностей, конца самого времени. Мы боимся будущего, несущего нам неизвестность. Но неведомость будущего - относительна. Мы более опасаемся будущего, чем боимся его. Но предел страха - предвосхищение отсутствия будущего. Это и есть страх смерти, когда мы предвосхищаем, что будущего не будет, когда будущее оборачивается в Ничто. Страх перед вечностью предваряется страхом перед Ничто, ибо для погруженного в поток времени вечность есть Ничто.
     Для тех, кто во времени ощутил дыхание  вечности, меняется метафизическая перспектива  страха: для них само время становится «страшным», вечность же дает надежду  на разрешение от страхов. Всякое время является «страшным», и наше страшное время страшно именно тем, что отобщено от вечности.
     Чем более этот страх подавляется, тем  интенсивнее нервное напряжение, и оттого неврозы расцвели таким  пышным цветом именно в наше страшное время. Психолог Юнг свидетельствует о том, что наше подсознание в норме имеет тенденцию приспосабливаться к страху смерти, в то время как в наше неестественное время слишком стремятся изгнать из быта всякое напоминание о вечности. Поэтому в наше время умирают более неестественно, более страшно, чем в былые времена, когда более помнили о смерти и поэтому менее боялись ее. Еще индусы представляли себе бога смерти двуликим: одно лицо его страшно, другое - исполнено свободы и нездешней радости.
     Смерть  страшит, но она же освобождает, и  тот не познал свободы, кто не знает, что такое «свобода к смерти». Эта «свобода к смерти» имеет  свои глубокие метафизические корни.
     Положительная свобода есть воплощение сущего в  бытии - воплощение, сопровождающееся муками творчества, муками рождения нового. В этом процессе сущее становится бытием, возможность - действительностью. Первично свободный творческий порыв как бы застывает в необходимость. Ибо все продукты творчества должны сообразовываться с законом причинности, и свободный порыв должен принести плод в мире необходимости. Высшая цель творчества - овладение сущего бытием - предшествуется предварительным приспособлением сущего к бытию, приспособлением свободы к необходимости. Отсюда - вечная неудовлетворенность Творца своим творчеством, вечное несоответствие замысла исполнению. Свобода должна сначала обернуться необходимостью, прежде чем она снова вернется к себе, пройдя искус воплощения.
     Никакое сущее не может вечно удерживаться в бытии. Приходит момент, когда сущее должно совершить обратный процесс - развоплотиться. Кроме мук воплощения, существуют муки развоплощения. Муки рождения когда-то завершаются предсмертной агонией. Страх смерти врожден всему существующему, и предсмертная тоска невыносима.
     Последнее слово смерти - не страх, а успокоение - «вечный покой», отпечаток которого виден на лицах умерших. Смерть — мучительна. Но она же приносит нам величайшее освобождение от тягот воплощенного бытия. И как творческая радость превозмогает муки творчества, так нездешняя радость смерти превозмогает муки развоплощения.
     Готовность  принять смерть - высшее достижение свободы. искать в смерти освобождения от жизненых неудач и трагедий не есть подлинная воля к смерти. Всякое самоубийство есть акт Мести, отчаяния, с которым подлинная воля к смерти - готовность принять смерть - не имеет ничего общего. Самоубийцы умирают менее всего свободно. Их смерть есть вызов.
     Мы  должны не искать смерти, а быть готовыми к ней, и в этой готовности к  смерти, а не в формировании ее, заключается  истинная свобода к смерти. Самоубийца не уважает мистерии смерти. Он механически  прекращает жизнь, тогда как смерть, как и жизнь, должна быть органически  целостной.
     Трусливое цепляние за жизнь и самоубийство - два антиподных примера ложного  отношения к смерти. Лишь мужественно-активное отношение к жизни со всеми ее тяготами и мужественная резиньяция перед лицом смерти являются признаками истинной свободы духа. 

     Страх и вина 

     Есть  страх физический, высшей точкой которого является страх смерти, и есть страх  этический, высшей точкой которого является страх перед карающей десницей Божьей. В страхе всегда смешаны эти два момента: страх перед опасностью и страх как сознание неискупленной вины. Поскольку мы говорим не о страхе, возникающем в момент острой опасности, а о внутреннем, латентном страхе, момент вины играет здесь первенствующую роль. Мы невольно персонифицируем предмет страха даже в случаях, когда для такой персонификации не имеется никаких достаточных оснований. В случае же фобий, которыми полна наша душа, персонификация страха - непреодолимая склонность подсознания. И, персонифицируя предмет страха, мы чувствуем себя виноватыми перед предметом независимо от того, имеем ли мы дело с действительной, этически-значимой виной, или с «комплексом вины». Связь страха с виной несомненна, и афоризм Киркегора «страх есть отношение свободы к вине» имеет глубокие основания.
     Страх побуждает нас к защите. Когда  мы говорим о чисто психическом  «интроецированном» страхе, то защитные реакции, возбуждаемые страхом, имеют своеобразный характер и только сравнительно недавно, благодаря психоанализу, стали предметом изучения.
     Фрейд справедливо утверждает, что роль таких «защитных реакций» играют фобии и симптомы. В случаях, когда  «комплекс вины» играет доминирующую роль, такая символика получает этически значимый смысл.
     Фобии играют большую роль, ибо в них  подлинный, невыносимый для сознания страх заменяется его субтитрами, которые делают страх более выносимым, но зато теряющим свою предметность, приобретающим  характер безотчетности. Симптомы - ибо они является символическими «защитными реакциями», субъективно защищающими нас от опасности.
     Ясное сознание вины неотвратимо требует  раскаяния и некоего коренного  изменения в нашем характере. Но этому противится инерция нашей  косности. Чувство вины, однако, продолжает жить в нас и изнутри разъедать  нас. Наше сознание тогда стремится  «забыться»,  вытеснить из себя невыносимое  бремя сознания вины». В результате этой борьбы чувство вины подвергается внутреннему перемещению, сдвигу. Чувство  вины тогда начинает ассоциироваться  с представлениями или предметами, лишь косвенно, отдаленно или случайно связанными с конкретной виной. И  страх, связанный с виной, порождает  те самые защитные фобии и симптомы, о которых с наблюдательностью  писал Фрейд.
     Но  человек, нашедший в себе силы активно  раскаяться и вырвать из себя корень вины, освобождается от таких фобий  и симптомов и мог бы сказать  о демонах: «Не страшно мне  их, ибо в сердце моем чистота».
     Мало  того, садистские импульсы живут в  нас независимо от того, совершили  мы реальный проступок или нет. И  сами эти садистские импульсы нередко  служат своеобразным источником чувства  вины. Тогда чувство вины приобретает безотчетный, беспредметный характер и соответственно порождает столь же безотчетный страх. В этом случае мы имеем дело как бы с атавизмом вины, с атавизмом греха. Последней причиной этого «априорного чувства вины» является радикальная испорченность нашей натуры. Только учение о грехопадении может дать здесь единственное, этически исчерпывающее объяснение этим загадочным феноменам. Мы все согрешили в лице Адама и Евы, и мы носим в наших душах вину и страх за содеянное ими преступление.
     На  основе этой анамнезии первородного греха и априорного чувства вины возможны различнейшие аберрации психики: так, иногда априорное чувство вины так давит на нас, что толкает нас на реальные преступления, ценой совершения которых мы покупаем предметность вины и страха.
     Вину  мы несем не только за наши поступки, но и за наши злые намерения. В этически значимых случаях - в неврозах высшего порядка - психоанализ может принести лишь весьма временное облегчение, ибо он не вырывает с корнем источника страхов - этического чувства вины. Наоборот, страхи, связанные со злой волей не подлежат лечению, а подлежат раскрытию травм (душевных ран), их породивших.
     Бывает  страх эгоцентрический - патологический, и альтроцентрический - нравственно здоровый страх. В этом этическом плане страх можно разделить на три категории: страх ошибки, страх вины и страх греха. Страх совершить непоправимую ошибку сугубо эгоцентричен, и совершение такой ошибки вызывает в менее значащих случаях досаду, в более значащих -  злое отчаяние.
и т.д.................


Перейти к полному тексту работы


Скачать работу с онлайн повышением уникальности до 90% по antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru


Смотреть полный текст работы бесплатно


Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.