На бирже курсовых и дипломных проектов можно найти образцы готовых работ или получить помощь в написании уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ, диссертаций, рефератов. Так же вы мажете самостоятельно повысить уникальность своей работы для прохождения проверки на плагиат всего за несколько минут.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Повышение уникальности

Предлагаем нашим посетителям воспользоваться бесплатным программным обеспечением «StudentHelp», которое позволит вам всего за несколько минут, выполнить повышение уникальности любого файла в формате MS Word. После такого повышения уникальности, ваша работа легко пройдете проверку в системах антиплагиат вуз, antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru. Программа «StudentHelp» работает по уникальной технологии и при повышении уникальности не вставляет в текст скрытых символов, и даже если препод скопирует текст в блокнот – не увидит ни каких отличий от текста в Word файле.

Результат поиска


Наименование:


дипломная работа Церковнославянизмы

Информация:

Тип работы: дипломная работа. Добавлен: 02.10.2012. Сдан: 2011. Страниц: 29. Уникальность по antiplagiat.ru: < 30%

Описание (план):


     СОДЕРЖАНИЕ 

ВВЕДЕНИЕ…………………………………………………………………….. 3
1 ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКИЙ  ЯЗЫК И ЦЕРКОВНОСЛАВЯНИЗМЫ … 8
1.1 Понятия  старославянизм, церковнославянизм и славянизм в лингвистической литературе ………………………………………………….  
8
1.2 Классификация  старославянизмов, церковнославянизмов в лингвистической литературе……………………………………………………  
14
1.3 Функции церковнославянизмов в художественной литературе……………………………..…………………………………………  
20
1.4 Роль Пушкина в истории русского литературного языка 38
2 ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКИЕ ЭЛЕМЕНТЫ В ПОЭТИЧЕСКОМ ТВОРЧЕСТВЕ А.С. ПУШКИНА………………………..……………………..  
47
2.1 Использование  церковнославянизмов в поэзии  А.С. Пушкина ………… 61
2.2 Фонетические  церковнославянизмы в лирике  А.С. Пушкина 71
2.3 Словообразовательные  признаки церковнославянизмов в  поэзии А.С. Пушкина………………………………………………………………………….  
77
ЗАКЛЮЧЕНИЕ…………………………………………………………………. 83
СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ ИСТОЧНИКОВ…………………………. 86
 

      ВВЕДЕНИЕ 

     Термин  церковнославянизм является обиходным  для научно-исследовательской, вузовской  и школьной практики. При этом церковнославянское влияние на современный русский литературный язык рассматривается преимущественно на материале классической русской литературы, литературы XX века, а при анализе конкретных явлений привлекается по большей части грамматический уровень языка и в меньшей степени фонетический. Влияние церковнославянского языка на лексической уровне рассматривается, по мнению многих исследователей, ограниченно.
     Старославянизмы - это слова, заимствованные из старославянского языка. Они имеют ряд внешних  признаков: фонетические и словообразовательные.
     Многосторонность  и всеобъемлющий характер творчества А.С. Пушкина, изумительная широта, с  которой сумел он охватить своим  умственным взором всю современную  ему действительность, засвидетельствованы  давно и неоднократно подвергались специальному обсуждению. Ещё В.Г. Белинский отмечал, что поэзия А.С. Пушкина «проникнута насквозь действительностью», подчеркивая кипучую стремительность русского культурного развития в те годы, когда зарождалось, складывалось и мужало творчество великого русского поэта. «...Пушкин откликнулся на все, в чем проявлялась русская жизнь; он обозрел все ее стороны, проследил ее во всех степенях»,- писал Н.А. Добролюбов. Эти слова, исходившие от людей, близких к поколению самого А.С. Пушкина, имеют силу исторических свидетельств, тем более интересных, что они сказаны проницательными критиками лишь на основании изучения творчества Пушкина, знакомого им с гораздо меньшей полнотой, чем известно оно нам сейчас.
     Но  и ближайшие современники А.С. Пушкина, находившиеся с ним в личном общении и имевшие возможность непосредственно наблюдать за самим методом его творческого восприятия действительности, утверждали то же самое. Таково, например, свидетельство Н.В. Гоголя, которое можно было бы считать своего рода лирическим преувеличением, если бы оно не было окружено другими ясными и точными свидетельствами по этому же поводу. Гоголь писал о Пушкине: «На все, что ни есть во внутреннем человеке, начиная от его великой черты до малейшего вздоха его слабости и ничтожной приметы, его смутившей, он откликнулся так же, как откликнулся на все, что ни есть в природе видимой и внешней». Друзья А.С. Пушкина, всегда удивлялись его творческой восприимчивости, способной понять все то, что хотя бы случайно оказалось доступным его наблюдению и вниманию. «Природа, кроме поэтического таланта, наградила его изумительной памятью и проницательностью, - писал о А.С. Пушкине П.А. Плетнев. - Ни одно чтение, ни один разговор, ни одна минута размышления не пропадали для него на целую жизнь». Анна Семеновна Сиркур (рожденная Хлюстина), говоря о последних своих встречах с А.С. Пушкиным в 1836 году, рассказывала, что «его ум, отличавшийся способностью угадывать все, что могло быть воспринято только с помощью интеллекта», поразил ее так же, как и «тот поэтический облик, который бессознательно придавала всякой вещи его воспринимающая мысль».
     Все сказанное подтверждает лишний раз, что потребность знать А.С. Пушкина  как можно шире и глубже в разнообразных  проявлениях его гения определяет на сегодняшний день важнейшую задачу современного пушкиноведения. Нельзя сказать, чтобы эта задача не привлекала к себе исследователей: медленно, шаг за шагом, но все отчетливее вырисовываются перед нами отдельные детали интересующей нас картины. Мы представляем себе теперь, хотя все еще с недостаточной полнотой, разнообразные отношения, связывавшие творчество А.С. Пушкина с русским и западным искусством его времени. Все более увлекательными становятся разыскания об отношении А.С. Пушкина к гуманитарному знанию: Пушкин-историк, филолог, лингвист, этнограф или даже экономист все чаще становится предметом новых статей и исследований.
     Тем не менее, все уже выполненные  разнообразные и многосторонние исследования далеко еще не охватили во всем объеме пласт устаревшей лексики в творчестве великого русского поэта, а ведь именно архаизмы и церковнославянизмы, специфика их стилистического употребления в произведениях А.С. Пушкина определяют одну из особенностей языкового наследия этого ярчайшего из представителей русской литературы. Ведь именно в слиянии церковнославянских и русских элементов, по мнению А.С. Пушкина, и заключалась основная сила формирования общей, «нейтральной» системы литературного и общественного выражения, именно в этой ассимиляции, по его мнению, и заключался дальнейший путь развития русского литературного языка.
     Каждый  школьник помнит, что обещал поэт:
     «Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, И назовет меня всяк сущий в  ней язык...», и это его пророчество  сбылось: А.С. Пушкина любят не только в нашей стране, но он переведен, кажется, на все «сущие» языки в мире. Поэтому, учитывая немаловажную роль архаизмов и церковнославянизмов в произведениях А.С. Пушкина, необходимо ещё и выработать сознательное понимание природы этого особого пласта лексики и овладеть достаточно тонкими, разнообразными приемами их передачи на другие языки.
     Актуальность  темы дипломной работы обусловлена, таким образом, возрастающим вниманием  к роли архаичной лексики и  церковнославянской стихии в творчестве А.С. Пушкина.
     Объектом исследования является церковнославянская лексика в поэзии А.С. Пушкина. Предметом анализа выступают лексико - семантические и стилистические особенности поэтического словоупотребления, а также образная семантика церковнославянской лексики.
     Церковнославя?нский язы?к — одна из современных форм старославянского языка, употребляемая в основном в православном богослужении. Первый алфавит с использованием современных букв на основе греческого собрали проповедники Кирилл и Мефодий. Наиболее распространённые формы из ныне употребляемых — современный («синодальный») Старославянский язык русского извода, используемый как литургический язык Русской православной церковью, Русской православной старообрядческой церковью и некоторыми другими религиозными объединениями. Часто (в узком смысле) под термином «церковнославянский язык» понимают именно последнее значение.
     Избрание  в качестве объекта исследования церконославянской лексики мотивируется следующими языковыми особенностями:
     а) Приставки пре-, пред-, воз-(вос-), со-: Преклонен – приставка пре-. Прелестна – приставка пре-. Презренный  – приставка пре-. Преступной  – приставка пре-. Предо – приставка пред-. Возлиянья – приставка воз-. Возник  – приставка воз-. Воспоминание  – приставка вос-. Восстал – приставка вос-. Содроганье– приставка со-.
     б) Приставка ис-(из-), соответствующая  приставке вы-: Исхода. Данное слово  имеет старославянскую приставку  ис-, соответствующую русской приставке  вы-: исход – выход. Избранник. Данное слово имеет старославянскую  приставку ис-, соответствующую русской приставке вы-: избранник– выбранный. Суффикс -знь, -ствие, -ние, -ие: Жизнь.  Данное слово имеет суффикс –знь. Бездействии. Слово бездействие имеет суффикс – ствие. Воспоминание. Данное слово имеет суффикс – ние. Отвращением Данное слово имеет суффикс – ние. Лезвие. Данное слово имеет старославянский суффикс –ие.
     Анализ  церковнославянской лексики в поэзии А.С. Пушкина содержится во многих исследованиях (В.В. Виноградов, Новикова М., Караулов Ю.Н. и др.).
     Цель  дипломного исследования заключается в комплексном анализе церковнославянской лексики, употребляемой в поэзии А.С. Пушкина. Для достижения этой цели ставится и решается ряд задач:
     1) определение исходных понятий и терминов в области языкознания (церковнославянизм, старославянизм, славянизм);
     2) анализ случаев употребления церковнославянизмов в произведениях А.С. Пушкина с точки зрения примет их происхождения, других различных классификаций;
     3) классификация церковнославянизмов в лингвистической литературе;
     Материалом  дипломной работы служат примеры использования церковнославянизмов, взятые путем сплошной выборки из лирических и прозаических произведений А.С. Пушкина.
     В наблюдениях над поэтическим  языком Цветаевой использовались следующие  словари: Словарь Пушкина и эволюция русской языковой способности (М., 1992), Словарь библейских крылатых слов и выражений (М., 2000), Библейская энциклопедия (М., 1891 г.), Церковнославянский словарь (М., 2009), Словарь языка Пушкина А.С. (М., 2001).
     Методы  исследования. Характер работы предполагает использование комплексной методики, ориентированной на лингвопоэтический анализ лексики. В качестве основных методов в дипломной работе применяются: описательный и функционально-стилистический. В ряде случаев применялись приемы этимологического анализа слова. Кроме того использован прием подсчетов при определении количества и частности употребления церковнославянизмов. Необходимо также учесть, что лингвопоэтический анализ лексики связан с субъективностью восприятия поэтического текста, что предполагает обращение к методу интерпретации.
     Следование  в работе традиционным методам изучения поэтического языка, представлены в  трудах классиков лингвистической  поэтики В.В. Виноградова, Г.О. винокура, Б.А. Ларина, Ю.М. Лотмана, Б.Б. Томашевского, Ю.Н. Тынянова, Е.Г. Эткинда и др., сочетается с обращением к кругу новых идей и подходов, связанных с работами В.П. Григорьева, Л.В. Зубовой, Н.А. Кожевниковой, Н.В. Павлович, Л.Г. Пановой, Д.М. Поцепни, О.Г. Ревзиной и др., а также с серией коллективных монографий  ученых РАН «Очерки истории языка русской поэзии ХХ века».
     Дипломная работа включает введение, две главы, каждая из которых состоит из параграфов и разделов и завершается выводами, заключение и библиографию.
 

      1. ЦЕРКОВНОСЛАВЯНСКИЙ ЯЗЫК И ЦЕРКОВНОСЛАВЯНИЗМЫ 

     1.1 Понятия старославянизм, церковнославянизм и славянизм в лингвистической литературе  

     В исконную лексику русского языка  в .разные исторические периоды его  развития вошло немало слов из родственных  славянских языков. Одними из самых ранних, сыгравших значительную роль в последующем становлении и развитии русского литературного языка, были заимствования из старославянского языка, т. е. старославянизмы.
     Старославянским называют один из славянских языков, который начиная с XI в. использовался в качестве литературного письменного языка для перевода греческих богослужебных книг и внедрения христианской религии в славянских странах (например, в Моравии, Болгарии, Сербии, в Древней Руси). Древнеболгарские просветители Константин (Кирилл) и Мефодий внесли в состав старославянского языка элементы из других, известных им живых славянских языков того времени, а также из языков неславянских, например из греческого, в котором отразилась высокоразвитая традиция византийской культуры предшествующих эпох1.
     Современные исследователи отмечают, что «это был язык "священный", т. е. нормализованный, функционально отличный от народно-разговорного языка. Как и всякий литературный язык, он был в известной степени искусственный и в эпоху средневековья ареально-интернациональный», т. е. представлял собой своего рода «славянскую латынь», противопоставлявшуюся собственно латыни — латинскому языку, на котором шло богослужение во многих европейских странах, в том числе и в отдельных славянских (например, Моравии).
     Старославянский язык, применявшийся с самого начала в качестве языка церкви, называют еще церковнославянским (или древнецерковноболгарским). В отдельных странах он принимал локальные черты местных славянских языков и в этом виде использовался за пределами литургических текстов, в произведениях древней славянской литературы, в том числе и древней русской литературы.
     На  Руси старославянский язык получил  особенно широкое распространение в конце X в., после принятия христианства. Границы употребления этого языка (а точнее — его церковнославянского варианта) постепенно расширялись. Он подвергался влиянию исконно русского языка. В памятниках древнерусской письменности (особенно в летописях) нередки случаи смешения старославянского и русского языков. Это свидетельствовало о том, что старославянизмы не были чуждыми заимствованиями и многие из них прочно укреплялись в русском языке как родственные.
     Из  старославянского языка в русский  пришли, например, церковные термины: священник, крест, жезл, жертва и др.; многие слова, обозначающие абстрактные понятия: власть, благодать, согласие, вселенная, бессилие, блуждание, бедствие, добродетель и др.
     Старославянизмы, заимствованные русским языком, не все одинаковы: одни из них являются старославянскими вариантами слов, существовавших еще в общеславянском языке (глад, враг и др.); другие являются собственно старославянскими (ланиты, уста, перси, агнец и т. д.), причем существующие исконные слова русского языка, синонимичные им, иные по своей фонетической структуре (щеки, губы, груди, ягненок). Наконец, выделяются так называемые семантические старославянизмы, т. е. слова по времени появления общеславянские, однако получившие особое значение именно в старославянском языке и с этим значением вошедшие в состав русской лексики (грех, господь и т. д.)2.
     Старославянизмы имеют звуковые (фонетические), морфологические и семантические признаки.
     К основным звуковым признакам относятся:
    неполногласие, т. е. наличие сочетаний -ра-, -ла-, -ре-, -лечь месте русских -оро-, -оло-, -ере-, -еле-, -ело- после шипящих в пределах одной морфемы: врата, злато, чреда, плен, шлем (ср. русские ворота, золото, очередь, устар. полон и полонить, шелом и ошеломить);
    сочетания ра-, ла- в начале слов на месте русских ро-, ло: равный, ладья (ср.: ровно, лодка);
    в известных условиях сочетание жд на месте русского ж (из общеславянского dj): хождение (хожу), вождение (вожу);
    согласный щ на месте русского ч (из общеславянского tj): освещение (свеча);
    звук е под ударением перед твердыми согласными на месте русского ё (о); небо (нёбо), перст (напёрсток);
    звук е в начале слова на месте русского о: есень (осень), езеро (озеро), единица (один)3.
     Морфологическими  признаками являются старославянские  словообразовательные элементы:
    приставки воз- (воздать, возвратить), из- (со значением «направления откуда-то изнутри»: изгнать, излить, извергнуть), низ- (низвергнуть, ниспадать), чрез- (чрезмерный), пре- (презреть, преемник), пред- (преднамеренный);
    суффиксы -стви(е) (бедствие, сочувствие), (ий) (ловчий), -знь (казнь, жизнь), тв(а) (битва), -ущ-, -ющ-, -ащ-, -ящ- (сведущий, тающий, лежащий, говорящий).
    характерные для старославянского языка первые части сложных слов: благо-, бого-, добро-, зло-, жертво-, едино- и др. (благодать, богобоязненный, добродетель, злонравие, жертвоприношение, единообразие).
     Старославянские слова обладают и некоторыми семантико-стилистическими  признаками. Например, по сравнению со сходными исконными словами русского языка многие старославянизмы, функционально предназначенные с самого начала для нужд церкви, сохранили свое отвлеченное значение, т. е. до сих пор остаются в сфере слов книжных, обладая стилистическим оттенком торжественности, приподнятости. Ср.: брег (русское берег), злачить (русское волочить), длани (русское ладони), врата (русское ворота), храм (русское хоромы) и т. д. Слова подобного типа 4екоторые исследователи, например Г. О. Винокур, называют славянизмами в стилистическом смысле», т. е. «славянизмам по употреблению», четко отделяя их от славянизмов «генетических», т. е. по происхождению. (По-видимому, «славянизмами» названы слова, заимствованные из старославянского языка.)
     Если  сравнить их с русскими вариантами, то можно, вслед за Г. О. Винокуром, выделить три группы слов: а)  старославянские  слова, русские варианты которых  хотя и зафиксированы в древних памятниках, но неупотребительны: благо — болого, влага — волога и т. д.; б) старославянизмы, употребляемые, наряду с русским вариантом, имеющим иное значение: гражданин — горожанин, главный — головной, прах — порох, предать — передать, преступить — переступить; в) старославянизмы, редко употребляемые в современном  языке  и  имеющие  русские  варианты:  глас — голос, влас — волос, врата — ворота, злато — золото, млад — молод и др. Использование слов  последней  группы (например,  в  поэтической речи) стилистически уместно и оправданно. Эти слова являются славянизмами  и  по  происхождению,  и  по  стилистическому  употреблению. Они сохранили «свою стилистическую обособленность». Г. О. Винокур предлагал их отделять от тех слов, которые относятся к старославянизмам только по происхождению (т. е. генетическим), которые в процессе употребления утратили присущие им стилистические   приметы    (например, слова приятный, иногда, обладать, сладкий,  здравствуй, время, храбрый и др.), однако сохранили семантику отвлеченности (ср. значение слов: власть и устар. волость, страна — сторона, бремя — беремя, вращать — воротить, поворотить и т. д.)4.
     В русском языке есть заимствования  из других близкородственных славянских языков, например из белорусского, украинского, польского, словацкого и др. По времени проникновения они являются более поздними, чем старославянизмы. Так, отдельные заимствования из польского языка датируются XVII— XVIII вв. Часть из них, в свою очередь, восходит к европейским языкам (немецкому, французскому и др.). Но немало и собственно польских слов (полонизмы). Среди них есть такие, которые являются названиями жилья, предметов быта, одежды, средств передвижения (квартира, скарб, дратва, байка — ткань, бекеша, замша, кофта, карета, козлы); названием чинов, рода войск (полковник; устар. вахмистр, рекрут, гусар); обозначением действия (малевать, рисовать, тасовать, клянчить); названием животных, растений, пищевых продуктов (кролик, петрушка, каштан, барвинок — растение, булка, фрукт, миндаль, повидло) и др. Некоторые полонизмы пришли в русский язык через посредство украинского или белорусского языков (например, маевка, молчком, пан и т. д.)5.
     Из  украинского языка пришли слова  борщ, брынза (переоформленное румынское), бублик, гопак, детвора и др.
     Все родственные славянские заимствования  были близки русскому языку, его системе, быстро ассимилировались и лишь этимологически могут быть названы заимствованиями.
     Все слова в русском языке можно  разделить на два больших класса с точки зрения их происхождения: исконные, изначально присущие русскому языку, и иноязычные, т.е. заимствованные русским языком из других языков. Границы между двумя этими классами слов не всегда можно установить точно: некоторые слова пришли в наш язык так давно, что их уже трудно отличить от слов исконных.
     Состав  русской лексики с точки зрения ее происхождения можно представить  так:
     Лексика современного русского языка исконно русские слова заимствованные слова:
     - индоевропеизмы
     - из славянских языков 
     - общеславянская лексика
     - из неславянских языков
     - восточнославянская лексика
     - собственно русская лексика
     Среди заимствованных русским языком слов особенно значителен пласт старославянизмов6. Старославянский язык, будучи языком церкви на Руси, испытывал на себе влияние древнерусского языка. Это был старославянский язык русской редакции, так как он включал в себя элементы живой восточнославянской (древнерусской) речи7.
     Таким образом, в основу старославянского языка лег один из южнославянских диалектов. Советский лингвист А. М. Селищев писал: «Старославянский язык - это язык славянских переводов греческих книг, - переводов, выполненных Константином и Мефодием и их учениками во второй половине IХ в.». Первоначально старославянский язык распространялся (церковно-книжным путем) среди западных и южных славян и только позже, после того как в 988 году при князе Владимире произошло так называемое крещение Руси, старославянский язык получил широкое распространение и среди восточных славян.
     Старославянский язык смог так легко проникнуть, вплестись в древнерусский потому, что древневосточнославянский язык X-XI веков был, при всех своих существенных отличиях, довольно близок старославянскому языку IX века.
     Конечно, когда современный читатель читает сейчас старославянский текст:
     Перевод: Вот вышел сеятель сеять. И когда он сеял, некоторые (зерна) упали при дороге, и налетели птицы и поклевали их - он (не зная старославянского языка) мало что понимает в нем, но русские в XI-XII веках сравнительно легко читали старославянский тексты. Академик А.А. Шахматов справедливо писал об этом: «По своей близости к русскому языку он (старославянский язык) никогда не был так чужд народу, как была чужда особенно германцам латынь; вследствие этого с первых же лет своего существования на русской почве он стал неудержимо ассимилироваться народному языку», т.е. усваиваться, уподобляться народной речи. Шахматов говорит здесь о германцах и о латыни потому, что для немцев латынь была таким же церковным языком, как для русских старославянский, но латинский язык был непонятен немцам.
     Итак, по определению А.В. Калинина, «старославянизм - это слово, заимствованное из старославянского языка»8. Преграда, избрать, нрав, охлаждать, осязать - старославянизмы. Старославянизмом можно считать также отдельный старославянский элемент в составе какого-то слова, если даже это слово в целом не старославянского происхождения. Так, приставка пред- в слове предъюбилейный - старославянизм, корни овощ- и хран- в слове овощехранилище - тоже старославянизмы, хотя слов предъюбилейный и овощехранилище в старославянском языке не было. Они возникли в русском языке: овощехранилище - в XVIII веке, предъюбилейный - в XX веке. Многие старославянские корни, приставки, суффиксы (как и греческие, латинские и другие иноязычные морфемы) живут в нашем языке как бы отдельно от слов, из которых они взяты, и служат базой для создания новых слов. Сравним: предреволюционный, предэкзаменационный, пломбирование, Ленинград. 

     1.2 Классификация старославянизмов, церковнославянизмов  в лингвистической  литературе 

     Церковнославянский язык — один из немногих языков мира, имеющих статус сакрального (сейчас таких лингвосистем порядка 10).
     С генетической точки зрения данный язык является прямым потомком старославянского языка. Последний был создан в  середине IX века святыми братьями Кириллом и Мефодием и изначально предназначался для перевода греческих богослужебных книг. То есть литургическая функция была заложена в нем исконно и намеренно.
     Старославянский язык очень быстро распространился  на разных славянских территориях, и  в конце Х века, вместе с Крещением, пришел на Русь, где в результате адаптации перерос в церковно-славянский язык.
     Иными словами, богослужебный язык, используемый в современной литургической  практике, насчитывает более десяти столетий непрерывной истории, которая восходит к миссионерско-просветительской деятельности славянских Первоучителей.
     Более того, русский язык, берущий свое начало также в конце Х века, всегда развивался в непротиворечивом добрососедстве двух стихий: устно-разговорной  и книжно-письменной, что представлено по преимуществу именно церковно-славянскими образцами.
     Данное  обстоятельство, безусловно, наложило отпечаток на общий характер русского языка, в который органично вписались, обогатив его, старославянизмы и  церковнославянизмы. Рядовой участник коммуникации даже не ощущает их инаковости: бытие, воскликнуть, глава, изгнание, прах, прекрасный, хождение… Между тем они по научно-лингвистическим классификациям являются заимствованиями.
     Церковнославянский  язык, выполняя богослужебную функцию, характеризуется стилистической однородностью, поскольку ориентирован только на называние «высоких» материй. При этом взятый как автономная система, он абсолютно нейтрален, не окрашен — настроен на один эмоциональный и экспрессивный регистр.
     Данное  обстоятельство резко отличает церковнославянский язык от русского, который разбит на несколько функциональных стилей, ранжирующихся содержательно и структурно. Речь идет, прежде всего, о размежевании на книжные и разговорные подсистемы. Элементы последних просто немыслимы в церковно-славянских текстах.
     Было  бы, конечно, ошибкой заявлять, что  в богослужебном языке вовсе  нет бытовой, профанной лексики.
     Она есть, но доминируют все же богословская терминология, сакральные слова в  самом широком смысле, ради которых, собственно, и придумывался первый книжно-письменный, общеславянский литературный язык, исторически развившийся в четыре редакции, в том числе в русскую — церковнославянский язык.
     Можно сделать и другой поспешный вывод: подобная понятийно-предметная ограниченность сказывается на небольшом объеме словарного фонда.
     Однако  этот тезис без труда поддается  развенчанию: даже основной лексический  инвентарь богослужебного языка  насчитывает один миллион единиц — ничуть не меньше, чем в русском.
     Вполне  ожидаемо и следующее возражение: «Но ведь многие единицы вообще не употребляются в современной практике либо принципиально изменили свои значения: алектор, гобзование — жительство, иногда».
     Это так. Но кто из носителей русского языка может с уверенностью сказать, что он знает все его слова? Лексический минимум превращается (если превращается) в максимум очень постепенно и многотрудно. Так куда же спешить осваивающим церковнославянский язык.
     Из  предыдущих рассуждений вроде бы получается, что церковнославянский язык — некий стабильный монолит, скучно однообразный и абсолютно неперспективный. И это тоже ложное впечатление.
     Старославянский язык, а затем и его восточнославянский извод бытовали как литературные языки, что наделяло их некоторыми типологическими  характеристиками.
     До  начала XVIII столетия церковно-славянский был полифункциональной системой. Так, на нем по преимуществу написана древнерусская  художественная литература, официально-деловые  памятники, научно-богословские труды.
     Книжно-письменный язык обслуживал 167 жанров: сакральных, мемориальных, агиографических…
     Церковнославянский  язык обладает свойством нормированности, то есть в нем представлены образцы  письма, чтения, грамматики, лексики. Причем они гибкие — в более или  менее строгих вариантах.
     Наконец, как и любая другая литературная форма, богослужебный язык кодифицирован — его престижные модели зафиксированы в авторитетных источниках.
     И здесь опять-таки налицо специфика: первейшим и главнейшим механизмом являются так называемые образцовые тексты — своды библейских книг: писать правильно то или иное слово значило писать его так, как написано в Библии. С XVI века их дополнили грамматики, словари и т. д.
     Разумеется, все перечисленные признаки —  функциональная и жанровая стратификация, наличие нормированности и кодифицированности, можно в случае надобности или «реанимировать», или адаптировать к современным условиям.
     Богослужебный язык — динамично развивающаяся  система, что наглядно демонстрирует  новейшее время, когда интенсивно пишутся  акафисты и службы новопрославленным святым.
     Надо  особо подчеркнуть: жанровая потенциальность  церковнославянского — одна из плодотворных форм его развития, что может самым  живительным образом повлиять на русский язык, избавив последний  от деструктивной жаргонизации и  катастрофического снижения речевой культуры.
     Те, кто ратуют за переход в богослужении на русский язык, говорят о запутанности церковнославянского синтаксиса и  морфологии.
     Но  любому человеку, владеющему азами  лингвистической теории и обладающему  логическим мышлением, по силам найти в предложении грамматическую основу (подлежащее и сказуемое), присоединить к ней другие члены, выстроить их в привычный для современного уха и глаза порядок — и уловить смысловую нить.
     Многие  морфологические явления также  теряют свою пугающую загадочность, если подойти к ним обдуманно, сообразовываясь со сведениями из современного языка, в котором есть реликтовые остатки звательной формы, двойственного числа, аориста и проч.
     Ведь  недаром подсчитано: русский и  церковнославянский языки обладают до 80 процентов схожих синтаксических и морфологических структур. Если знать, что грамматика — один из самых систематизированных, абстрактных языковых ярусов, можно оценить, насколько велика приведенная цифра.
     А значит, как это ни парадоксально, именно о грамматический аргумент разбиваются все доводы сторонников богослужения на русском языке.
     Общеизвестно, что в настоящее время церковнославянский язык является официальным, «рабочим»  языком Русской Православной Церкви. Он благословлен высшей духовной иерархией.
     Разумеется, и здесь находится контраргумент: зачем использовать непонятный церковно-славянский, когда есть русский — общегосударственный, общеупотребительный, общеобязательный для всех граждан Российской Федерации.
     Вновь приходится напоминать: устно-разговорная  и книжно-письменная (церковнославянская) разновидности всегда находились в отношениях дополнительного распределения: то, что можно было выразить в одном коде, не вербализировалось в другом. И самое главное — никаких осложнений при коммуникативном переориентировании не возникало.
     И именно поэтому многочисленные альтернативные попытки Литургии на русском, украинском и белорусском и иных языках всякий раз оборачивались неудачей, а  посему отнесены церковными иерархами  к маргинальным.
     Надо  честно и смиренно признать: вопрос о затемненности церковнославянского языка лежит не столько в собственно лингвистической плоскости, сколько в элементарной непросвещенности большинства православных верующих.
     Да, понять церковнославянские тексты действительно  непросто. Для решения данной проблемы можно предложить многоплановые варианты: создание специальных церковнославянско-русских словарей, переводов (учебных, экзегетических, художественных и проч.), учебно-методических пособий, которые бы учитывали специфику разных аудиторий (в зависимости от возраста, образования, литургического опыта и т. п.).
     Иными словами, требуются меры по масштабной популяризации церковно-славянского  языка.
     И здесь нельзя не упомянуть о чрезвычайно  важном аспекте. Язык Русской Православной Церкви включен в научной типологии в разряд классических. Связано это с его актуальной и высокой социокультурной ценностью. Данное обстоятельство в свою очередь влечет за собой необходимость преподавания богослужебного языка — в средней и высшей школе, с тем чтобы шла непрерывная передача его знания.
     Своеобразие богослужебного языка, которое доказательно объясняется с разных позиций  — исторической, функциональной, богословской, научной и мн. др., слишком очевидно. Так как очевидна и незыблемость его литургического статуса.
     Поэтому не может быть никакой речи о замене его на русский.
     Следовательно, каждому человеку, приходящему в  храм и искренно верующему, что его  молитва дойдет до Господа, необходимо приложить максимум усилий для познания богослужебного языка. 

 

      1.3 Функции церковнославянизмов в художественной литературе 

      За  речевыми средствами церковнославянского  происхождения Пушкин закрепил весьма разнообразные стилистические функции.
       1. Одна из основных — это  функция приподнятого торжественного повествования. В тех случаях, когда поэт говорит о высоких и важных материях,  церковнославянизмы, овеянные ореолом давности, торжественности, величия, напоминающие о седой старине, оказывались незаменимым изобразительным материалом. Например, поэт пишет о судьбах России, о творениях Петра и т. п.:
      Красуйся, град Петров, и стой Неколебимо, как  Россия, Да умирится же с тобой  И побежденная стихия; Вражду и Плен старинный свой Пусть волны финские забудут И тщетной злобою не будут Тревожить вечный сон Петра!
      В той же функции торжественно-приподнятого повествования славянизмы выступают у Пушкина в его послании Пущину, а также в «Памятнике», которым он подводит итог своей творческой деятельности и предсказывает бессмертие своим творениям. Как средство гражданской патетики,  церковнославянизмы  широко используются в вольнолюбивой лирике Пушкина9.
       2. Другая функция  церковнославянизмов   — это историческая стилизация.
        Пушкин зарекомендовал себя как  безупречный мастер исторической  стилизации, под которой разумеется  воспроизведение наиболее характерных и излюбленных средств и приемов выражения, употреблявшихся в минувшие времена. Историческая стилизация предполагает, поэтому перенесение повествовательного плана в прошлую эпоху и своего рода имитацию под стиль, характерный для изображаемой эпохи.
      «Борис  Годунов » является хорошим образцом такой исторической стилизации, особенно ярко представленной в речи Пимена, Бориса и других действующих лиц. С помощью  церковнославянизмов  поэт воспроизвел характерные черты  языка того времени
      3. Церковнославянизмы выполняют также у Пушкина функцию пародирования, что особенно заметно в «Гавриилиаде» и в эпиграммах. Например, в эпиграмме на фоне церковно-книжное выражения использованы в явном пародийно-ироническом плане:
      Пошли нам, господи, греховным Поменьше пастырей таких,— Полублагих, полусвятых.
      Здесь пародийно-иронически звучит молитвенное  обращение: «пошли нам, господи», а также  эпитет «полублагих». Слово благой имеет два значения: одно — церковнославянское (от «благо»), другое — просторечное (благой— «блажной»). В этой эпиграмме Пушкин использовал оба эти значения, сделав, однако, ударение на русском, которое выступает у него как антоним к слову «святой» («поменьше пастырей таких: полублагих, полусвятых»).
       4. Следующая стилистическая функция,  закрепленная Пушкиным за славянизмами,— это употребление их в качестве синонимических эквивалентов к русским речевым средствам. Поскольку, например, полногласная и неполногласная формы очень многих слов в смысловом отношении значительно дифференцировались, то в языке образовались параллели и синонимы, отличающиеся своими специфическими смысловыми оттенками. Эти параллельные значения обогащают изобразительные возможности языка, чем постоянно пользуется Пушкин, употребляя в соответствии с содержанием произведения такие слова, как «глава» и «голова», «влачиться» и «волочиться», «берег» и «брег» и т. п. В ряде случаев значения слов (например, влачиться- волочиться) так разошлись, что они уже не могли выступать в качестве синонимов10.
      Судя  по тексту «Пророка», слово влачиться означало медленное передвижение, тогда как слово волочиться приобрело во время Пушкина иной смысл. Онегин, например, в «красавиц… не влюблялся, а волочился как-нибудь…» Здесь волочился выступает в светском, разговорно-бытовом значении. Ср. более расширенное значение этого слова: «И молодежь минувших дней за нею буйно волочилась».
      Употребляя  славянизмы наряду с русскими речевыми средствами, Пушкин старался освобождать  их от религиозной мистики, от закрепления  славянизмов только лишь за высоким  стилем речи. Об этом свидетельствуют многочисленные примеры, когда он дворовую девушку называет девой и, наоборот, барышень — девчонками и т. д.
      Например: так вдохновенно пишет В.А. Котельников о закладывании начал языка Церкви 11.
      В свою очередь, русский язык уже на ранних этапах своего развития постепенно воцерковлялся в живой речи русских святых и подвижников, в житиях, в летописании, в учительной словесности.
      Взаимопроникновение языка Церкви и современной ему  языковой стихии продолжается и впоследствии, с большей или меньшей интенсивностью. Иногда это выглядит как опасное расшатывание форм первого; пуристы видят угрозу искажения христианских истин и символов в соприкосновении с телесно-чувственным словом, упадок веросознания, паганизацию Церкви.
      Знаменательна судьба русской Библии. Еще Тихон Задонский намеревался «перевести Новый Завет с греческого языка на нынешний штиль, дабы простолюдинам было внятно». Однако ввести Откровение в общепотребительный русский было необходимо не только (и не столько) потому, что народ плохо понимал славянскую Библию (как раз для большинства она была достаточно «внятна»), сколько потому, что в живой, растущей массе национального языка неизбежно ослабевали связи с христианскими истоками слова и, напротив, усиливались «вавилонские» тенденции12.
      В литературе и литературном быту 1810—1820-х  годов они бросаются в глаза. Одна из них — десакрализация книжно-церковного языка. Она стала главной речестилевой установкой, например, в кругу «Арзамаса» (полемика с «Беседой» лишь частное  ее применение). Тут сказалось молодое желание наших либертинистов освободиться от духовной и языковой дисциплины православия.
      Требовался  новый прилив христианского духовного  содержания в литературно-обиходный язык, чтобы он не закоснел в своей тварности, чтобы он, хотя и «отыде на страну далече», не утратил бы сыновних отношений к Слову Отчему.
      Перевод Библии вызвал резкое противодействие, в чем главные роли принадлежали А. С. Шишкову, архим. Фотию, А. А. Павлову, позже гр. Н. А. Протасову. Разгорелась  борьба, предметом которой, кроме самого перевода и издания,  пресловутого Библейского общества, был вопрос о границах языка Церкви,  о  возможности раздвигать их  за счет языка внецерковного.
      Шишков  придал этому вопросу чрезвычайную остроту, заявив о несовместимости  «языка Церкви» и «языка театра». При этом под первым он разумел исключительно «славенский» язык. В замещении его, даже частичном, языком разговорно-литературным в Писании, в службе он видел профанирование святыни со всеми разрушительными для веры, нравов и общества последствиями. Его приводило в ужас одно предположение, что когда-нибудь станут «и обедни служить на том языке, на каком пишутся комедии».
      По  мнению Шишкова «славенский» язык составляет неотъемлемую часть общерусского, но обладает особыми достоинствами и потому занимает ценностно высшее положение. Сила, важность, красота — вот что позволяет ему быть языком православия и одновременно «корнем и основанием Российского языка»13.
      Шишков  был прав, когда церковность языка  связывал с его эстетической организованностью, со способностью стилевого сплочения вокруг незыблемых форм нашего богоречения, установившихся еще в его греко-славянской фазе.
      Но  Шишков был неправ, когда переставал различать разные стороны церковной  жизни и разные средства ее языкового  выражения — с неодинаковостью их эстетического качества, изменчивости.
      Существенно отличны друг от друга религиозные  события, происходящие в литургии, исповеди, частной молитве, в домашнем чтении Писания, в проповеди, отпевании. И при том, что язык их один, в каждом из этих случаев перед нами особенный род «словесного делания», занимающий свое место внутри Церкви и стоящий в своих отношениях к языку внецерковному.
      Литургия  живет в языке, в котором всё  есть символ. Православное богослужение, подчеркивал А. Ф. Лосев, символично; оно «не благочестивое воспоминание о божественных энергиях» (как в протестантизме), а «реальная их эманация, часто даже без особенного благочестия». Действительность богоприсутствия совершенно слилась за последнее тысячелетие с церковнославянским литургическим символизмом. Глубокие изменения здесь, вероятно, возможны лишь при совпадении двух условий: 1) крупные перемены в мистическом опыте и догматическом сознании и 2) наличие нового языка, способного дать им символическое воплощение. Такая ситуация (на фоне греко-латинской традиции) сложилась в ту эпоху, когда предприняли свой подвиг равноапостольные Кирилл и Мефодий. Замечательно, что первой и главной их задачей было создание славянского богослужения; и борьба с западным духовенством (по поводу так называемой «трехъязычной ереси») шла именно за литургический язык, а не за язык книжности и проповеди. Не случайно папа Адриан II почел за должное в 868 году одобрить новый богослужебный язык и разрешил совершить славянские службы в нескольких римских церквах.
      Опасения  Шишкова, не оправдавшиеся в течение  ста семидесяти лет, вряд ли оправдаются  вскоре; «славенскому» языку суждено  долго звучать в храме.
      Ведь  очевидно, что даже небольшой своевольный  сдвиг в лексическом, малопоэтическом строе богослужебной речи чреват серьезными последствиями. Сравним пасхальный тропарь: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав» с как будто бы близкой современной передачей: «Христос воскрес из мертвых, смертию победил смерть и находящимся во гробах даровал жизнь». Первое поется, второе рассказывается. С разрушением эстетической цельности речесимвола уходят религиозно-мистические смыслы, а остаются представления и понятия, лица и происшествия. Рассказывающий не причастник мистерии Воскресения, а в лучшем случае участник обряда. Он все понимает, всему сочувствует, но не преображается благодатно, ибо не выходит из пределов тварной речи к Логосу.
      Сказанное выше относится и еще к некоторым  родам символического церковного слова, отмеченного сильной религиозно-мистической напряженностью. Таково слово при совершении таинств, большая часть молитв.14
      Например, тонко ощущавший поэзию Церкви и знавший среду, где эта поэзия живет, А. П. Чехов превосходно раскрывает языковую природу жанра акафиста (в рассказе «Святою ночью»). Его восторженный ценитель послушник Иероним повествует о своем друге Николае, у коего был необыкновенный «дар акафисты писать»: «...простой монах, иеродьякон, нигде не обучался и даже видимости наружной не имел, а писал! Чудо!» Вся суть дара именно в языке изложения: «Акафисты! Это не то, что проповедь или история! (...) Конечно, без того нельзя, чтобы не соображаться, но главное ведь не в житии, не в соответствии с прочим, а в красоте и сладости. Нужно, чтоб всё было стройно, кратко и обстоятельно. Надо, чтоб в каждой строчке была мягкость, ласковость и нежность... (...) Так надо писать,  чтоб молящийся сердцем радовался и плакал,  а умом содрогался и в трепет приходил. (...) Светоподательна светильника сущим..." — сказано в акафисте к Иисусу Сладчайшему. Светоподательна Слова такого нет ни в разговоре, ни в книге, а ведь придумал же его, нашел в уме своем! Кроме плавности и велеречия, сударь, нужно еще, чтоб каждая строчка изукрашена была всячески, чтоб тут и цветы были, и молния, и ветер, и солнце, и все предметы мира видимого. И всякое восклицание нужно так составить, чтоб оно было гладенько и для слуха вольготней. (...) Так именно и Николай писал! Точь-в-точь так!»15
      Церковнославянизмы  – это конкретные, с набором  признаков семантико – стилистические единицы. Церковнославянизмы в художественной литературе как понятие, конечно, связанны с языком церкви, но это не торжественные понятия. Известны стихотворные переложения псалмов, образцы духовной оды в творчестве многих поэтов: Ломоносова, Державина, Суморокова, Тредиаковского… и др.
      Светил  возжженных миллионы
      В неизмеримости текут,
      Твои  они творят законы,
      Лучи  животворящи льют.
      Но  огненны сии лампады,
      Иль рдяных кристалей громады,
      Иль волн златых кипящий сонм,
      Или горящие эфиры,
      Иль вкупе все светящи миры —
      Перед Тобой — как нощь пред днем.
      (Г.  Р. Державин, «Бог»)
     Вопрос  о путях адаптации церковнославянизмов  в литературном языке исследовался в современной лингвистике достаточно подробно. Традиции использования церковнославянизмов в русской художественной речи были в основном заложены А.С. Пушкиным, и именно в его творчестве можно обнаружить наиболее разнообразное и осознанное употребление церковнославянских элементов. Как отмечал В.В. Виноградов, в ранних стихотворениях А.С. Пушкина церковнославянизмы еще являются отражением прежних норм литературного языка (как и у многих поэтов первой трети XIX века). Однако постепенно происходит отказ от такого употребления церковнославянских элементов. У зрелого А.С. Пушкина церковнославянские выражения выполняют строго определенные функции. Отметим, в частности, их использование, с одной стороны, в религиозной лирике, а с другой, для литературной стилизации народной поэзии. Последнее по мнению О.П. Попова, следует считать весьма показательным парадоксом, если учесть исторически существовавшее стилистическое противопоставление фольклора и книжной словесности16.
     Возникает вопрос: насколько актуальны пушкинские традиции освоения церковнославянского  языкового богатства для современной  русской поэзии, для современного литературного языка? Анализ ряда современных авторов показывает, что эти традиции не только сохраняются, но и получают активное развитие.
     В.В. Виноградов рассматривал подобные слова  в ряду других церковнославянизмов, употребленных у А.С. Пушкина. Другие возможные пути интерпретации таких лексем – рассмотрение их в качестве слов, обладающих ярко выделенным национально-культурным компонентом значения или в качестве языковых единиц, принадлежащих к церковному (церковно-проповедническому) стилю литературного языка. Все эти подходы не противоречат друг другу. Если же мы будем рассматривать понятие церковнославянизма в широком смысле, то без сомнения сможем отнести представленные слова к семантическим церковнославянизмам, то есть к лексемам, чьи значения формировались под влиянием церковнославянского языка, в границах религиозно-церковной семантической и символической сферы. Сложнее обстоит дело с такими лексемами, как церковь, вера, Христос, Бог. Они широко употребляются в современном литературном языке и часто встречаются за пределами собственно церковных текстов. Однако существует разница их употребления в различных контекстах. Как считает Попов следует особо выделять случаи, когда подобные слова выражают символическое, концептуально ориентированное значение, как, в частности, в приведенных выше примерах с существительными сын, плоть. В некоторых случаях на употребление слова в символическом значении могут указывать особенности написания: ср. Бог и бог. О существовании символических значений и их высокой роли в построении высокого стиля пишет В.В. Колесов. Он же отмечает, что высокий стиль русского литературного языка, в том, по крайней мере, классическом виде, который он имел в XIX веке, “основан на церковнославянских текстах”. По-видимому, само существование высокого стиля возможно лишь в условиях противопоставления сакральной и профанной сфер языка, а на уровне семантики – в условиях противопоставления символического и денотативного значений. Для русского литературного языка является исторически сложившимся фактом то, что высокий стиль организуется при активном воздействии церковнославянских языковых элементов. Именно поэтому при создании текстов сакральной, религиозной направленности используются, в том числе и в современной поэзии, церковнославянизмы, в частности, семантические церковнославянизмы. К последним следует, возможно, относить и слова плоть, вера, Бог – в тех случаях, когда они в определенном контексте выражают символическое значение17.  

     1.4 Роль Пушкина в истории русского литературного языка 

     В XVIII веке русский литературный язык отличала беспорядочная смесь самых различных языковых элементов. В письменном и устном обиходе без всякого разбору употреблялись и исконно русские слова, и церковнославянизмы, значительная часть которых обветшала, и хлынувшие в изобилии в русский язык со времен Петра I всевозможные варваризмы. Это был крайне пестрый, тяжеловесный по своей синтаксической конструкции язык. Он не мог удовлетворить растущим потребностям науки и культуры, назрела историческая необходимость коренных, решительных преобразований. Короче говоря, создание гибкого, звучного и точного литературного языка невозможно было без чистки и классификации его словарного состава.
     К выполнению этой важнейшей задачи времени  приступил М.В. Ломоносов. В «Предисловии о пользе книг церковных в российском языке» (1758) им высказана схема деления литературного языка на три стиля—«высокий», «средний» и «низкий».
     Для каждого жанра предусматривается  один из трех стилей, отклонения не допускаются. Героические поэмы, оды, «прозаичные речи о важных материях» должны были быть написаны высоким стилем; «все театральные сочинения, в которых требуется обыкновенное человеческое слово к живому представлению действия», стихотворные дружеские письма, сатиры, эклоги и элегии, прозаические «описания дел достопамятных и учений благородных» — средним; комедии, увеселительные эпиграммы, песни, «в прозе дружеские письма, описание обыкновенных дел» — низким. Эта регламентация для того времени имела определенное положительное значение, поскольку способствовала упорядочению употребления языковых ресурсов, что является одной из величайших заслуг Ломоносова в реформе русской словесности.
     Но  главное заключалось в том, что  стилистическая теория Ломоносова отделяла русский литературный язык от восточнославянского, который рассматривался как источник стилистических языковых ресурсов. Такой подход был неоднозначно встречен современниками, но поскольку сложившаяся к XVIII веку ситуация в языке требовала кардинальных решений, то теория Ломоносова в конце конов убедительно восторжествовала. В частности, Пушкин писал, что Ломоносов «предлагал изучение славенского языка как необходимое средство к основательному знанию языка русского».
     Гениальность  Пушкина состояла в том, что он сумел овладеть всей стихией действующего языка, выбрать из неё всё живое и вошедшее в речь и соединить в органическое целое.
     Вопрос  о путях адаптации церковнославянизмов  в литературном языке исследовался в современной лингвистике достаточно подробно. Традиции использования церковнославянизмов в русской художественной речи были в основном заложены А.С. Пушкиным, и именно в его творчестве можно обнаружить наиболее разнообразное и осознанное употребление церковнославянских элементов. Как отмечал В.В. Виноградов, в ранних стихотворениях А.С. Пушкина церковнославянизмы еще являются отражением прежних норм литературного языка (как и у многих поэтов первой трети XIX века). Однако постепенно происходит отказ от такого употребления церковнославянских элементов. У зрелого А.С. Пушкина церковнославянские выражения выполняют строго определенные функции. Отметим, в частности, их использование, с одной стороны, в религиозной лирике, а с другой, для литературной стилизации народной поэзии. Последнее по мнению О.П. Попова, следует считать весьма показательным парадоксом, если учесть исторически существовавшее стилистическое противопоставление фольклора и книжной словесности18.
     Возникает вопрос: насколько актуальны пушкинские традиции освоения церковнославянского  языкового богатства для современной русской поэзии, для современного литературного языка? Анализ ряда современных авторов показывает, что эти традиции не только сохраняются, но и получают активное развитие. Рассмотрим их функционирование в стихотворении "Рассказ Короля-Ондатры о рыбной ловле в пятницу".
           Брат мой, с ликом  птицы, брат с перстами девы,
           Брат мой!
           Брат, мне море снится, черных волн напевы,
           Брат мой...
     В данном отрывке употреблены сразу  два церковнославянизма: существительные  лик и перст. Последнее, чрезвычайно архаичное для современного языка, выполняет чисто стилистическую функцию, позволяя маркировать указанный текст как стихотворение "высокого", а точнее, религиозного содержания. И в результате такой жанрово-стилистической отнесенности произведения существительное лик получает возможность выполнить свою семантическую функцию, выразить не денотативно направленное, предметное значение, но значение символическое, концептуально насыщенное. Лик птицы в данном контексте – это не столько лицо, названное традиционным поэтическим словом (ср. дефиниции в академических словарях), а скорее внутренняя сущность, духовный, метафизический облик персонажа. Такая трактовка абсолютно согласуется с общим смыслом стихотворения, содержащим не внешнюю, событийную интригу, а развертывание мифологического, то есть сущностного сюжета. При таком понимании употребленные далее в тексте слова старец, отведать, кропить раскрывают все богатство своей семантики, переполненной церковными коннотациями. Старец – не просто старый человек, но хранитель сакрального знания. Отведать – не просто попробовать на вкус, но прикоснуться к сущности, получить знание, причаститься. Кропить – не просто брызгать, но совершать обряд. Рассмотренный нами прием повторяется в тексте неоднократно.
           Се, влекомый нашей  схваткой
           правит путь свой в вышине
           и горят четыре зрака  на глазу, что зрит вовне...
     Здесь архаичное местоимение се, употребленное в значении частицы, выполняет функцию стилистического маркера, а последующее существительное зрак не только вносит определенную стилистическую окраску, но и выражает символическое, "над-предметное" значение. Именно этим объясняется противопоставление метафизического зрака обычному, чувственно воспринимаемому глазу. И далее в тексте употребляется классический церковнославянизм, отражающий древнюю, соответствующую мягкой разновидности склонения, форму винительного падежа. И вот мне вонзились в лице Четыре зрачка на сверкающем круге... Употребление такого варианта определяется не столько необходимостью соблюсти рифму (в кольце), как может показаться неискушенному читателю, сколько возможностью выразить символический смысл: взгляд Властителя вонзается именно во "внутреннее лицо" персонажа19.
     Поэтические приемы, рассмотренные на примере данного произведения, встречаются и в других стихотворениях С. Калугина. Ср.: Я плыл по рекам, но не дал названья Ни берегу, ни камню средь стремнин. Церковнославянизм средь в данном случае выполняет стилистическую функцию, подчеркивая религиозную, метафизическую направленность стихотворения. Ср. далее церковнославянское выражение в той же функции: Лишь дельты вид мне отомкнул уста… В следующем стихотворении глагол проницать выполняет одновременно и стилистическую, и семантическую функцию. Ср.:
           Я проницаю горы и  лощины,
           Я различаю сущности стихий,
           Схлестнувшиеся в танце теургий
           И каждый миг являющие Сына...
     Проницать – глагол, позволяющий в данном контексте неразрывно совместить конкретное и абстрактное значения слова. Интересно  отметить употребление здесь орфографического церковнославянизма. Использование прописной буквы позволяет высвободить символическое, религиозно ориентированное значение слова сын. Далее в этом же стихотворении употреблено уже рассмотренное слово се:
           Се, время правды. Суть обнажена,
           И льется в полночь  полная Луна,
           И плоть моя не властна надо мной…
     Использование данного местоимения подчеркивает религиозную направленность текста, и это, в свою очередь, позволяет  существительному плоть в данном случае также выступать в качестве церковнославянизма, но церковнославянизма особого типа – семантического. В связи с этим следует рассмотреть вопрос о статусе лексем, не имеющих фонетических или грамматических признаков церковнославянизма, но обозначающих реалии церковной жизни или религиозного бытия. Напр.: молебен, псалом, ангел, апостол, лжица и т.д. Ср. у С. Калугина: Так прими, проколи мне хребет копием Почерпни меня лжицей Пролей мою душу В прогорклые соты столетий. В.В. Виноградов рассматривал подобные слова в ряду других церковнославянизмов, употребленных у А.С. Пушкина. Другие возможные пути интерпретации таких лексем – рассмотрение их в качестве слов, обладающих ярко выделенным национально-культурным компонентом значения или в качестве языковых единиц, принадлежащих к церковному (церковно-проповедническому) стилю литературного языка. Следует полагать, что все эти подходы не противоречат друг другу. Если же мы будем рассматривать понятие церковнославянизма в широком смысле, то без сомнения сможем отнести представленные слова к семантическим церковнославянизмам, то есть к лексемам, чьи значения формировались под влиянием церковнославянского языка, в границах религиозно-церковной семантической и символической сферы. Сложнее обстоит дело с такими лексемами, как церковь, вера, Христос, Бог. Они широко употребляются в современном литературном языке и часто встречаются за пределами собственно церковных текстов. Однако существует разница их употребления в различных контекстах. Мы полагаем, что следует особо выделять случаи, когда подобные слова выражают символическое, концептуально ориентированное значение, как, в частности, в приведенных выше примерах с существительными сын, плоть. В некоторых случаях на употребление слова в символическом значении могут указывать особенности написания: ср. Бог и бог. О существовании символических значений и их высокой роли в построении высокого стиля пишет В.В. Колесов. Он же отмечает, что высокий стиль русского литературного языка, в том, по крайней мере, классическом виде, который он имел в XIX веке, “основан на церковнославянских текстах”. По-видимому, само существование высокого стиля возможно лишь в условиях противопоставления сакральной и профанной сфер языка, а на уровне семантики – в условиях противопоставления символического и денотативного значений. Для русского литературного языка является исторически сложившимся фактом то, что высокий стиль организуется при активном воздействии церковнославянских языковых элементов. Именно поэтому при создании текстов сакральной, религиозной направленности используются, в том числе и в современной поэзии, церковнославянизмы, в частности, семантические церковнославянизмы. К последним следует, возможно, относить и слова плоть, вера, Бог – в тех случаях, когда они в определенном контексте выражают символическое значение20.
     Однако  интересным и парадоксальным фактом современного литературного языка является то, что с церковнославянизмами сближаются по своим функциям лексемы, никогда не имевшие никакого отношения ни к церковнославянскому, ни к старославянскому языкам. Речь идет о словах, являющихся собственно русскими архаизмами или историзмами и/или обладающих народно-поэтической стилистической окраской (традиционный пример – шелом). Например, слово витязь, являясь устаревшим, не зафиксировано в старославянских текстах. Однако в определенных современных контекстах оно выполняет те же семантические функции, что и традиционные церковнославянизмы. Ср. у С. Калугина:
           Я рыбы отведал, и  пали покровы,
           Я видел сквозь марево дня,
           Как движется по небу витязь багровый,
           Чье око взыскует меня.
     Именно  с этой точки зрения следует рассматривать стилистику некоторых стихотворений А. Башлачева. Для этого поэта совершенно нехарактерно употребление церковнославянизмов в узком смысле этого термина. Но в его произведениях, отчетливо мифологических, ориентированных на сакральные смыслы, построенных на серьезных символических рядах, достаточно часто используются семантические церковнославянизмы. Напр.: ангел, Рождество ("Рождественская"), Бог, ладан, святая вода, обет, Пилат ("На жизнь поэтов"). Однако преобладающим способом выразить сакральный, религиозно-возвышенный характер стихотворения является для А. Башлачева использование архаизмов, обладающих достаточно часто народно-поэтической окраской. Ср. в упомянутом выше стихотворении "На жизнь поэтов": Поэты в миру после строк ставят знак кровоточия. К ним Бог на порог. Но они верно имут свой срам. Или в другом тексте: Спи, дитя мое, люли-люли! Некому березу заломати. В первом случае творчески преобразовнный устаревший фразеологизм (мертвые сраму не имут) стилистически обогащает текст и создает образность, позволяющую соотносить поэтический труд с религиозным служением. Во втором примере финальная строчка стихотворения придает национальный характер переживаниям и духовному напряжению лирического героя.
     Если  С. Калугин стилистически ориентирует  свои стихотворения на церковнославянские тексты, то объектом стилизации А. Башлачева является традиционный русский фольклор. Однако цель в обоих случаях одна: описание сакральной реальности, раскрытие в лексической семантике символического уровня.
 

      2. ЦЕРКОВНОСЛАВЯНИСКИЕ ЭЛЕМЕНТЫ В ПОЭТИЧЕСКОМ ТВОРЧЕСТВЕ А.С. ПУШКИНА  

     История литературных языков многих народов донесла имена их создателей. Каждый из этих создателей знаменует собой вершину культурного развития народа. Как правило, в истории литературных языков у каждого народа одно «звездное» имя: Данте, Шекспир, Гете и т.д. История русского литературного языка сложилась так, что в ней было две «звездных» вершины - ярких и вместе с тем переломных, определивших развитие языка. Первая связана с просветительской деятельностью святых Кирилла и Мефодия, вторая - с творчеством А.С.Пушкина21.
     При всем том, что исходные цели (соответственно, творческие направляющие) их деятельности были своими, особыми, но результатом (естественным, но сопутствующим, поскольку не в  этом заключалась цель и миссионерской деятельности святых Кирилла и Мефодия, и творческих устремлений А.С.Пушкина) и в том, и в другом случае явилось создание языка.
     И в каждом из данных случаев этот язык был единым по своему содержанию и цельным по своим исходным установкам; создавался он с опорой на все существенные для данной культурно-языковой ситуации источники; он имел конкретного адресата; наконец, он был авторитетным среди других языков.
     Единство  и цельность языка, созданного солунскими братьями, определялись его назначением. Созданный этот язык был языком Священного Писания, литургии, проповеди. Все частное в этом языке было подчинено главной идее. Цельность старославянского языка (т.е. церковнославянского языка кирилло-мефодиевского периода) удивительна настолько, что имеющиеся в нем структурные различия настолько вписываются в общую структуру языка, что затруднительна как типологическая, так и хронологическая квалификация этого языка.
     Единство  и цельность языка, созданного А.С.Пушкиным, также определялись его назначением. Этот язык был призван стать языком литературы и далее - литературным языком. В новое время литература с неизбежностью для христианского народа «зрелого возраста» («взрослого состояния») должна представлять собой самостоятельное образование, автономную область духовной культуры. Эта область во времена А.С.Пушкина уже могла претендовать на самостоятельный (но не отдельный) язык.
     Язык  первой христианской проповеди у  славян создавался с опорой на все  существенные для данной культурно-языковой ситуации источники. Это были и разные славянские диалекты, и греческий язык Нового Завета, и греко-византийский литературный язык в качестве структурного образца, и арамейский и древнееврейский язык Ветхого Завета в качестве основного фона и в значительной степени в качестве источника художественно-изобразительной системы. Язык А.С.Пушкина явился результатом также синтеза, но уже синтеза в рамках составляющих культурно-языковую ситуацию у русских. Таким образом, общей была «техника» создания языков: опора на разные языковые стихии22.
     Общим у святых Кирилла и Мефодия  и А.С.Пушкина было и наличие  конкретного адресата. В первом случае это были славяне, во втором - русские. И одни в первом случае, и другие во втором признавались в качестве способных воспринять то новое, что несли с собой и за собой языки.
     То, что было создано в результате творческой деятельности и в том, и в другом случае, оказалось авторитетным среди других языков. Церковнославянский язык кирилло-мефодиевского периода  стал вровень с тремя основными языками, признаваемыми христианскими богословами: древнееврейским, древнегреческим и латинским. При всем нашем богатом воображении вряд ли мы сможем оценить всю значимость подвига святых Кирилла и Мефодия. То же относится и к деятельности А.С.Пушкина - литературный язык русских европейским и мировым феноменом стал именно благодаря ему.
     Наконец, общей была и историческая перспектива - то, что создавалось, в языковом отношении не только объединяло этнически (славян в первом случае, русских - во втором), и не только обеспечивало будущее языку, но и давало духовные корни, т.е. давало то, без чего нет и не может быть культуры - давало прошлое, приобщало к традиции. И в том, и в другом случае движение вперед предполагало обращение к духовному опыту, к языку-носителю традиции.
     В истории русской духовной культуры одной из крупнейших фигур является А.С.Пушкин. Его по праву называют основоположником современного русского литературного языка. Но при этом, как правило, вне поля зрения остается то, что значительной является его роль и в развитии церковнославянского языка. Но только это роль косвенного преобразователя. Имея своей целью развитие и упорядочение русского литературного языка, Пушкин первым нашел формулу соотношения русского литературного и церковнославянского языков в новых условиях. И это соотношение держалось вплоть до 20-х годов XX столетия.
     До  А.С.Пушкина господствовала теория трех «штилей» М.В.Ломоносова. Согласно этой теории, которая сыграла большую  роль в истории русского литературного  языка, высокие понятия и предметы речи должны описываться высоким «штилем», а он включал многое из церковнославянской лексики и грамматики. Обыкновенные понятия передаваться должны были средним «штилем». А низкий «штиль» служил для использования в комедиях, эпиграммах, дружеских письмах и т.д. Все средства языка были как бы разделены, обособлены друг от друга. Эта деятельность М.В.Ломоносова протекала в традиционном для предшествующего, древнерусского, периода в истории русского языка русле: «несмешне и нераздельне».
     Такая теория в свое время была очень  нужна, ибо до Ломоносова происходило  смешение всех этих средств. Но вместе с тем теория Ломоносова создавала угрозу для резкого обособления церковнославянского и русского литературного языков. И поэтому то, что сделал позже Пушкин, оказалось важным не только для русского литературного языка, но и для церковнославянского.
     Исторически система русской литературной речи складывалась из церковнославянизмов, элементов разговорной речи и  заимствований из европейских языков. Интенсивное освоение последних русским литературным языком начинается с Петровской эпохи. Заслуга Пушкина состоит в том, что он понял необходимость синтеза всех этих речевых стихий и блестяще осуществил этот синтез23.
     Так же, как он осуществил синтез двух направлений в развитии поэтической речи.
     До  Пушкина поэтическая речь развивалась  в двух направлениях. Державинская школа обогатила ее яркими образами. Поэзия К.Н.Батюшкова создала гармонию стиха, но при этом, как писал академик В.М.Жирмунский, «поэзия образов... была забыта в этой школе и уступала поэзии звуков». И только в творчестве Пушкина эти два начала - образность и благозвучие - соединились.
     Но  если активное создание нового поэтического языка, богатого образами и различного рода звуковыми инструментовками, было свойственно уже раннему Пушкину, то синтез речевых стихий, строго разграниченных у М.В.Ломоносова и А.С.Шишкова, произошел у Пушкина не сразу.
     Академик  В.В.Виноградов в своей книге «Стиль Пушкина» (М., 1941) заметил, что «молодой Пушкин и Пушкин половины двадцатых годов писали на разных языках. Искусственные, условные, беспредметные формулы раннего элегического стиля, разрушаясь, превращаются в иронические метафоры национально-бытовых явлений».
     Именно  к этому периоду относится  статья А.С.Пушкина «О прозе», в которой он иронично отзывается о писателях, которые, «почитая за низость изъяснить просто вещи самые обыкновенные», стараются оживить повествование: «Эти люди никогда не скажут дружба, не прибавя: сие священное чувство, коего благородный пламень и пр. Должно бы сказать: рано по утру - а они пишут: Едва первые лучи восходящего солнца озарили восточные края лазурного неба - ах как это все ново и свежо, разве оно лучше, потому только, что длиннее».
     В это время Пушкин уже не принимает  литературной изысканности и как бы не понимает. Одновременно со стремлением к простоте языка, к Пушкину приходит и стремление к точности выражения. Так, о начале одной из элегий Батюшкова («Как ландыш под серпом убийственным жнеца...») Пушкин заметил: «Не под серпом, а под косою. Ландыш растет в лугах и рощах - не на пашнях засеянных». Точности поэт придерживался во всем: касалось ли это современной жизни или истории народа.
     Примером  последнего может служить «Песнь о вещем Олеге». Олег - излюбленный  герой русских исторических сказаний, образ Олега, прибивающего свой щит к вратам Константинополя, стал своего рода художественным штампом. Н.М.Карамзин в своей статье «О случаях и характерах в Российской истории, которые могут быть предметом художества» писал: «Олег, победитель греков, героическим характером своим может воспламенить воображение художника. Я хотел бы видеть его в ту минуту, как он прибивает щит свой к цареградским воротам, в глазах героических вельмож и храбрых его товарищей... В эту минуту Олег мог спросить: «Кто более и славнее меня в свете?»». Именно этот сюжет воспроизводился у художников и поэтов, в частности, у К.Ф.Рылеева в его думе «Олег Вещий», в которой Олег ...в трепет гордой Византии
и т.д.................


Перейти к полному тексту работы


Скачать работу с онлайн повышением уникальности до 90% по antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru


Смотреть полный текст работы бесплатно


Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.