На бирже курсовых и дипломных проектов можно найти образцы готовых работ или получить помощь в написании уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ, диссертаций, рефератов. Так же вы мажете самостоятельно повысить уникальность своей работы для прохождения проверки на плагиат всего за несколько минут.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Повышение уникальности

Предлагаем нашим посетителям воспользоваться бесплатным программным обеспечением «StudentHelp», которое позволит вам всего за несколько минут, выполнить повышение уникальности любого файла в формате MS Word. После такого повышения уникальности, ваша работа легко пройдете проверку в системах антиплагиат вуз, antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru. Программа «StudentHelp» работает по уникальной технологии и при повышении уникальности не вставляет в текст скрытых символов, и даже если препод скопирует текст в блокнот – не увидит ни каких отличий от текста в Word файле.

Результат поиска


Наименование:


реферат "Европейский нигилизм": ошибка популярной интерпретации

Информация:

Тип работы: реферат. Добавлен: 12.09.2012. Сдан: 2011. Страниц: 5. Уникальность по antiplagiat.ru: < 30%

Описание (план):


"Европейский  нигилизм": ошибка популярной  интерпретации
Введение
Тема нигилизма  не столько философская, сколько этическая и политическая. Нигилизм с самого возникновения этого понятия выступал скорее как моральное обвинение в адрес людей с особым образом мысли, за которым обыденному сознанию чудилась какая-то враждебность, тайное служение недобрым целям, или, еще хуже — отказ от следования общепринятым человеческим ценностям и идеалам. В принципе, это понимание и есть самое верное.
Принципиальная  трудность, однако, состоит в соотнесении этого понятия нигилизма с конкретным субъектом, реальными людьми — нигилистами. Ибо непонятно, кто они и почему они таковы. Простейший способ идентификации видят в указании на тех, кто сам добровольно принимал на себя тяжелую ношу этого означающего. Это и делает, например Мартин Хайдеггер, начиная, свой "Европейский нигилизм" с "истории вопроса", как если бы нигилистами были немецкие романтики, тургеневские персонажи или какие-то зловредные русские интеллигенты "оторванные от народа", которых упоминал в своем "Объяснительном слове" по поводу речи о Пушкине Ф.М. Достоевский.
Но романтики  были поэтами, самоаттестации которых  надо как минимум проверять. Базаров, как известно, вообще является литературным персонажем, да и "нигилизм" им манифестируемый успел трансформироваться в России во что-то прямо противоположное по сравнению со значением, которое ему придавал какой-нибудь Жан-Поль Рихтер (1).
Что же касается Достоевского, то также не следует забывать, что философом он не был, а его собственное положение в отношении к засекаемым им нигилистам должно уточняться на материале совсем другой речи — "Великого инквизитора" из "Братьев Карамазовых", и таких амбивалентных персонажей его романов как Иван Карамазов, Петр Верховенский, Николай Ставрогин и др. Короче говоря, нигилистами могут оказаться совсем не те, кто сам себя так величает или кого поспешно посвятили в нигилистский орден русские писатели-богоискатели.
Чтобы не заблудиться в этом проблемном поле мы должны позволить себе то, что никогда не позволит себе образцовый немецкий профессор (каким и был напр. М.Хайдеггер) — обсудить сам феномен нигилизма, исторический и культурный, не подменяя предмет обсуждения этимологическими раскопками, теоретическим разбором аутентичного понятия или бесконечными историографическими отсылками.
К определению нигилизма
Быть нигилистом — означает выдавать по каким-то причинам за существующее нечто несуществующее, и наоборот. Для Ницше в определении нигилизма важен именно этот момент "неправдивости", "изолганности", "потребности в неправде", на фоне которого приватная вера нигилиста (в бога или в черта) не существенна. Важно иное — то, что он предлагает в качестве предмета веры "для других".
Говоря о существующем и несуществующем, мы не отсылаем к некоей само собой разумеющейся реальности, на которую можно было бы просто указать, чтобы в дальнейшем отличать с ее помощью сущее от несущего. Предмет нигилизма к соответствующей онтологической проблематике имеет, разумеется, некоторое отношение, но опосредованное идеологическими проблемами. Однако для существа нашего вопроса важны не проблемы существования, бытия, реальности и даже "ничто", а причины, по которым некто желает не просто выдавать за одно нечто иное, и чтобы другой признал это иное в качестве чего-то реально существующего и существенного для своей жизни. Иначе говоря, в теме нигилизма нас будет интересовать прежде всего не хайдеггеровский вопрос: "Почему вообще есть сущее, а не наоборот — ничто?" (2), а почему существующее постоянно навязывается нам в качестве некоей ценности, как если бы кто-то кроме соответствующих "ценителей" оспаривал его в качестве не требующей осознания данности.
Константин  Леонтьев как Ницше (позиция  Соловьева и Розанова)
Первый русский  философ Владимир Соловьев и наш доморощенный циник Василий Васильевич Розанов считали, что Константин Леонтьев был "русским Ницше" до Ницше. В том смысле, что этот запостившийся старец задолго до энгаденского мудреца говаривал нечто ницшеподобное. При этом имелось ввиду: во-1-х, утверждаемый Леонтьевым принудительный характер общественных отношений, его презрение "к чистой этике" и культ "самоутверждающейся силы и красоты" (Вл. Соловьев, статья из Брокгауза и Ефрона); во-2-х, утилитарное, циническое использование Леонтьевым христианской доктрины в качестве сдерживающего и карательного средства против "подлого буржуа XIX века" (В.В.Розанов, "Опавшие листья"), и соответственно, превращение им православия в государственную идеологию, основу судебного права, экономической жизни и т.п., при необязательности личной веры, забвении "жемчужины евангельской" (всего в нем "доброго, святого и благого" — Розанов); и, наконец, в 3-х, перетолкование им критического евангельского постулата "Богу — богово, кесарю — кесарево" в некоем позитивном этатистском теократическом смысле.
Тот же Розанов  записал в своем "Уединенном": "Ницше почтили потому, что он был немец, и притом — страдающий (болезнь). Но если бы русский и от себя заговорил в духе: "Падающего еще толкни", — его бы назвали мерзавцем и вовсе не стали бы читать".
Позволительно не согласиться с этими остроумными мнениями, ибо представляется, что любого "русского ницше" почитают "мерзавцем" за дело, а не за то, что он русский. Ведь наши здоровые "ницши" дерзну я заметить, говорят и всегда говорили нечто совсем иное, нежели этот не очень здоровый немец. Поэтому я бы предложил более компромиссную формулу: Леонтьев был не "до", а "более" Ницше, чем сам Ницше.
Ведь Ницше  только констатировал, диагностировал наступление новой эпохи европейского мира и нового умонастроения, — нигилизма, выступающего в качестве его мировоззренческой матрицы, а Леонтьев заклинал его, разрабатывал идеологические технологии его государственного установления, освящая все это дело авторитетом аскетического православия.
При этом Ницше  сам аттестовал себя "классическим", или "совершенным" нигилистом. В  этом то и суть — Леонтьев так бы себя никогда не назвал, и именно поэтому был нигилистом par exellence, в ницшеанском смысле этого слова.
"Клейкая  лента"
В этом пункте мы сталкиваемся с главной трудностью в понимании Ницше как философа, разрабатывавшего метод генеалогического анализа и сознательно прибегавшего к непрямому, антитетическому выражению сущности ряда важнейших социокультурных феноменов, таких как мораль, власть, религия и т.д.
Немногие, писавшие о Ницше в XX веке (а тем более его современники), обратили внимание на этот неоднозначный характер афоризмов, метафорических фигур и вообще форм выражения Ницше, хотя именно он не позволил подавляющему большинству читателей адекватно проинтерпретировать его идеи. Так пресловутый протофашизм философии Ницше следует частично отнести на счет различной степени брутальности опытов буквализации его метафор, а отчасти той текстологической (resp. идеологической) поддержки, которую им оказали первые издатели его архива (Э. Ферстер и П. Гаст).
Независимо от личного отношения авторов подобных опытов к интерпретируемым ими мировоззренческим, политическим и этическим позициям Ницше, философ предстает в них, как правило, в качестве "гениального иносказителя" расхожего набора аристократических, расистских, а то и прямо фашистских предрассудков, оправдываемых якобы из контекста каких-то "высших" поэтико-мифологических образов и политико-метафизических доктрин, очередным апологетом социального неравенства, насилия, неудержимой воли к господству над "иными" и проч. под.
При этом известные  в историографии "сильные интерпретации" Ницше, при безотчетном и безоговорочном уважении к Учителю, склонны к нещадной маргинализации и банализации его идей, которые объявляются доступными якобы только особого рода "высшим людям". Между тем основные темы и проблемы философии Ницше, как и любого крупного мыслителя, универсальны. Хотя и не в смысле общедоступности каждому желающему независимо от его мыслительных способностей и полученного образования, а в плане принципиальной возможности их понимания для любого человека в какой-то обозримой жизненной перспективе. Но уж точно без того, чтобы обязательно претерпевать какие-то ритуальные становления в суперменов или чудесным образом обнаруживать в себе генетические признаки Blonde Bestia.
Даже у давно ставших добычей карманных "Словарей крылатых фраз" афоризмов Ницше есть свой собственный мыслительный контекст, имманентный плану его "большого Произведения" под названием "философия Ницше", и трактовать их все-таки лучше только из него.
В этой связи  вслед за франкфуртцами (Адорно, Хоркхаймер) (3) мы видим свою задачу в попытке "в меру наших скромных возможностей, устранить хотя бы некоторые искажения, которым подвергается сегодня мысль Ницше в общественном сознании".
И, прежде всего, следует обратить внимание на распространенную манеру Ницше в утвердительно-провокативной форме высказывать идеи, которые он на самом деле никогда не разделял. Имеется в виду отмечаемая современными исследователями особая "ирония Ницше", его способность "иметь в виду как раз противоположное тому, что он говорил". Как писал Делез: "Ницше включает в философию два средства выражения — афоризм и стихотворение; формы, сами по себе подразумевающие новую концепцию философии, новый образ и мыслителя и мысли. Идеалу познания, поискам истинного он противопоставляет толкование и оценку" (4).
Как бы это не назвать, современное чтение Ницше должно учитывать поливалентный, многоголосый и многоролевой характер его высказываний, активно задействующий помянутые антитезы — несобственную, косвенную речь, причем в различных модальностях. В этом плане целый ряд его концептуальных образов и метафор, носящих на первый взгляд позитивно-утвердительный характер, при ближайшем рассмотрении, оказывается скорее ироническо-критическими: под ними философ едва ли подписался бы в горизонте своих собственных философских, этических и политических воззрений. Экспликация последних, правда, представляет собой отдельную нетривиальную задачу, ибо прямо и непосредственно Ницше нигде себя не выражал (даже в "исповедальном" Ecce homo). К числу таких фигур относятся, например, "воля к власти" и вся проблематика европейского нигилизма.
Поэтому я бы сформулировал проблему "современного Ницше" не в смысле какой-то личной "вины" или "ответственности" философа за ложные интерпретации и утилизации его идей и высказываний в истории, а в смысле политических и психологических причин, по которым всевозможная властолюбивая и кровожадная сволочь стремится осветить авторитетом философа свои убогие рессентиментные импульсы.
Коммуникативную стратегию текстов Ницше в этом плане я предложил бы рассматривать как своего рода индикатор фашизоидных инвестиций в их прочтение, позволяющий однозначно квалифицировать не столько аутентичные тексты, сколько авторов подобных интерпретаций. Ницше можно поэтому еще сравнить с клейкой лентой-ловушкой, на которую попались самые различные по политическим взглядам ницшеведыанцы от либералов (Ясперс, Данто, Лёвит) до консерваторов (Боймлер, Юнгер), и "образованных" и (не очень) левых (Лукач и советская историография), приписавших ему свою собственную латентную фашизоидность.
Между тем, к нигилизму, как роду духовного недуга религиозной, политической и интеллектуальной истории Запада (от Сократа и Христа до ближайших уже к нам двух столетий — XX-го и XXI-го), Ницше отнес бы прежде всего позиции, поспешившие объявить о его преодолении в различного рода ренессансных и футуристических доктринах современности, в том числе проективно, реально политически понятой "воли-к-власти".
Главный вопрос, следовательно, состоит в том, насколько мы сами сегодня инфицированы этой болезнью и насколько она вообще излечима? Понятно, что первым шагом в ответе должна бы стать аналитическая работа над "анамнезом", условиями инфицирования и формами протекания соответствующего заболевания по Ницше — ее первого клинициста.
Генеалогия  нигилизма (версия М. Хайдеггера)
Работа Хайдеггера "Европейский нигилизм" (фрагмент появившегося недавно на русском языке двухтомника "Ницше") занимает в заданном проблемном поле особое место. Поддерживая расхожие интерпретации Ницше как философа "воли к власти" (5), Хайдеггер попытался здесь в своеобразной эвфемистической форме, т.е. за чужой счет "покаяться" в своей собственной политической ошибке в отношении национал-социализма и фашизма, подвергнув соответствующей тенденциозной критике "принципиальную метафизическую позицию" Ницше. В результате "раскаяния" не получилось, зато философия Ницше была принесена им в жертву "слишком человеческим" мотивам бывшего нацистского ректора.
Я уже имел повод высказывать эту гипотезу, которую собираюсь обосновать здесь более подробно, параллельно исследуя те типы интеллектуальной работы, которые Ницше квалифицировал как нигилистические.
Для внешне академического решения столь полит-антропологически поставленной задачи Хайдеггер отбирает всего лишь несколько ключевых фрагментов из обширных записей, объединенных сестрой Ницше Элизабет и П.Гастом в книгу под названием "Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей". Последуем за его логикой, но лишь затем чтобы выйти за ее пределы. И начнем с конца.
Последний из выделяемых Хайдеггером фрагментов (15) завершается загадочной фразой: "Такой нигилизм как отрицание истинного мира, бытия, мог бы быть божественным образом мысли".
В отличие от Хайдеггера, предлагаемый здесь способ чтения этой несуществующей книги и ее центральной темы — нигилизма, усматривает в этих словах иронию. — Речь здесь идет у Ницше об одновременном признании современным сознанием иллюзорности, онтологической неподкрепленности наших верований в "единство бытия", "истинный мир" и т.д. и необходимости утверждения этой лжи для других — общества, народа, культуры, в различных идеологических формах: религии, философии и т.д. Ницше задается здесь вопросом: в какой мере подобная симультанность доступна человеку, и отвечает: это когда человек присваивает себе "божественный образ мысли" — мышление sub specie aeternitatis. Подобный человек и становится нигилистом. Ибо ‘становясь Богом’, ему уже не предстает ничего более ценного нежели он Сам, не предстает ничего кроме этого "ничего", как единственной материи, из которой теперь он мог бы творить мир для Другого. Ирония Ницше касается возможности для человека занятия такой позиции, без того, чтобы не пожертвовать этим Другим ради утверждения своей иллюзорной власти над миром. Реально, такой божественный кентавр (человеко-бог) мог бы властвовать разве что над "ничто", да и то как правило не узнает в нем подлинную цель своих стремлений, как пояснил Ницше чуть выше ("Истинный смысл мог бы заключаться в …устремлении к состоянию всеобщего "ничто" — цель сама по себе уже некоторый смысл." (WzM. I/12).
Однако, как мы уже писали, нигилист не служит "ничто" в качестве какой-то чтойности, олицетворенного понятия. Отличие nihil от бытия в этом смысле — это различие в самом смысле, оно не сводится к некоей себетождественной сущности. Поэтому быть нигилистом в каком-то позитивном, манифестируемом смысле даже невозможно. Зато им можно стать неосознанно, например, называя себя "русским" (впрочем, как и "немцем"), "государственником", "православным" (впрочем, как и "католиком"), и т.п.
Хайдеггеровские "пять рубрик Ницше"
1) Положение "мертвого  Бога" в контексте современного нигилизма
Расхожая фраза "Бог умер" — только созвучна затронутой теме. Но к ней мы теперь и обратимся, тем более, что у Хайдеггера она идет под номером один.
Хайдеггер поясняет: "Это значит: "христианский Бог" утратил свою власть над сущим и над предназначением человека. "Христианский Бог" здесь одновременно служит ведущим представлением для "сверхчувственного" вообще и его различных истолкований, для "идеалов" и "норм", для "принципов" и "правил", для "целей" и "ценностей", которые учреждены "над" сущим, чтобы придать сущему в целом цель, порядок и — как вкратце говорят — "смысл". Нигилизм есть тот исторический процесс, в ходе которого "сверхчувственное" в его господствующей высоте становится шатким и ничтожным, так что само сущее теряет свои ценность и смысл. Нигилизм есть та самая история сущего, когда медленно, но неудержимо выходит на свет смерть христианского Бога" (6).
Но, по мысли Ницше, "христианский бог" как раз приобрел в современной ему европейской культуре полную власть "над сущим и предназначением человека". И именно поэтому последняя нигилистична. Ибо власть Бога в культурной политике Европы последних двух столетий, проявляемой в языке общественной морали, риторике всех видов власти (религиозной, научной, политической), и есть Его настоящая "смерть". Хайдеггер же намеренно или нет понимает эту "смерть" буквально, как если бы речь шла о каком-то римейке смерти христианского бога. Но у Ницше "Бог умер" — столь тонкое, поэтичное высказывание, что применять к нему такие грубые герменевтические приемы просто некорректно.
Бог, по Ницше, умирает именно в европейской культуре, но это не значит, что она стала от этого нерелигиозной. Напротив, на всех углах нашей секулярной культуры речь только и идет о "божественном": метафизических ценностях, моральных идеалах, сакральной власти и прочих Его субститутах. Поэтому согласно Ницше смерть Бога в культуре является ее единственным живительным началом, ее ключом. Атеизм же и безбожие современной культуры есть как раз обратная сторона, побочный эффект этой псвдорелигиозности (7). Если бы Ницше, как это получается у Хайдеггера, просто хотел сказать, что современная культура привела человечество к безбожию и атеизму, это было бы верхом банальности, какой-то пафосной квазирелигиозной риторикой, извечным старческим ворчанием о "современном падении нравов".
Контекст тезиса "смерти Бога" у Ницше лишен какого-либо трагического пафоса и морального осуждения. В "Zur Genealogie der Moral" Ницше писал по близкому сюжету: "Остережемся при слове "пытка" корчить тотчас же угрюмую рожу: как раз в этом случае есть что не скидывать со счетов, есть что заложить впрок, — есть даже над чем посмеяться". Как писали Ж Делез и Ф.Гваттари, говорить можно скорее о комизации смерти Бога у Ницше, нежели о какой-то достоевщине.
Но кто высмеивается в этой комичной, не столько парадоксальной, сколько тавтологичной формуле (Бог=Смерть)? Единственно разумный ответ — современные властные дискурсы, претендующие на тождество с трансцендентным, сакральным, божественным единством мира. А именно они доминируют в современной секулярной христианской культуре, в которую включены и институт церкви, и большая часть общественных институтов, и идеологические государственные аппараты — школа, масс-медиа и т.д.
Но что тогда  все-таки означает самоаттестация Ницше  в качестве "совершенного нигилиста"? Не то ли, что Ницше цинично присоединяется к толпе священников мертвого Бога, только держа фигу в кармане? То есть, сознавая всю условность тех или иных философских или моральных понятий и определений, просто примеряет на философию циническую стратегию власти, осознающую ложность идеологии, но все равно поступающую так, как если бы она была единственным руководством к действию (8).
Для ответа на этот вопрос нам придется продвинуться по хайдеггеровским рубрикам "Воли к власти".
Первая из них — "нигилизм", отмечена изначальной пристрастностью Хайдеггера в его интерпретации Ницше. Самый отбор фрагментов "несуществующей книги" Хайдеггер подчиняет странному условию: "Фрагмент должен быть пригоден для того, чтобы поставить на соответствующую почву размежевание с ницшевским пониманием нигилизма". А если он будет для этого недостаточно пригоден? — На помощь придет сильная интерпретация. Основные приемы подобной интерпретации — намеренный неучет отношения между сообщением и его автором, "собственного авторского экзистенциального отношения к идее", между "что" и "как" выражения, о котором писал столь близкий Ницше мыслитель Сёрен Киркегор (9).
Поэтому когда  Хайдеггер приписывает придание бытию ценностного характера  самому Ницше, это не совсем точно. Во всех цитируемых Хайдеггером фрагментах WzM Ницше занимает отстраненную позицию по отношению к выражаемым там идеям. И, в частности, "обесценка верховных ценностей", утрата "цели" и ответа на вопрос "зачем", о которых пишет Ницше, характеризуя сущность нигилизма, касается у него прежде всего самих понятий "цели", "единства", "бытия" в их истории, а не того, что они только в Новое и Новейшее время (а тем паче, лишь под пером Ницше) приобрели характер ценности, отменив статус незаинтересованного философского знания, каковым они обладали в излюбленной Хайдеггером (как, впрочем, и Ницше) "Древней Греции".
Тщательное на первый взгляд отслеживание Хайдеггером связей между понятиями цели, ценности и основания, как и различий между значениями nihil служат только для отвлечения внимания от довольно бездоказательных деклараций по поводу метафизичности философской позиции Ницше. Вообще, основная натяжка Хайдеггера в изложении Ницше состоит в попытке представить его учение как некую философскую теорию сущего в его целом, понимаемого им якобы в качестве бытия. И критиковать ее как венчающую собой развитие метафизики в контексте своей интуиции онтологического "забвения". Мало того, что он солидаризуется здесь с преобладающим в историографии взглядом на Ницше, выставляющим его этаким волюнтаристом, все различие которого с Шопенгауэром состоит в том, что он поместил субстанциальное понятие воли в субъект, и связал его с социально-политическим контекстом через введение в философский дискурс понятий "власть", "сила", "могущество" и т.д. Хайдеггер идет и дальше, приписывая Ницше развитие позиции Декарта в вопросе о самодостоверности человеческих способностей, и только заменяющую ego cogito на ego volo (10).
Но в отличие, например от Гегеля и Маркса, Ницше интересовало не столько "осознание" необходимости за ощущаемой свободой, т.е. вскрытие слоя "воли к власти" за всеми эксплуатируемыми нами моральными формами, философскими определениями и понятиями, за всеми человеческими проявлениями-поступками, да и самой его жизнью в целом, сколько преодоление оной на уровне онтологическом (становление против бытия), и антропологическом ("сверхчеловек" против "человека"). Ницшевское понимание нигилизма в этом смысле было не просто шире, как полагал Хайдеггер, позитивистского нигилизма, но и прямо ему противоположно.
Светлое Христово Воскресение 23 апреля 2006 г.
Примечания
1. Как это  часто случается у нас с западноевропейскими "измами". Ср. подробное исследование В.П. Зубова "К истории слова "Нигилизм"" (Зубов В.П. Избранные труды. М.: "Индрик". 2004, с. 385-400).
2. Хайдеггер  М. Введение в метафизику. СПб.: ВРФШ, 1998, с. 87 и сл.
3. Ср.: Фечер И.  Фридрих Ницше и "Диалектика Просвещения" // Ницше и современная западная мысль. СПб., М., 2003, с. 188.
4. См.: Делез Ж.  Ницше. СПб., 2001, с.22.
5. Хайдеггер  настаивает: "Что Ницше понимает  основную черту сущего как  волю к власти, не вымысел и не произвол фантаста, сбившегося с пути в охоте за химерами. Здесь фундаментальный опыт мыслителя, т.е. одного из тех одиночек, у которых нет выбора и которые неизбежно должны дать слово тому, что есть сущее в истории своего бытия. Все сущее, насколько оно есть и есть так, как оно есть, — это "воля к власти"…" (Хайдеггер М. Время и бытие. М.: Республика, 1993, с. 66.)
6. Хайдеггер  М. Время и бытие. М.: Республика, 1993, с. 64.
7. Cр.: "Мы разучились  признавать за этим (религиозным — И.Ч.) строем идеалов также и реальность лица: мы стали атеистами. Но разве мы отреклись от самого идеала?" (WzM, I, 17). Читаем в "Jenseits…": "Вот что, из многих разговоров, расспрашивая и прислушиваясь, обнаружил я в качестве причин упадка европейского теизма; мне кажется, что, хотя религиозный инстинкт мощно растет вверх, — он как раз с глубоким недоверием отвергает удовлетворение, сулимое ему теизмом". Там же: "Новейшая философия, как теоретико-познавательный скепсис, скрытно или явно, антихристианская, хотя, говоря для более тонкого слуха, она отнюдь не антирелигиозна". (Ницше Ф. Сочинения. М. 1990. Т. 2, с. 282–283).
8. Ср.: Жижек С.  Возвышенный объект идеологии.  М. ХЖ. 1999, с. 35–40 и далее.
9. См. соотв. проблематику  и цитаты из Киркегора: Подорога В.А. Выражение и смысл. М., 1995, с. 42-46.
10. Ср.: "Мышление  Ницше ценностно, и поэтому метафизично, так утверждает Хайдеггер. Однако Ницше не ориентируется на некое утверждение ценности как единой теории бытия, напротив, он исходит из иных, и как мне кажется, неметафизических представлений (если, конечно, мы понимаем здесь представление как знак интенсивности, но не как способ отношения к бытию." (Подорога В.А. Событие: Бог мертв \\ "Комментарии", 1996, № 10, с. 16–19).  
 
 
 
 

Нигилизм, переоценка всех прежних ценностей, воля к власти, вечное возвращение того же самого, сверхчеловек — вот, по мнению Хайдеггера, пять главных рубрик метафизики Ницше, показывающих ее целое в том или ином аспекте. Такая рубрикация настолько глубоко утвердилась в современном ницшеведении, что кажется естественной, то есть соответствующей замыслу самого Ницше. Между тем, если бы это было так, и Ницше мыслил системно, то почему он не написал отдельных сочинений под таким заглавием. Как известно, задуманное им «главное сочинение» так и не было завершено, а название его менялось. Помимо того, что под вопрос поставлена сама рубрикация, следует внимательно присмотреться к интерпретациям той или иной темы, которые дает Хайдеггер. Всякий гений, как известно, что-то открывает, а что-то закрывает. Несомненно, это относится и к названным мыслителям. Кажется, что Ницше — едкий критик любых претензий на исключительность, гениальность, позволяющих якобы видеть то, чего не видят другие, должен быть абсолютно чужд маниакального стремления учить других. Но, это уже не в его власти. Каждый, кто взялся писать книги, таким образом становится претендентом на то, чтобы учить. И, может быть, нейтрализация дискурса должна осуществляться не писателем, а читателем. Именно мы, читатели Ницше и Хайдеггера, должны сохранять дистанцию и удержаться от слепого следования тому, что написано и сказано. Наше понимание текста определяется ситуацией, и чем больше контекстов задействовано при чтении текста, тем многомернее он предстает перед нами.
Нигилизм
Хайдеггеровская интерпретация тех или иных философских  текстов производит двойственное впечатление. Достоинство его подхода — это следование «путеводной нити языка» и открытие нового смысла, которое Хайдеггер подает как давно забытое старое. Вместе с тем, критикуя «осовременивающее восприятие прошлого» как искажение истории на основе на основе новых понятий, Хайдеггер и сам подчас произвольно толкует смысл современных авторов,
[206]
каким является Ницше, на основе реконструированных им понятий античной философии. Аналогично деструкции онтологии, он привносит  в определение нигилизма как  переоценки всех высших ценностей собственное  понимание его как формы забвения ничто, ухода от «необходимости осмысливать  как раз то, что составляет его  существо: nihil, ничто — как завесу истины бытия сущего» [1].
Хайдеггер формулирует  три критерия интерпретации ницшевских фрагментов о нигилизме: во-первых, он должен датироваться 1887 и 1888 г.г., которые  Хайдеггер считает периодом «яснейшей  ясности»; во-вторых, он должен по возможности  содержать сущностное ядро нигилизма; в-третьих, он должен быть пригоден для  того, чтобы поставить на соответствующую  почву размежевание с ницшевским пониманием нигилизма. Эти три условия  Хайдеггер считает не произвольными, а отвечающими существу принципиальной метафизической позиции Ницше. Таким  условиям, по его мнению, удовлетворяют  всего лишь три фрагмента. В обоснование  своего методологического подхода  к реконструкции высказываний Ницше  Хайдеггер писал, что не стремился  в полной цитации и интерпретации  всех относящихся к теме нигилизма  высказываний Ницше: «Нам хотелось бы понять интимнейшее существо нашей  охарактеризованной именем нигилизма  истории, чтобы приблизиться так  к бытию того, что есть» [2].
Итак, главная  мысль, которая, по мнению Хайдеггера, проясняет существо европейского нигилизма  это то, что он является частью нашей  истории, нашей судьбой, которую  мы должны с достоинством и по-человечески  претерпеть. «Осмысливать “нигилизм”, — писал Хайдеггер, — не значит поэтому носить в голове “обобщающие мысли” о нем и в качестве наблюдателя уклоняться от действительного» [3]. В соответствии с пониманием «мыслящего знания» как поведения, где ведущим является не то или иное сущее, но само бытие, Хайдеггер выбрал для анализа фрагменты 12, 14 и 15 из «Воли к власти».
Исходным пунктом  анализа Хайдеггер, вопреки своему намерению привлечь только три фрагмента, выбрал фрагмент 2: «Что означает нигилизм? — Что верховные ценности обесцениваются. Пропала цель; пропал ответ на вопрос “зачем?”» [4]. Хайдеггер поясняет этот фрагмент следующим образом: сущность нигилизма — обесценивание высших ценностей, а главное — утрата высшей цели существования. Вопрос «зачем» трактуется как вопрос об основании. Выяснение связи между ценностью, целью и основанием является, по Хайдеггеру важнейшим этапом прояснения сущности нигилизма.
Ценно то, что  значимо, а значимость — это род бытия. Онтологическая трактовка ценностей дается Хайдеггером более гибко, чем
[207]
М. Шелером, который связывал порядок ценностей с иерархией бытия: стремление оценивать, даже если оно субъективно, так или иначе включает в себя цель «считаться с». То, с чем приходится считаться, есть основание. Проблема в том, становится что-то основанием, потому что считается ценностью, или достигает значимости ценности, потому что оказывается основанием?
Известно, что  Хайдеггер отрицательно относился  к понятию ценности, которое играло в мышлении Ницше центральную  роль. Ценностное понимание мира выдвинуто  во второй половине 19 столетия. Именно с этих пор стало весьма модным среди историков и философов  вести разговоры о культурных ценностях. Между тем ни античность, ни средневековье не знали ничего подобного «духу», «культуре», «ценностям». Это не значит, что эти эпохи  были варварскими, нецивилизованными, но с помощью этих понятий мы не сможем уловить историческое своеобразие  прошлых эпох. Хайдеггер выводит  смысл нигилизма из понятия «ничто» (nihil). Если в слове «ничтожное»  звучит ценностный тон, то «ничто» говорит об отсутствии определенного сущего. Согласно ходу мысли Хайдеггера, «ничто» — не просто отрицание, от него нельзя отделаться ссылкой на то, что его нет. Если нигилизм связан с «ничто», а последнего нет, и быть не может, то и разговоры о нигилизме — простое сотрясение воздуха. «Возможно, — указывал Хайдеггер, — существо нигилизма заключено в том, что люди не принимают всерьез вопрос о Ничто» [5]. Тогда нигилизм — это исключение самой возможности размышлять о Ничто. Ницше в восприятии Хайдеггера оказывается внутри «законченного нигилизма», ибо он осознает нигилизм как этап развития истории Запада, но не в состоянии думать о существе Ничто. Не умея спросить о нем, он вынужден стать классическим нигилистом, дающим слово свершающейся через него истории.
Судя по всему, для Хайдеггера решающими являются возражения против абсолютизации ценностного  подхода аксиологией, в которой  он усматривал вызов фундаментальной  онтологии.
С целью прояснения определения нигилизма как процесса обесценивания высших ценностей  Хайдеггер анализирует 12-й фрагмент «Воли к власти». В нем приводятся три причины наступления эры  нигилизма. Это, во-первых, осознание  бесцельности существования, во-вторых, утрата чувства связи с целым, высшим, в-третьих, невозможность знать  истину о бытии. Ницше писал: «Категории “цели”, “единства”, “бытия”, посредство которых мы сообщили миру ценность, снова изъемлются нами — и мир кажется обесцененным» [6].
[208]
Прежде всего  Хайдеггер анализирует заголовок  фрагмента «Крушение космологических  ценностей» и отмечает, что речь идет не о классе особенных ценностей, охватывающих понимание космоса, а  о верховных ценностях, крушение которых и выражает существо нигилизма. Далее он вдумывается в ницшевское определение нигилизма как «психического  состояния» и ставит вопрос о понимании  психологии. Он полагал, что Ницше  не сводил психологию к науке о  душе или антропологии: «Психология» спрашивает о «психическом» в  смысле «воли к власти» и в таком статусе равнозначна «метафизике». «Психология, — писал Хайдеггер, — есть обозначение для той метафизики, которая выставляет человека, т.е. человечество как таковое, а не просто отдельное “Я” в качестве subiectum, в качестве меры и средоточия, основания и цели всего сущего» [7]. В таком случае нигилизм, понятый в аспекте воли к власти, следует понимать как процесс, в котором происходит историческое бытие человека, способ, каким он ставит себя в отношение к сущему как таковому.
Хайдеггер подробно анализирует условия возникновения  нигилизма. По Ницше, он предопределен  неверной ориентацией на поиски смысла всего происходящего. Поскольку  поиски смысла завершаются разочарованием, то следует спросить о том, на каком  основании и ради чего человек  ищет «смысл». Хайдеггер понимает «смысл»  как веру в направленность к какому-то концу, как «цель». Это может быть вера в «нравственный миропорядок», в рост гармонии и счастья или  в регресс к Ничто, как у  Шопенгауэра. Человеческая воля требует  цели, она может скорее волить Ничто, чем ничего не волить. «Смысл», «цель», «назначение» — суть то, что позволяет воле быть волей. Однако в эпоху Ницше стали осознавать, что безусловные «цели» в человеческой истории не достижимы. Все начинания, процессы, не ведут ни к чему, не достигают ничего. Ожидания оказываются обманутыми.
Второе условие  нигилизма — вера в единство, системность и целостность происходящего. Она также оказывается несостоятельной. Анализируя данное допущение, Хайдеггер отмечал, что его необходимость вызвана оправданием смысла человеческого существования, которое мыслилось как часть мирового процесса. Поскольку в жизни нет желаемого трогательного единства, над ужасным миром становления, в котором имеет место смерть, вводится потусторонний «истинный» мир. Такова третья предпосылка нигилизма, вызванного неверием в существование трансцендентной реальности.
Эти логические предпосылки, своеобразные априорные  условия возможности нигилизма  Хайдеггер переводит в плоскость  истории.
[209]
Он указывает, что обесценивание высших ценностей  не означает конца истории. С миром  ничего не происходит, переоценке подлежат ценности, вложенные в мир человеком. Новое поколение меняет накопленные  предками ценности. Это делается, отмечал  Хайдеггер, для того, чтобы обеспечить развертывание человеческого существа из полноты своей собственной  ценности.
Нигилизм проходит три этапа. Первый — это вкладывание ценностей, второй изъятие их, а третий — полагание новых ценностей. Однако первое условие нигилизма имеет априорно-всеобщий характер: всякий, кто будет вкладывать свои ценности в мир, будет неизбежно разочарован. Почему же Ницше, констатировавший, что нельзя больше истолковывать, снова предлагает вкладывать новые ценности? Объяснение дает «воля к власти», которая заставляет нас это делать. Выход состоит в том, чтобы быть расчетливыми нигилистами. Хайдеггер интерпретировал проект Ницше следующим образом: «новое полагание ценностей уже не может происходить так, чтобы на то же, пусть тем временем опустевшее место прежних верховных ценностей взамен них просто ставились новые» [8]. Суть предложения Ницше он видит в том, что ценности вкладываются в другое место: не в потустороннюю, а в реальную действительность. Выражение «переоценка ценностей» содержит «бухгалтерский» смысл. Ницше предлагает подсчитывать полезность ценностей с точки зрения перспектив возрастания человеческого господства. Хайдеггер интерпретирует это как отказ Ницше не от ценностей, а от вынесения их в некую особую идеальную сферу бытия, где они ведут автономное существование, а люди видят смысл своей жизни в том, чтобы вопреки условиям существования пытаться реализовать их на земле.
После этого  анализ и интерпретация европейского нигилизма приобретает у Хайдеггера историческую определенность: «Нигилизм, как его мыслит Ницше, есть история  обесценки прежних верховных  ценностей как переход к переоценке всех прежних ценностей, состоящий  в отыскании принципа нового полагания  ценностей, каковой принцип Ницше  видит в воле к власти» [9]. Исходя из трактовки нигилизма как истории Запада, Хайдеггер видит в нем не причину, а логику развития, историчность истории Запада. Полагание ценностей — это метафизика воли к власти. Хайдеггер отмечает выделение двух форм нигилизма у Ницше. Пассивный нигилизм — это признание бессмысленности всего и отказ от поиска новых истин. Активный нигилизм, это, наоборот, определение новой истины из существа ее источника, признание истины как формы воли к власти.
[210]
Хайдеггер определяет метафизику Ницше как завершение западной метафизики. При этом «размежевание» он понимает не как некую «объективную»  оценку. Речь идет о решении, которое  история требует от нас. Первое, против чего возражал Хайдеггер, — это понимание нигилизма из идеи ценности, в то время как он сам видит в нем мысль о бытии. Происхождение ценностного мышления, которое сформировалось в неокантианской философии в форме «философии ценностей», Хайдеггер, следуя Ницше, видит в воле к власти. Он писал: «ценности и их изменение, т.е. полагание ценностей, будь то обесценка или переоценка или новое полагание ценностей, обусловлены каждый раз тем или иным видом воли к власти, которая со своей стороны обуславливает полагающего ценности, т.е. человека, в способе его человеческого бытия» [10].
Хайдеггер ухватил  существенную новацию, которую Ницше  ввел в понятие ценности: ценности — это точки зрения условий сохранения и возрастания воли к власти внутри становления. Точка зрения есть некоторая перспектива, намеченность, расчет, соотнесенность со шкалой и мерой. Ценность определена не как данность сама по себе, а как значимость, как центр перспективы. Саму власть Хайдеггер сначала субстанциально определил как «нечто», «вещь», чье сохранение или возрастание обусловлено ценностями. Однако далее он заметил имманентную связь власти и ценности в форме воли к власти, которая всегда находится в состоянии не покоя, а самопреодоления. Именно воля к власти полагает ценности как условия возрастания: «Воля к власти есть тем самым в себе: разметка возрастания власти; пред-усмотрение есть принадлежащая к воле к власти траектория обзора и перспективы: перспектива» [11]. Ценности как результаты определенных перспектив — это своеобразные оптические прицелы определенной воли к власти. Сущее воспринимается всегда в той или иной перспективе, и только через ценности можно помыслить это сущее. Не только человек, а любой силовой центр меряет, оценивает окружающий мир. При этом ценности являются формой и условием роста власти. Польза ценности определяется степенью поддержки воли к власти. Само становление, действительное в целом, комментировал Хайдеггер, не имеет никакой ценности. Ибо вне сущего в целом нет уже ничего, что было бы условием для него. Сущее в целом бес-ценно, оно находится вне оценки. Только внутри становления как кванты воли к власти возникают определенные ценности. Сложная природа ценностей у Ницше состоит в том, что, будучи условиями власти, они сами обусловлены ею; они, как определял их Хайдеггер, есть «обусловленные условия».
[211]
Ницше понимает задачу будущей метафизики как переоценку всех ценностей, как самосознание в  форме воли к власти. Хайдеггер  видел «переоценку» не в том, что  на место одних ценностей ставятся другие, а в том, что категории  «бытие», «цель», «истина» понимаются как ценности. «Благодаря ницшевскому  истолкованию метафизики из идеи ценности, — писал Хайдеггер, — прежняя метафизика оказывается понятой “лучше”, чем она сама себя понимала или когда-либо могла понять, поскольку это истолкование впервые только и дарит ей нужное слово, чтобы сказать то, что всегда хотела, но еще не могла сказать» [
и т.д.................


Перейти к полному тексту работы


Скачать работу с онлайн повышением уникальности до 90% по antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru


Смотреть полный текст работы бесплатно


Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.