На бирже курсовых и дипломных проектов можно найти образцы готовых работ или получить помощь в написании уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ, диссертаций, рефератов. Так же вы мажете самостоятельно повысить уникальность своей работы для прохождения проверки на плагиат всего за несколько минут.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Повышение уникальности

Предлагаем нашим посетителям воспользоваться бесплатным программным обеспечением «StudentHelp», которое позволит вам всего за несколько минут, выполнить повышение уникальности любого файла в формате MS Word. После такого повышения уникальности, ваша работа легко пройдете проверку в системах антиплагиат вуз, antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru. Программа «StudentHelp» работает по уникальной технологии и при повышении уникальности не вставляет в текст скрытых символов, и даже если препод скопирует текст в блокнот – не увидит ни каких отличий от текста в Word файле.

Результат поиска


Наименование:


Реферат Особенности социально-общественного и политического состояния Сирийской Республики в ХХ начале ХХI вв., революции и их последствия. Анализ расстановки сил в рамках баасистского армейско-партийного симбиоза. Возвышение новых алавитских лидеров.

Информация:

Тип работы: Реферат. Предмет: Междун. отношения. Добавлен: 26.09.2014. Сдан: 2011. Уникальность по antiplagiat.ru: --.

Описание (план):


Внутренняя и внешняя политика алавитов в Сирийской Республики во второй половине ХХ - начале ХХI вв.

Формально военный переворот 8 марта 1963 г., квалифицируемый в официальной сирийской историографии как «революция», означал, что политическая гегемония в Сирии перешла в руки ПАСВ. Тем не менее, реальная картина развития событий была значительно сложнее.
Данные израильского исследователя И. Рабиновича, касающиеся внутренней ситуации в ПАСВ того времени, свидетельствуют, что число членов баасистской партии накануне этих событий не превышало 500 чел., а ее руководство после распада ОАР лишь начинало кампанию по восстановлению партийных рядов. Возможность радикального изменения внутриполитической ситуации в Сирии определялась опорой ПАСВ на Военный комитет, где ведущую роль играли офицеры, представлявшие конфессиональную и региональную периферию. По сути дела, развитие событий в стране определялось достижением определенного консенсуса между партийным руководством, представленным ведущими лидерами ПАСВ М. Афляком и С. Битаром, с одной стороны, и членами Военного комитета, с другой. Этот консенсус И. Рабинович называл «армейско-партийным симбиозом». Появлявшаяся в то же время в баасистской доктрине концепция «идеологизированной армии», приходящей на смену «армии профессионалов», становилась косвенным подтверждением справедливости его вывода. Сюда же можно отнести и утверждения о том, что «технические знания военного второстепенны по сравнению с его идеологической компетенцией» 2.
Вопрос об «армейско-партийном симбиозе» в той форме, как он был поставлен И. Рабиновичем, заслуживает более пристального внимания. Израильский исследователь видит в этом «симбиозе» попытку укрепления партийного контроля над поддержавшей его частью офицерского корпуса. Его точку зрения во многом разделяет и Н. ван Дам. Разумеется, руководство ПАСВ не могло не стремиться к укреплению своего доминирующего положения в рамках союза между ним и представлявшим сирийскую периферию офицерством. Предлагаемая Н. ван Дамом трактовка баасистских документов начала 60-х годов лишь подтверждала это. Видимо, этот «симбиоз» был определенным вариантом крайне неустойчивого союза, в рамках которого происходила ожесточенная борьба как между гражданским руководством ПАСВ и армейскими офицерами, формально выступавшими в качестве членов партии, так и внутри круга этих офицеров. Ход этой борьбы в конечном итоге и определил окончательный выход военных алавитского происхождения к вершинам партийно-государственной власти.
Американский исследователь М. Сеймур, анализируя расстановку сил в рамках баасистского «армейско-партийного симбиоза», отмечал, что после мартовского военного переворота 1963 г. для выходцев из суннитского большинства последовательно ограничивался доступ в Хомскую военную академию. Принадлежавших к нему офицеров переводили на менее значимые армейские посты или отправляли в отставку. Одновременно новые власти оказывали содействие представителям вероисповедных меньшинств (это были, в первую очередь, алавиты и друзы) в замещении ими освобождавшихся должностей. Естественно, что в этом случае гражданские баасистские власти могли лишь послушно следовать той линии поведения, которая определялась их военными союзниками.
Осуществившие военный переворот 5-я и 70-я армейские бригады (располагавшиеся в местечках Кисва и Катана в непосредственной близости от столицы и становившиеся после 1963 г. основной опорой режима) были полностью переданы под управление армейских офицеров - выходцев из среды вероисповедных меньшинств. М. Сеймур отмечал также, что прослойка солдат алавитского происхождения в этих двух боевых частях уже в середине 60-х годов составляла 20-50% общей численности их личного состава. 3 Вместе с тем, по словам Н. ван Дама, «должности во многих дивизиях и бригадах были поделены между представителями этих двух меньшинств (алавитами и друзами - Авт.). Если командир подразделения был алавитом, то его заместителем - друз, и наоборот». 4
В рамках этого «симбиоза» трансформации подвергалось и руководство ПАСВ. Данные о составе ее Регионального руководства лишь подтверждали это.
Данные о конфессиональном составе сирийского Регионального руководства ПАСВ, становившегося после мартовских событий 1963 г. основным центром политической власти, подтверждают положение о том, что доминирование представителей религиозных меньшинств в армейском руководстве страны в конечном итоге изменяло и ее поли-тическую элиту. Сохранение численного превосходства суннитского представительства в этом органе власти, где с наибольшей четкостью реализовывалась идея «армейско-партийного симбиоза» (логично предположить, что выходцы из алавитской, друзской и исмаилитской среды являлись прежде всего армейскими офицерами) отнюдь не означало, что этот элемент «симбиоза» играл в общем контексте властных структур ведущую роль. Речь шла о том, кто являлся реальным главой Регионального руководства и о необходимости (что имело отношение не только к суннитскому присутствию в рядах этого органа власти) достижения компромиссов между различными сегментами офицерского корпуса ради обеспечения роли его ведущего звена.
Более того, как свидетельствовал состав созданного в канун переворота 8 марта 1963 г. Военного комитета, суннитское представительство в Региональном руководстве выражало интересы в первую очередь суннитской периферии страны, а не ее ведущих городских центров. Не приходится сомневаться, что к середине 60-х годов этим звеном становились офицеры алавитского происхождения. Завоевание ими лидирующей роли во властных структурах обеспечивалось все более усиливавшимся алавитским присутствием в национальных вооруженных силах. Тем не менее само усиление этого присутствия было обязано, по меньшей мере, двум неоднозначным обстоятельствам.
Речь шла, в частности, о факторе внутриобщинной солидарности, который неоднократно упоминался в работах различных авторов в связи с выдвижением сирийских алавитов на вершину государственной пирамиды. Анализируя этот фактор, они приходили к выводу о том, что традиционно сложившиеся в рядах нусайритской общины отношения имели тенденцию к созданию основанных на политическом доминировании племенных вождей «блоков», включавших в свой состав связанную с этими вождями принципами экономической зависимости клиентелу. В свою очередь, эти «блоки», создавая временные союзы с неалавитскими лидерами тех территорий, где были расселены алавиты, и подчиненной этим лидерам неалавитской клиентелой, могли играть определенную роль в региональной или провинциальной политической жизни5. Разумеется, даже на этом уровне (что определялось маргинальностью алавитского социально-экономического положения), не говоря уже об общесирийском контексте, роль алавитских блоков была минимальна и, в лучшем случае, второстепенна. Ситуация стала радикально меняться после того, как представители нового алавитского среднего класса, в рядах которого ведущую роль играли военные, заняли заметное место в рамках общесирийской жизни.
Отныне эти военные (в частности, С. Джедид, а затем и Х. Асад), «укрепив свою власть на общенациональном уровне, приступали к консолидации местной базы своей поддержки. Если ранее успех, достигнутый на местном уровне, выдвигал человека на общенациональный уровень, то отныне успех на уровне общенациональной политики заставлял его прибегать к поддержке на местном уровне» 6. Отныне возможности этого выдвижения не зависели от воли более многочисленного, мощного экономически и социально престижного окружения алавитов (как суннитов, так и христиан), но, напротив, это окружение становилось, как и вся нусайритская община, клиентелой новых правителей страны. Одновременно, реинтерпретируя социальные мотивы баасистской идеологии, превращая их в центральное положение доктрины, алавитские офицеры, используя обездоленную клиентелу своих единоверцев, могли успешно противостоять лидерам собственной партии, в частности, христианину М. Афляку и сунниту С. Битару, обвиняя их в «пробуржуазных» симпатиях и игнорировании «подлинных чаяний» народа.
Приход к власти в 1964 г. армейского генерала суннита А.аль-Хафеза (выступавшего, как это быстро выяснилось, в качестве переходной политической фигуры8) и окончательное отстранение от ведущих партийно-государственных постов обоих лидеров ПАСВ несли в себе немало смысловых нагрузок. Разумеется, очередной государственный переворот усиливал позиции представителей вероисповедных меньшинств (прежде всего алавитов) в высших эше-лонах власти. Оба алавитских лидера, - и С. Джедид, и Х. Асад, - становились в результате очередного выступления армии ключевыми фигурами в политической системе страны9. Иными словами, добившись беспрецедентного выдвижения вперед, алавитские офицеры меняли партию. Она разрывала со своим «мелкобуржуазным прошлым», ведущими символами которого становились ее прежние руководители. Однако более существенно то, что «социалистическая» точка зрения ранее маргинальной в сирийской политике периферии в отношении путей дальнейшей эволюции страны становилась на этот раз доминирующей.
«Социалистические» декреты новых лидеров, лишивших прежнюю политическую элиту власти, наносили во многом смертельный удар и по социально-экономическим позициям традиционного торгово-промышленного класса. Речь шла о широкой национализации в сфере промышленности и торговли. Не приходится сомневаться, что политическим аспектом предпринятых в этом направлении мер становилась еще большая сплоченность алавитских единоверцев, получавших ранее немыслимые возможности распоряжаться принадлежащим государству сектором экономики и играть в этой сфере руководящую роль вокруг своих лидеров, вплотную приблизившихся к вершине власти.
Стремительное возвышение новых алавитских лидеров, превращавшихся в руководителей общенационального масштаба, не могло быть объяснено только активным использованием ими уз традиционной внутриобщинной солидарности. В конце концов, идентичные действия в том же направлении предпринимались и их коллегами по армейской службе и наряду с этим жесткими противниками - офицерами друзского происхождения, являвшимися в период после мартовского переворота 1963 г. равной по силам группировкой в рядах сирийского офицерского корпуса. Наиболее реалистичный ответ на вопрос о том, почему алавитская армейская группировка смогла все-таки добиться перевеса над своими друзскими соперниками, лежит, по-видимому, в сфере политической практики обоих сегментов военной элиты.
Если алавиты безоговорочно выбирали ориентацию на формально общеарабскую, но внутренне ориентированную на Сирию ПАСВ, то друзы были склонны устанавливать контакты с пронасеровским Арабским социалистическим союзом - созданной в Египте партией, единственным легально действовавшим в эпоху существования сирийско-египетского «органического единства» в обоих районах ОАР политическим образованием. По крайней мере, бурное соперничество баасистов и насеристов в течение раннего этапа баасистского правления в Сирии (1963-1964 гг.) 12, за которым скрывались не межпартийные коллизии, а конфронтация между двумя группировками конфессиональных меньшинств в армейской среде, могут рассматриваться в качестве доказательства этого предположения. Победа алавитов в ходе этой конфронтации была достигнута ими не только благодаря умелой опоре на внутриобщинную традицию солидарности, но и большей слабости той партийной структуры, к которой апеллировали друзы. Более того, при всей идентичности программных принципов ПАСВ и Арабского социалистического союза, как и их политической практики, идеология Г.А. Насера оценивалась сирийским обществом в свете реалий существования ОАР как путь к подчинению Сирии внешней силе, как импортированная извне доктрина. Царившая в стране общественная атмосфера, активно эксплуатировавшаяся алавитскими офицерами, приводила к очевидной внутренней фрагментации друзской военной группировки, когда единственным средством выживания для некоторых ее членов становилось безоговорочное признание ими политического доминирования своих соперников.
Состав Регионального руководства ПАСВ в 1963-1966 и 1966-1970 гг. - тому достаточно убедительное подтверждение. Но не менее убедительна и политическая практика друзских офицеров, входивших в круг клиентелы своих алавитских коллег. Очередной военный переворот, приведший к власти в 1966 г. С. Джедида, стал триумфом алавитского триумвирата (С. Джедид, Иззат Джедид и Х. Асад), в том числе и потому, что вдохновители нового армейского выступления были поддержаны и друзскими офицерами - С. Хатумом и И. Убайдом.
Приход к власти С. Джедида означал, что политическая власть в Сирии перешла в руки алавитского офицерства. В контексте этого события данные о вероисповедном характере членов высшего руководства партии и государства-выходцев из военной среды приобретали дополнительные нюансы.
Становится очевидным, что военная группировка в рядах этого органа партийной (а по сути дела, партийно-государственной) власти играла роль его несущей конструкции (20 офицеров из 50 членов Регионального руководства в 1963-1966 гг. и 19 из 64 - в 1966-1970 гг.). И это было естественно для страны, где уже в 1964 г. власть перешла в руки офицерского корпуса, и таким образом возможность выхода вперед того или иного гражданского политического деятеля полностью зависела от степени его взаимодействия с представителями армии. Иными словами, при всем кажущемся значительным численном превосходстве гражданских политиков над военными в составе Регионального руководства они, вне сомнения, оставались не более, чем статистами в ходе развивавшегося в стране политического процесса. Сама возможность и необходимость включения гражданских членов ПАСВ в состав этого органа определялась военными, исходившими из прагматических потребностей обеспечения собственных интересов, а также поддержания и развития блоковых отношений с представителями иных общественных страт в ходе проводившегося руководством страны наступления на экономические позиции прежней правящей элиты. Для «необаасисткого» радикала С. Джедида эта линия поведения становилась первоочередной задачей. Продолжение, а во многом и усиление курса на расширение госсектора, переход к кооперированию крестьянства, стремление создать полностью послушные режиму отряды «народной милиции», профсоюзы, ассоциации различных групп интеллигенции, женские, молодежные и студенческие объединения - все это выдвигало новых активистов баасистского движения. В свою очередь, задачей высшей партийно-государственной структуры становилась институционализация новых отрядов сторонников ПАСВ. Традиционная для алавитского сообщества система «блоковых» патронажно-клиентельных связей не только трансформировалась в новых условиях власти, но и переносилась на все общество.
Параллельно алавиты усиливали собственное присутствие в рамках военной фракции Регионального руководства. Если в период 1963-1966 гг. оно составляло 30%, то в 1966-1970 гг. алавитское представительство в ее рядах достигло 42%. В течение того же времени присутствие друзов снизилось с 25% до нуля. Видимо, важнейшей причиной этого стало попытка организации в 1966 г. бывшим сторонником алавитов друзом С. Хатумом нового государственного переворота. Подавление его выступления стало предлогом для полного разрыва отношений с офицерами друзского происхождения. Вместе с тем увеличение исмаилитского присутствия с 10% до 16% означало лишь, что эта группа сирийского офицерства безоговорочно вступала в предлагавшиеся ей ее алавитскими коллегами «блоковые» отношения. Наряду с этим полное отсутствие христиан в рядах военной фракции Регионального командования могло означать лишь, что выходцы из этого конфессионального меньшинства более не играли сколько-нибудь значимой роли в рядах национального офицерского корпуса.
Вопрос об алавитском представительстве в Региональном руководстве ПАСВ имеет и еще один важный аспект. Если в период 1963-1966 гг. доля алавитов в нем не превышала 7 чел., и 6 из них были военными, то в течение 1966-1970 гг. число гражданских политиков алавитского происхождения возросло, достигнув 7 чел., а количество военных той же конфессиональной принадлежности выросло до 8. По сути дела, эти данные становятся свидетельством изменения соотношения сил в рядах самого нусайритского сообщества. Естественно предположить, что на этапе движения к обретению власти в условиях уже баасистской Сирии ведущими фигурами этого сообщества могли быть только выходцы из рядов офицерского корпуса. В дальнейшем же, после того, как властные функции в государстве стали их монополией, появилась реальная возможность изменения характера «блоковых» отношений в рамках самой алавитской общины. Клиенты новых, уже властвующих патронов получали доступ в высшие органы партийного руководства.
Не менее принципиальна и проблема суннитского представительства в Региональном руководстве ПАСВ. Не приходится говорить, что в целом оно оставалось высоким. Численность суннитов в этом органе составляла 27 чел. из 50 в 1963-1966 гг., и 33 чел. из 64 в 1966-1970 гг. Однако суннитские члены военной фракции не были многочисленны: 7 чел. в течение первого периода и 8 - второго, или 35% и 42,1% соответственно. Но даже эти цифры содержали в себе дополнительные оттенки. По подсчетам Н. ван Дама, в течение обоих временных периодов в военной фракции Регионального руководства было не более 6% офицеров-суннитов, выходцев из ведущих городских центров страны - Дамаска и Халеба15. Иными словами, подавляющее большинство суннитских офицеров представляло периферийные районы, на выходцев из которых была все так же перенесена система патронажно-клиентельных отношений. Впрочем, она была принята и частью офицеров как столицы, так и этого крупнейшего города севера Сирии. В условиях милитаризованного общества и полицейского государства иные способы выживания и сохранения уже достигнутой ступени на социальной лестнице были, разумеется, невозможны.
Менялись, вместе с тем, не только партийное руководство, но и государственные институты. В течение 1963-1976 гг. представительство суннитского большинства в составе кабинетов министров этого времени снизилось до 77% (ранее оно составляло не менее 83%). Представители же вероисповедных меньшинств последовательно увеличивали долю выходцев из своих рядов в высшем органе исполнительной власти (до 17%). В первую очередь это относилось к алавитам, присутствие которых в кабинетах министров этого времени достигло более 9% (ранее общая доля алавитов, друзов и исмаилитов составляла несколько более 5%). Среди членов правительств того же периода имело место снижение доли выходцев из Дамаска и Халеба, соответственно 21,8% и 7,9% (до 1963 г. доля выходцев из этих двух городов равнялась соответственно 43% и 20,3%). В свою очередь, если до 1963 г. доля выходцев из традиционно сельских районов Латакии и Хаурана в составе сирийских кабинетов министров достигала соответственно 6,6% и 0,7%, то в период 1963-1976 гг. она выросла до 21% и 10% соответственно 16.
Однако выстроенная «необаасистским» руководством партийно-государственная система клиентельно-патронажных отношений не обеспечивала внутренней стабильности режима. Ноябрьский госу-дарственный переворот, возглавленный министром обороны Х. Асадом, явился тому едва ли не самым существенным доказательством. По словам Г.И. Мирского, «решающую роль в этих событиях сыграла армия: партийное руководство к моменту кризиса состояло в основном из сторонников Джедида…, но воинские части … оказались на стороне Хафеза Асада» 17. Речь вновь шла о полной зависимости внутрисирийской политики от позиции тех, кто контролировал армейские подразделения.
Переворот Х. Асада, обычно квалифицируемый в официальной си-рийской историографии как Исправительное движение, легитимировался с помощью ссылок на многие, действительно объективные обстоятельства. За три года до его свершения Сирия потерпела сокруши-тельное поражение в ходе очередного раунда арабо-израильского противостояния. «Шестидневная» война в июне 1967 г. лишила страну части ее территории: прилегающие к сирийско-израильской границе стратегически важные Голанские высоты перешли под контроль Израиля, который в баасистской традиции рассматривался в качестве основного регионального противника Сирии. Война и предшествовавшая ей милитаризация18 в значительной степени огосударствленной экономики хозяйственно обессилили страну. Жесткий «антиимпериалистический» курс ее прежних руководителей лишал Сирию возможности получения помощи Запада и консервативных арабских государств Залива. Итогом проводившейся С. Джедидом социально-экономической политики становилось то, что, как заявил новый лидер государства, Сирия «должна догонять караван» технологического прогресса19. Оценивая экономическое состояние страны, немецкий исследователь Ф. Пертес замечал, что в течение первых лет эволюции под лозунгами баасистской доктрины «экономика Сирии уже перестала быть только аграрной, но еще не стала индустриальной» 20.
Обращаясь 16 ноября 1970 г. к народу, Х. Асад заявлял о своем стремлении содействовать установлению новых отношений между гражданами страны и режимом, основанных на «уважении свобод и достоинства личности». Речь шла о восстановлении парламентских форм правления, смягчении положения небаасистских партий и создании широкой межпартийной коалиции, включающей ПАСВ и другие политические организации в виде Прогрессивного национального фронта (ПНФ) 21. В определенном смысле новый сирийский лидер говорил о восстановлении в стране некоторых форм политического либерализма. Годом позже, добившись укрепления своей власти, Х. Асад начал движение и в сторону экономической либерализации.
Тем не менее, приход на вершину партийно-государственной иерархии (Х. Асад сосредоточил в своих руках посты президента САР и Генерального секретаря ПАСВ) нового представителя алавитской общины не может быть объяснен лишь необходимостью проведения прагматичного внутри- и внешнеполитического курса. В основе произошедших в Сирии изменений лежали и факторы противостояния в самой алавитской общине. Если С. Джедид был выходцем из конфедерации племен Хаддадин, то Х. Асад был представителем конфедерации Матавира, более многочисленного и влиятельного племенного объединения. Не приходится говорить, что выдвижение первого реального нусайритского политического лидера - С. Джедида, - меняло конфигурацию внутриобщинных отношений, заставляя входящие в нее племена создавать между собой иные формы «блоковых» отношений. В свою очередь, переход власти к Х. Асаду восстанавливал уже сложившуюся традицию взаимоотношений, придавая ей более устойчивый и стабильный характер.
Смена лиц на вершине пирамиды алавитского партийно-государственного управления влекла за собой и иные последствия. Некоторые из них уже назывались. Речь шла, в том числе, и о начале политической и экономической либерализации. Изменяла ли новая ситуация реальность уже сложившейся ранее системы жизнедеятельности ПАСВ как формально ведущей политической силы страны? Трансформация Регионального руководства баасистской партии за годы правления Х. Асада заслуживает в этой связи самого пристального внимания.
В высшем партийном руководстве страны за первые восемь лет правления произошли существенные изменения. Они проявили себя, если исходить из предварительного рассмотрения таблицы, в том, что из состава Регионального руководства ПАСВ были полностью выведены как гражданские, так и военные представители исмаилитской религиозной общины. На этом фоне имело место сокращение гражданского представительства христиан (6,3% в период с 1966 г. по 1970 г., 5,4% в последующем), которые, как и ранее, не были представлены и в рядах военной фракции этого органа.
В свою очередь, общая численность выходцев из рядов суннитского большинства ощутимо выросла (51,6% в период 1966-1970 гг., 69,6% - в дальнейшем). Вырос и уровень суннитского представительства в военной фракции Регионального руководства. В 1970-1978 гг. численность суннитских офицеров этой фракции достигла 8 чел. из 14 ее членов (в 1966-1970 гг. их было 8 из 19), что составило 57% (42% в течение предыдущего периода) от общего ее количества. Несомненно, что в целом алавитское представительство в составе Регионального руководства ПАСВ за первые восемь лет правления Х. Асада имело тенденцию к снижению. Если в период 1966-1970 гг. оно составляло 23,4%, то в дальнейшем сократилось до 21,4%. Однако число алавитов в рядах военной фракции возросло (42,1% в 1966-1970 гг. и 42,9% в 1970-1978 гг.).
Т и т.д.................


Перейти к полному тексту работы



Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.