На бирже курсовых и дипломных проектов можно найти образцы готовых работ или получить помощь в написании уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ, диссертаций, рефератов. Так же вы мажете самостоятельно повысить уникальность своей работы для прохождения проверки на плагиат всего за несколько минут.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Повышение уникальности

Предлагаем нашим посетителям воспользоваться бесплатным программным обеспечением «StudentHelp», которое позволит вам всего за несколько минут, выполнить повышение уникальности любого файла в формате MS Word. После такого повышения уникальности, ваша работа легко пройдете проверку в системах антиплагиат вуз, antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru. Программа «StudentHelp» работает по уникальной технологии и при повышении уникальности не вставляет в текст скрытых символов, и даже если препод скопирует текст в блокнот – не увидит ни каких отличий от текста в Word файле.

Результат поиска


Наименование:


Курсовик Исследование предпосылок, причин и основных этапов протекания Берлинского кризиса. Обстоятельства и причины, вызвавшие строительство Берлинской стены. Мировые последствия этого процесса, дальнейшее развитие и направления отношений между ФРГ и ГДР.

Информация:

Тип работы: Курсовик. Предмет: Междун. отношения. Добавлен: 24.10.2010. Сдан: 2010. Уникальность по antiplagiat.ru: --.

Описание (план):


Введение

Хрущевская «оттепель» и XX съезд КПСС, успех западногерманских реформ и «экономическое чудо» в ФРГ не устраивали сторонников «холодной войны» в Восточном Берлине и Москве. Удар был нанесен снова, как и в 1948 году, в Берлине. Ультимативное требование Хрущева сделать Западный Берлин «вольным городом» было признано на Западе неприемлемым, а угрозы военного нажима вызвали ответную реакцию, вплоть до применения атомного оружия.

Новый острейший кризис в центре Европы, в Берлине, подогреваемый нажимом В. Ульбрихта на Хрущева, завершился возведением 13 августа 1961 г. Берлинской стены. Она должна была отделить наглухо соцлагерь от ФРГ и остановить нараставший поток беженцев из ГДР на запад. Стена стала символом кульминации раскола Германии и Европы. Признаком силы, но и слабости тоже. Исподволь признавался проигрыш в экономическом, и политическом соревновании с капитализмом.

Но Бонну требовалось улучшать отношения с СССР во имя главной цели - воссоединения. Москве нужно было налаживать отношения с ФРГ в интересах экономического, технологического сотрудничества и безопасности. И тут, и там имелись ответственные люди, понимавшие это. Но проблема была отнюдь не только «германской», но и глобальной. Возведение Стены было также результатом неудачи переговоров Хрущева с Кеннеди в Вене и военно-политического нажима советского лидера на США путем серий мощных ядерных испытаний, увенчавшихся взрывом 57-мегатонного устройства на Новой земле. Это было и формой демонстрации силы, дабы таким путем оградить союзника на другом конце света - Кубу - от новых попыток вторжения.

Тем временем германская социал-либеральная мысль все более утверждалась в понимании того, что на путях непримиримой конфронтации с СССР невозможно достигнуть воссоединения, что гибкая политика компромиссов и гуманитарного проникновения на Восток принесет гораздо больший эффект. Э. Бар, советник В. Брандта, говорил теперь о новой германской политике. Его стратегия «поворота путем сближения» покоилась на мнении, что «воссоединение - это не одноразовый акт, который будет осуществлен одним историческим решением в один исторический день на одной исторической конференции, но процесс со многими шагами и многими остановками». И представляется «…более реалистичным усиливать ГДР экономически, чем исключать из дискуссии». Это и стало новым политическим стартом, ведущим к эрозии тоталитарной системы. Обе стороны пускались, сначала осторожно, потом все активнее в опасное плавание, финиш которого состоялся через четверть века.

Целью данной работы является рассмотрение причин строительства Берлинской стены и его международных последствий. Данная цель позволила сформулировать следующие задачи данного исследования:

1. Рассмотреть предпосылки и причины Берлинского кризиса.

2. Рассмотреть причины, вызвавшие строительство Берлинской стены.

3. Показать мировые последствия этого процесса, дальнейшее развитие отношений между ФРГ и ГДР.

Актуальность данной работы заключается в том, что берлинский кризис и его итоги, когда у Бранденбургских ворот ствол в ствол стояли друг против друга советские и американские танки, а враждебная риторика достигла немыслимых масштабов, означал кульминацию «холодной войны» в Европе, но вместе с тем впервые именно в это время как бы прозвучали звуки новой увертюры. Зашедшая в глухие тупики бессмысленная борьба явно выдыхалась.

В настоящее время исследователи послевоенной внешней политики и международных отношений широко оперируют понятием «новая история холодной войны». Появилось множество различных интерпретаций её возникновения и динамики. Это стало возможным после распада СССР, когда общественности открылись новые факты и документы. Сегодня историки ставят перед собой целью не вопрос о том, кто ответственен за холодную войну, а пытаются понять мотивы поведения обеих сторон, опираясь на новые архивные источники.

Долгое время в отечественной историографии господствовала трактовка «холодной войны» только лишь как односторонней идеологической и политической агрессии Запада против СССР и стран «социалистического лагеря». В связи с этим российские историки обращаясь к архивным документам, пытаются, по сути, заново написать историю «холодной войны».

В основу источниковой базы курсовой работы легли документы и воспоминания различных политических деятелей. Большую роль в работе сыграли документы по внешней политике СССР и международным отношениям СССР с ФРГ и ГДР в 50-е годы. Отдельный блок представляют документы о внешней политике США в эти годы. Еще один блок документов связан с проблемой объединения Германии.

Из воспоминаний наибольшую ценность представляют воспоминания В. Брандта, который был непосредственным участником тех процессов.

В своей работе мы опирались на работы С.И. Вискова, В.Д. Кульбакина, К. Кантора, И.Н. Кузьмина, Ф.И. Новика, М.И. Орловой, Н.В. Павлова, А.М. Филитова и многих других.

Исследователи С.И. Висков и В.Д. Кульбакин описывают послевоенное развитие событий в Германии и показывают процесс разделения Германии и Берлина на две части. Очень многие исследователи пишут о советско-германских отношениях. Это такие исследователи как К. Кантор, Б. Орлов, Х. Тиммерманн. Отдельный блок исследований посвящен проблеме Германии. Это работы таких исследователей как А.М. Филлитов, О. Ференбах, Н.В. Павлов, М.И. Орлова, И.Н. Кузьмин. Ряд исследователей рассматривает германский вопрос через призму «холодной войны» (К.И. Коваль, Л.Н. Нежинский, А.М. Филлитов).

1. Предпосылки Берлинского кризиса

1.1 Визит Аденауэра в Москву в 1955 г. и его итоги

8 сентября 1955 г. правительственная делегация ФРГ во главе с Аденауэром прибыла в Москву. 14 сентября делегация отбыла обратно. Говорилось об успешном окончании переговоров. Стоит заметить, что спустя некоторое время министр иностранных дел ФРГ Брентано так охарактеризует акт установления дипломатических отношений - как «прежде всего событие технического порядка». По принципиальным вопросам никаких подвижек не произошло. Аденауэр передал советской стороне меморандум, в котором повторялась старая позиция: непризнание границы по Одеру - Нейсе, игнорирование ГДР и претензии представлять «всех немцев». Заявление ТАСС, отправленное канцлеру «вдогонку», повторяло советскую позицию: граница не подлежит пересмотру; ГДР - второе законное германское государство; права и претензии правительства ФРГ ограничиваются территорией западногерманского государства.

С тех пор было опубликовано немало работ, где шла речь об этом визите, но ощущение противоречивости его оценок не проходило. Так, мемуары Аденауэра, Греве и других членов западногерманской делегации укрепляли впечатление о конфронтационной обстановке переговоров и крайне жесткой манере поведения гостей. Согласно предлагавшейся ими версии, подписание ими соглашения стало возможным только в результате того, что Аденауэр «пригрозил» досрочным отъездом, распорядившись подготовить к отлету лайнер «Люфтганзы». Поняв сигнал, хозяева пошли на уступки. Если же исходить из сведений, содержащихся в мемуарах и архивах дипломатов западных держав, то получается совсем иная картина. Делегация ФРГ покидала Москву в «подавленном настроении». Посол США в СССР Ч. Болен был буквально в ярости и сравнивал поведение Аденауэра в Москве чуть ли не с поведением Чемберлена в Мюнхене. Министр иностранных дел Великобритании Г. Макмиллан высказал, хотя и менее эмоционально, ту же оценку: «Большой успех для советской дипломатии, отнюдь не улучшивший для Запада перспективы предстоящей конференции министров иностранных дел». Точка зрения о том, что канцлер ФРГ подвел Запад, нанес ущерб его дипломатии, проявил недопустимые «своеволие» и «уступчивость», имела широкое распространение в комментариях западной прессы, последовавших сразу после визита.

В чем Запад мог видеть подрыв своих позиций и односторонний выигрыш другой стороны? Прежде всего в том, что наличие в Москве двух немецких посольств уже означало признание (пусть косвенное) факта равноправного существования двух германских государств. А это расценивалось как подрыв политики непризнания ГДР.

Вскоре после визита делегации ФРГ в Москву прибыла делегация другого германского государства и был заключен первый в истории Договор об отношениях между СССР и ГДР, согласно которому последняя получала полный суверенитет и, в частности, полную свободу решать вопросы своих взаимоотношении с ФРГ, а советская сторона - полную свободу от каких-либо обязательств (и прав) в решении этих вопросов. Это новое положение было формализовано ликвидацией поста Верховного комиссара СССР в Германии (СКК была ликвидирована еще раньше -27 мая 1953 г.; в 1954 г. из компетенции Верховного комиссара была изъята первоначально предусматривавшаяся функция «наблюдения» за органами власти ГДР). Естественно, в новых условиях СССР уже с чисто юридической точки зрения оказывался неправомочным даже рассматривать (не то, что принимать) западные предложения об организации «общегерманских выборов» (либо даже о контроле над ними). Все это отныне было исключительно компетенцией ГДР. В этом смысле позиции западных держав на любых будущих переговорах с СССР по германскому вопросу выглядели совершенно бесперспективными, и соглашение СССР - ФРГ фактически фиксировало эту бесперспективность.

Аденауэр оказался не таким уж лояльным союзником для западных держав. Дело в том, что с точки зрения долгосрочных интересов западных держав сосуществование двух германских государств их вполне устраивало, однако признание такового в краткосрочной перспективе было тогда опасно для судьбы НАТО и участия в ней ФРГ. И то и другое подавалось публике на фоне пропаганды о «советской угрозе» и невозможности сосуществования. Открыто высказать то, что писалось в секретных меморандумах, означало бы, по сути, перечеркнуть всю эту пропаганду, признать, что НАТО предназначена не столько для «сдерживания» СССР, сколько для того, чтобы контролировать западногерманского союзника-соперника.

Стремясь сбалансировать долгосрочные и краткосрочные интересы, западные державы нашли такой вариант: Аденауэр должен поехать в Москву, но не должен соглашаться на обмен послами. Вместо этого ему следовало предложить создать ряд смешанных комиссий, которые занялись бы изучением вопроса о нормализации отношений между СССР и ФРГ. Изучение продолжалось бы до тех пор, пока СССР не пошел бы на уступки в вопросе «воссоединения» (это условие, правда, было больше данью пропаганде) либо пока формирование структуры НАТО не приняло бы стабильный характер (вот это условие было уже элементом оперативной политики). Западногерманская сторона почти клятвенно обещала придерживаться именно такого сценария. Фактически же он был отброшен. Дипломатические отношения были установлены немедленно без учета согласованных в НАТО «предварительных условий».

Какими мотивами руководствовался бундесканцлер, столь явно нарушая «дисциплину» союза столь скоро после получения статуса союзника? Сам Аденауэр дал ответ: его мотивом и оправданием было желание выручить из советского ГУЛАГа 10 тыс. еще томившихся там соотечественников, судьбу которых советская сторона превратила в объект сделки «военнопленные за посольства».

Не все в ФРГ приняли это объяснение. В либеральных кругах Аденауэра обвиняли в цинизме: ради группы лиц, осужденных в качестве военных преступников и в значительной мере являвшихся таковыми, он «обрек на рабство» 17 млн. сограждан за Эльбой. Однако основная масса населения ФРГ одобрила действия канцлера. Его престиж еще более вырос. Когда после смерти Аденауэра в мае 1967 года был проведен опрос по поводу оценки личности покойного, то 75% назвали его самым «великим деянием» именно вызволение военнопленных.

Общественность не знала всех деталей истории с немецкими военнопленными, но ее знали западные союзники, и это отнюдь не увеличивало их доверия к тому, как Аденауэр описывал мотивы своего неожиданного московского «гамбита». Впрочем, в неофициальных разговорах с западными дипломатами канцлер не скрывал, что руководствовался вовсе не гуманитарными мотивами. Свое согласие на «сделку» он объяснял просто - желанием выиграть следующие выборы и по-прежнему держать социал-демократов подальше от внешнеполитической кухни. Этот аргумент на союзников подействовал, но лишь отчасти. Мораль истории с возвращением 10 тыс. военнопленных была им ясна: Аденауэр просто ловко перехватил выгодный гешефт у социал-демократов, использовав против них аппарат оккупационных властей. Где, однако, были гарантии, что при случае Аденауэр не перехватит у тех же социал-демократов что-нибудь из нейтралистского или антиблокового «репертуара», если окажется, что такова будет цена удержания им власти, что ради этого в будущем бундесканцлер не проявит сам инициативу, предложив советской стороне какую-нибудь сделку без согласования ее условий с союзниками и без учета интересов НАТО? Вопросы эти были далеко не академические. Ведь для Аденауэра западная интеграция представляла интерес главным образом, если не исключительно, как путь к суверенитету. Система «двойного сдерживания» вряд ли могла привлекать Аденауэра, поскольку одним из ее объектов мыслилась ФРГ. Видимо, в какой-то части этими соображениями и руководствовались советские лидеры, приглашая Аденауэра для переговоров.

1.2 Ситуация в ГДР и ФРГ в середине 50-х годов

Судя по информации, присылавшейся советским посольством в ГДР, ситуация там в 1955 году, особенно во второй половине года, выглядела весьма похожей на ту, что предшествовала событиям 17 июня 1953 г. Опять развернулась кампания против церкви и духовенства (хотя, между прочим, именно в церковных кругах по всей Германии наиболее сильны были антимилитаристские настроения): началась кампания по усиленной вербовке молодежи в «казарменную полицию» (предтеча армии ГДР) и милитаризации обучения. Результатом стали студенческие волнения (самые сильные в Грейфсвальдском университете) и новый поток беженцев на Запад.

Анализируя информационные материалы советского посольства, порой очень сложно определить собственное отношение их авторов к описываемым ими событиям и тенденциям. Очевидно, это отражало и отсутствие единой четкой позиции у сотрудников посольства. С известной долей вероятности можно предположить, что сам посол вряд ли мог солидаризироваться с конфронтационным курсом властей ГДР хотя бы уже потому, что он подрывал его диалог с западногерманскими политиками, направленный на отрыв ФРГ от НАТО. Во всяком случае, позднее, уже в 1958 году, когда в ГДР была разоблачена очередная «антипартийная группа» - Ширдевана - Вольвебера, которых, как и ранее Цайссера с Херрнштадтом, обвинили в «капитулянтстве» и политике «открытого вентиля» (т.е. политике известной либерализации режима), то в закрытых материалах СЕПГ прямо говорилось, что одним из прегрешений этой группы были излишне тесные контакты с послом Пушкиным. В архивах ЦК КПСС имеются прямые жалобы руководства ГДР на Пушкина, что, видимо, сыграло свою роль в его отзыве. «Партийная» дипломатия одержала верх над государственной, идеологическая заданность - над рационализмом.

Впрочем, не стоит преувеличивать и перспективность «линии Пушкина». Очевидно, он и его люди чрезмерно увлеклись апелляцией к немецкому «антиамериканизму», к немецким военным традициям и к лицам и организациям, их представлявшим. Это выразилось, например, в организации встречи бывших немецких военных под патронажем бывшего фельдмаршала Паулюса и усиленных контактах с организациями типа «Общества Секта» (его руководитель О. Вегенер сам представлялся как заместитель Гитлера по СА), «Союза бывших офицеров» или «Союза лишенных родины и прав» (эта политическая партия ФРГ выражала интересы «изгнанных» и пострадавших от денацификации). Помимо того что эти люди и организации не представляли собой сколько-нибудь влиятельной политической силы в ФРГ, такое заигрывание с «националистически настроенными кругами» (так сами себя определяли эти пользовавшиеся вниманием Пушкина партнеры) было вряд ли оправданно с точки зрения долговременных национальных интересов всех государств, граничащих с Германией. Ведь в этих кругах не проявляли никакой склонности к признанию послевоенных территориальных реальностей в Европе, граница по Одеру - Нейсе была для них анафемой. Немецкий национализм, конечно, был непригодной основой для формирования здоровой, сбалансированной политики. Ориентация на него также означала бы ее идеологизацию.

Как бы то ни было, продолжала сохраняться та печальная ситуация, которая наблюдалась, как мы говорили, в самые первые годы послевоенной Германии: кроме коммунистов и СЕПГ советская сторона не видела в Германии политических сил, которые бы последовательно и твердо выступали за новые границы и против реваншизма.

Между тем в политике руководства ФРГ порой проявлялись нетрадиционные подходы, которые в принципе могли бы представлять интерес с точки зрения ускорения решения германского вопроса. В марте 1958 года в беседе с советским послом в ФРГ А.А. Смирновым канцлер предложил так называемый «австрийский вариант» для ГДР: с ее территории выводились бы советские войска, она получила бы нейтральный статус, в то время как ФРГ по-прежнему оставалась бы в НАТО и на ее территории по-прежнему оставались бы вооруженные силы западных держав. Однако вопрос о скором проведении общегерманских выборов снимался, и вообще, по крайней мере временно, признавалось параллельное существование двух германских государств.

С советской стороны реакции не последовало. В это время шла «холодная война», СССР отставал от США в ракетно-ядерной области, и потому восточногерманский плацдарм с точки зрения безопасности СССР мог быть оставлен только в обмен на соответствующие шаги со стороны противоположного блока. И что, может быть, главное - отсутствовало доверие, а ведь, по существу, от советской стороны требовались весьма серьезные акции в обмен всего лишь на западногерманские обещания временного признания ГДР.

В начале 1959 года был разработан «план Глобке» (Г. Глобке руководил личной канцелярией Аденауэра). От инициативы 1958 года он отличался в двух отношениях: предусматривались установление дипломатических отношений между ФРГ и ГДР и проведение общегерманского референдума по вопросу о воссоединении в пятилетний срок. Предложение установить дипломатические отношения, конечно, представляло собой гигантский прогресс, но он обесценивался вторым элементом плана. Что толку было в признании статус-кво, если имелось в виду, что через пять лет он кардинально изменится? План был к тому же крайне противоречив: установление дипломатических отношений предполагало взаимное признание друг друга в качестве суверенных и независимых государств, однако почему в таком случае в них должно было проводиться общее голосование? А что было делать, если, положим, правительство ГДР, вначале согласившись на него, затем отказалось бы? Разрывать дипломатические отношения? Но это означало бы создание международного кризиса и опасную дестабилизацию ситуации. План так и остался чисто канцелярской разработкой, не был доведен не только до общественности, но и до непосредственного адресата хотя бы таким же неформальным образом, как план 1958 года. (Трудно сказать, что было тому причиной: то ли испуг от собственной смелости в дезавуировании принципа непризнания ГДР, то ли осознание противоречивости плана).

6 июня 1962 г. Аденауэр передал А.А. Смирнову еще одно, также неформальное предложение - о «гражданском мире». Период, когда стороны воздерживались бы от постановки вопроса о воссоединении, продлевался до 10 лет, но уже не упоминалось ни о признании ГДР, ни о нейтральном статусе ее территории. Зато от СССР требовалось обеспечить там «улучшение гуманитарной ситуации», другими словами, попросту «убрать Ульбрихта», как это расшифровывали комментаторы.

На этот раз советская сторона предала гласности предложение ФРГ, разумеется, отозвавшись о нем вполне негативно (октябрь 1963 г.). Нить «тайной дипломатии» между Бонном и Москвой была оборвана. Интересно в данном случае то обстоятельство, что советская сторона решила это сделать только в ответ на уже более жесткий и явно неприемлемый вариант. Не говорит ли это о том, что до 1963 года советское руководство все-таки ждало какого-то более мягкого, компромиссного предложения со стороны ФРГ и готово было его серьезно рассмотреть? Если так, то тогда тезис об упущенных возможностях приобретает особую убедительность.

1.3 Позиция Аденауэра по вопросу объединения Германии

Почему же дело не пошло дальше планов и зондажей? Аденауэру приходилось учитывать настроения общественности и линию оппозиции в ФРГ. Опрос, проведенный в сентябре 1956 года, показал, что 63% респондентов ожидали, что раскол продлится еще не более двух лет, а 65% считали, что правительство должно непрерывно требовать ускорения процесса его преодоления. Социал-демократы продолжали утверждать, что они держат в руках «ключи» к немедленному воссоединению - стоит им только прийти к власти и заявить о выходе из НАТО. (23 мая 1957 г. появился «Германский план СДПГ по достижению воссоединения и безопасности», согласно которому четыре державы должны были договориться об исключении обоих германских государств из соответствующих военных союзов). В этих условиях выступить с чем-то вроде декларации о безоговорочном признании границ по Одеру - Нейсе и по Эльбе - Верре и попытаться объяснить, что таков единственно возможный путь к воссоединению, хотя и далеко не быстрый, было бы для Аденауэра попросту политическим самоубийством. Можно, конечно, сказать, что он сам своей предшествующей политикой и пропагандой завел себя в такую западню, и это будет верно. Но это ничего не меняет в той характеристике сложившейся ситуации, которую очень точно определил И. Фошепот: «Советы, западные державы и Аденауэр - все были едины в том, что не следует делать ничего, что меняло бы существующее положение. Различие заключалось в том, что Советы это уже говорили вслух, а Аденауэр и западные державы именно ради сохранения статус-кво должны были публично подвергать его сомнению».

Но даже и в этой обстановке оставалось пространство для маневра. К сожалению, следует констатировать, что, в отличие от аденауэровских планов и зондажей, его реальные политические акции лишь сужали, если совсем не ликвидировали это пространство.

Наиболее известной и роковой акцией было провозглашение 22 сентября 1955 г. «доктрины Хальштейна», согласно которой установление какой-либо страной дипломатических отношений с «режимом зоны» отныне рассматривалось как враждебный акт по отношению к ФРГ. Позднее, на совещании послов ФРГ за рубежом в декабре 1955 года, было конкретизировано, что с любым государством, которое признает ГДР, будут разорваны дипломатические отношения. Это было сделано в отношении Югославии (1957 г.), Кубы (1963 г.) и Занзибара (1964 г.). Последний случай особенно охотно упоминается как доказательство «успеха» доктрины: вскоре Занзибар объединился с Танганьикой, и новое государство, Танзания, отступило - оно отказалось от признания ГДР.

Для решения германского вопроса, однако, гораздо большее значение имели отношения не с африканскими странами, а с восточными соседями Германии, но здесь «доктрина Хальштейна» оказалась явно контрпродуктивной даже в краткосрочном плане. Все эти государства уже давно имели дипломатические отношения с ГДР, а потому как бы не существовали для ФРГ. В результате были упущены, пожалуй, наиболее существенные возможности достижения прорыва в германском урегулировании. По свидетельству известного публициста ФРГ Г.-Я. Штеле, который в 1957-1962 годах был корреспондентом «Франкфуртер альгемайне» в Польше и совмещал свои официальные функции с функциями неофициального посредника между Бонном и Варшавой, вначале польская сторона была готова установить дипломатические отношения с ФРГ, даже не требуя признания границы по Одеру - Нейсе, но западногерманская сторона реагировала в том духе, что такой акт «еще не актуален», «еще не созрел» и т.д. Даже когда польский министр иностранных дел А. Рапацкий в одном из своих выступлений фактически принял один из основных постулатов официального Бонна - о том, что воссоединение Германии является «условием полной нормализации отношений в Европе», - это не нашло никакого отклика со стороны правительства Аденауэра. Общий вывод Г.-Я. Штеле: негибкая позиция бундесканцлера и министра иностранных дел Брентано буквально вынудила польских лидеров вновь взять «московский курс», от которого они в принципе хотели отойти. Возможно, данный автор чрезмерно преувеличивает степень такого желания (и возможностей) поляков, равно как и степень их разногласий с советским руководством, но ясно, что догматизм Бонна не мог не стимулировать консерватизма другой стороны. Не менее значительную (и в принципе идентичную) роль играло упорное нежелание Аденауэра отказаться от требования восстановления Германии «в границах 1937 года», в результате чего против него в конце концов был вынужден выступить даже глава польского духовенства кардинал Вышинский, долгое время воздерживавшийся от полемики с «единоверцем».

1.4 «Атомная проблема» между Москвой и Бонном

Сильнее всего «работала» на усиление недоверия и напряженности и тем самым на полный паралич в германском вопросе военная политика правительства Аденауэра. На первый взгляд она должна была вызывать недовольство скорее Запада, а никак не Востока. Бундесвер развивался, но далеко отставал от натовского «графика» и от первоначальных обещаний, которые западногерманские участники переговоров давали во время обсуждения проекта ЕОС и Парижских соглашений. Тогда расчетная численность бундесвера определялась в 500 тыс. человек, однако новый министр обороны ФРГ Ф.-Й. Штраус в одностороннем порядке снизил эту цифру до 325 тыс., а срок действительной службы - с 18 до 12 месяцев. Налицо была своеобразная «забастовка» Бонна. Опять речь шла о формулировании условий «бартера»: если НАТО хочет иметь столько немецких солдат, сколько было предусмотрено, то пусть она даст им… атомное оружие.

Очень сомнительно, чтобы кто-нибудь из серьезных политиков или даже военных в ФРГ всерьез думал о том, чтобы использовать это оружие в войне против СССР или как средство шантажа с целью вернуть «восточные земли» (сам Аденауэр, правда, не публично, признавался, что такие цели нереальны). Скорее действительным мотивом был тот, что обладание атомным оружием сломает систему «двойного сдерживания», а выдвижение соответствующего требования перед союзниками окончательно сломает оппозицию. Дело в том, что социал-демократы, протестуя против оснащения бундесвера таким оружием, в то же время не протестовали против размещения американских ядерных средств на территории ФРГ. Они то ли не желали портить отношения с США, то ли полагали, что их принципиальная оппозиция НАТО делает этот частный протест излишним. Как бы то ни было, опять оказывалось, что в практическом плане правительство проявляло себя как сторона, более озабоченная «равноправием», чем витавшие в облаках оппозиционеры. В таком контексте «атомная проблема» больше относилась к внутринатовской и внутриполитической (для ФРГ) сферам, чем к области отношений Восток - Запад.

Но советским руководителям эта проблема могла представляться и не в столь безобидном свете. Вспомним: еще при Сталине СССР отдавал предпочтение немецкой национальной армии перед интегрированной «европейской армией» не только из-за романтических воспоминаний о рапалльском сотрудничестве с рейхсвером, но и по более земной причине. В атомный век германская армия без атомного оружия не была реальной угрозой для СССР, так же как и НАТО не была угрозой для него без немецкого компонента. Только их соединение создавало такую угрозу. Парижские соглашения, согласно которым ФРГ лишалась доступа к ядерному, химическому и бактериологическому оружию, с точки зрения интересов советской безопасности были более приемлемыми, чем схема ЕОС. Однако теперь требование Бонна практически означало возвращение именно к этой старой схеме: ФРГ получала бы доступ к «ядерной кнопке», правда, не как суверенное государство, а как член натовской структуры, но особой разницы, во всяком случае, с точки зрения тогдашних лидеров СССР, не было.

Первое заявление Аденауэра о том, что бундесвер «не может отказаться от атомного оружия», последовало 3 апреля 1957 г., и с тех пор «атомная проблема» стала главной в нотной переписке между Москвой и Бонном (в течение апреля - июня 1957 г. советской стороной были направлены одна за другой три ноты по этому вопросу, он фигурировал в качестве основного и в ряде других документов двусторонних отношений того времени). К сожалению, содержание советских нот и заявлений носило несколько односторонний характер «разоблачений» и «предупреждений». Позитивное предложение о взаимном отказе обоих германских государств от атомного оружия, выдвинутое ГДР 30 апреля 1957 г. и поддержанное СССР, не оказало должного влияния на общественное мнение в ФРГ. Предложение, в общем, соответствовало точке зрения оппозиции (СДПГ), но давало лишние аргументы пропаганде против нее как «союзницы СЕПГ». Аргументы советских нот насчет того, что атомное вооружение бундесвера еще больше ухудшит перспективы воссоединения, тоже не очень действовали. Во-первых, ухудшать уже было некуда; во-вторых, западные немцы хорошо помнили: Москва грозила всяческими карами, если ФРГ войдет в НАТО, а вошла - и ничего не случилось, наоборот, пригласили Аденауэра для переговоров. Так, может, если ФРГ войдет в «атомный клуб», Москва окажется еще сговорчивее?

Издержки советской контрпропаганды против атомного вооружения ФРГ, равно как слабость и непоследовательность оппозиции ему внутри ФРГ, сыграли, видимо, свою роль в том феноменальном успехе правительственных партий на выборах 15 сентября 1957 г., когда аденауэровский блок ХДС/ХСС установил до сих пор не превзойденный рекорд в политической жизни ФРГ, получив абсолютное большинство голосов и мандатов (50,2%, 270 мест из 497; отрыв от СДПГ составил по голосам 18,4%, по мандатам - 101; если добавить еще 2,8% голосов и 17 мандатов выступавшей солидарно с правительственным блоком еще более правой Немецкой партии, то разрыв окажется еще значительнее).

Этот урок был в какой-то мере учтен, и вскоре была предложена более гибкая и реалистичная линия реагирования на ядерный фактор в германском вопросе. 2 октября на сессии Генеральной Ассамблеи ООН министр иностранных дел Польши А. Рапацкий изложил план создания «безатомной зоны» в Центральной Европе (на территории ФРГ, ГДР, Польши и Чехословакии). Принятие этого плана обеспечило бы ФРГ равенство с союзниками по НАТО на основе «нулевого варианта»: ни бундесвер, ни войска союзников на западногерманской территории не обладали бы ядерным оружием; система «двойного сдерживания» ослаблялась бы, но зато и СССР мог отныне размещать ядерное оружие только в пределах своих границ.

«План Рапацкого» не предусматривал выхода ФРГ из НАТО. Аденауэру не надо было ссориться с союзниками, требуя от них вывести свои ядерные средства из Западной Германии. Такой вывод из всей центральноевропейской зоны должен был произойти в результате переговоров и договоренности всех заинтересованных государств. Более того, как отмечал эксперт по польским делам Г.-Я. Штеле, модифицированный вариант «плана Рапацкого» (от 14 февраля 1958 г.) не требовал от Бонна даже отказа от «доктрины Хальштейна». Вместо того чтобы подписать общий документ, участники договора могли просто депонировать односторонние декларации (о присоединении к нему) у правительства какой-либо третьей страны. «Изобретателем» этого плана был, по сведениям Штеле, не сам Рапацкий, а «беспартийный эксперт» польского МИД М. Ляхе, причем его концепция создавалась без ведома Москвы, а после ее обнародования вовсе не была встречена там с энтузиазмом. Если дело обстояло действительно так, то, проявив интерес к этому плану, Бонн получил бы возможность поиграть на противоречиях в лагере «противника», поэтому даже с точки зрения конфронтационной стратегии имелись доводы в пользу более или менее позитивной реакции на польскую инициативу. Реакция, однако, была абсолютно негативной.

Причины такой реакции и, соответственно, неиспользования открывавшихся возможностей гораздо раньше начать европейскую разрядку, а следовательно, и раньше решить германский вопрос до сих пор неясны. Возможно, сыграла свою роль некая эйфория от удачно проведенной избирательной кампании: мол, отныне можно и не обращать внимания на оппозицию, взять на вооружение более прямолинейную тактику. В таком случае это была явная ошибка. В феврале - марте 1958 года конституировалось движение «Борьба против атомной смерти». Оно возникло по инициативе СДПГ и профсоюзов, однако, не будучи ограничено партийными или групповыми рамками, быстро приобрело массовый характер. Его поддержала и перешедшая в оппозицию СвДП. Возник своего рода прообраз будущей социал-либеральной коалиции (в рамках земли Северный Рейн-Вестфалия такая коалиция стала фактом). Конечно, проводить прямую связь между событиями конца 1957-го - начала 1958 года и 1969 года (уход ХДС/ХСС в оппозицию) или даже 1961-го (потеря ею абсолютного большинства на очередных выборах) вряд ли правомерно.

Негибкая политика в «атомном вопросе» была лишь одним из факторов, вызвавших падение авторитета правительства, но значение этого фактора нельзя и преуменьшать, и вряд ли Аденауэр как опытный политик мог его игнорировать. В конце концов, если в 1955 году, отправляясь в Москву, он прежде всего думал о выборах 1957 года, то, выиграв их, он точно так же должен был задуматься о следующих и о том, как подействует на общественное мнение почти сталинско-молотовское «нет», которым он ответил на явно компромиссный проект ОВД.

Аденауэровская установка на приобщение ФРГ к ядерному оружию стала, без преувеличения, трагическим элементом ее политики. Даже в случае достижения этой цели не была бы ликвидирована система «двойного сдерживания»: все равно ФРГ осталась бы на положении младшего партнера в западном альянсе (в конце концов, никто не собирался передавать ей стратегическое ядерное оружие да и ядерные боеголовки к тактическому). Само же «ядерное соучастие» могло быть куплено лишь ценой осложнения международной ситуации, через кризис.

Такой кризис и разразился в конце 1958 года, хотя парадоксально, что второй берлинский кризис явился следствием акции советской стороны.

2. Берлинский кризис и его последствия

2.1 Начало берлинского кризиса

10 ноября 1958 г. в речи на митинге советско-польской дружбы Хрущев высказался относительно целесообразности отказа от «остатков оккупационного режима в Берлине». В нотах правительствам США, Англии и Франции, а также ГДР и ФРГ от 27 ноября было выдвинуто предложение о превращении Западного Берлина в «демилитаризованный вольный город». В течение полугода Советский Союз обязывался «не вносить изменений в существующий ныне порядок военных перевозок США, Великобритании и Франции из Западного Берлина в ФРГ». По истечении этого срока предусматривалось передать контроль над коммуникациями между ФРГ и Западным Берлином полностью в руки правительства ГДР, которая «будет осуществлять свой суверенитет на земле, воде и в воздухе».

10 января 1959 г. последовала еще серия советских нот. На этот раз в число адресатов были включены все государства, воевавшие с гитлеровской Германией. Главная их суть заключалась в идее незамедлительного заключения мирного договора с Германией, проект такого договора прилагался к нотам. Это был тщательно разработанный документ из 48 статей. Его содержание примерно соответствовало советскому проекту 1952 года. Помимо большей детализации его отличало прежде всего то обстоятельство, что с немецкой стороны партнером в его выработке и подписании должно было фигурировать не одно центральное правительство единой Германии, а два (ГДР и ФРГ) или даже три (те же плюс правительство Германской конфедерации, если таковая была бы создана). Специальная статья (25-я) определяла «особый статут» Западного Берлина на основании предложений от 27 ноября. Этот статус предполагалось сохранить «впредь до восстановления единства Германии». Наконец, проект содержал недвусмысленное запрещение производства ракетно-ядерного оружия и оснащения им вооруженных сил в обеих частях Германии. Для обсуждения этого проекта и подписания согласованного текста договора предлагалось созвать в двухмесячный срок мирную конференцию в Праге или Варшаве.

Реакция западных держав заключалась, в общем, в том, что они выражали протест против советского намерения нарушить существующий статус Берлина и одновременно готовность обсуждать германскую проблему «в целом» (включая проблему воссоединения). Советская сторона поначалу настаивала на своей повестке дня (исключавшей проблему воссоединения) и заявляла, что, так или иначе, СССР подпишет мирный договор, в крайнем случае с тем германским государством, которое этого пожелает (т.е. с ГДР). На этой основе ему будут переданы все права контроля над коммуникациями между ФРГ и Западным Берлином, а если западные державы попытаются силой прорваться, их встретят расположенные в ГДР советские войска.

Затем, однако, последовало смягчение советской позиции. И двухмесячный, и шестимесячный «лимиты» были молчаливо преданы забвению. В ответ и т.д.................


Перейти к полному тексту работы



Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.