На бирже курсовых и дипломных проектов можно найти образцы готовых работ или получить помощь в написании уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ, диссертаций, рефератов. Так же вы мажете самостоятельно повысить уникальность своей работы для прохождения проверки на плагиат всего за несколько минут.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Повышение уникальности

Предлагаем нашим посетителям воспользоваться бесплатным программным обеспечением «StudentHelp», которое позволит вам всего за несколько минут, выполнить повышение уникальности любого файла в формате MS Word. После такого повышения уникальности, ваша работа легко пройдете проверку в системах антиплагиат вуз, antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru. Программа «StudentHelp» работает по уникальной технологии и при повышении уникальности не вставляет в текст скрытых символов, и даже если препод скопирует текст в блокнот – не увидит ни каких отличий от текста в Word файле.

Результат поиска


Наименование:


курсовая работа Условия становления толерантности

Информация:

Тип работы: курсовая работа. Добавлен: 15.10.2012. Сдан: 2012. Страниц: 20. Уникальность по antiplagiat.ru: < 30%

Описание (план):


 
Введение
 
Сложные социально-политические условия  современной российской действительности, в том числе образовательной  среды с ее внутренним и внешним  пространством, актуализировали проблему воспитания толерантности, все более  остро требующую практического  решения, а потому и его научного обоснования. Воспитание толерантности - общее дело многих государственных  и общественных институтов. Конец XX - начало XXI века обусловлено вспышкой насилия, причём ярко выражено на уровне подростков- школьников. Негативное влияние западных видеофильмов, видеоигр, различных средств массовой информации вызывают агрессия в подрастающих. Но для любой проблемы существуют пути решения, важно её понять и правильно сформулировать. Толерантность накапливает своё значение в повседневной жизни всё больше и больше, так как именно толерантность является одним из ключиков от двери проблемы насилия.
 
Понятие толерантности
Проблема толерантности в научных  исследованиях имеет междисциплинарный  характер. В частности, она может  быть предметом изучения этнопсихологии, социологии, истории, философии. Смысл  толерантности в социологическом  энциклопедическом словаре раскрывается как:
• терпимость к чужому образу жизни, поведению, обычаям, чувствам, идеям, мнениям, верованиям;
• выносливость по отношению к  неблагоприятным эмоциональным  факторам.
 
В наши дни нередко можно наблюдать  за некорректными, нетерпимыми отношениями  между сверстниками, взрослыми, родителями и детьми. Они проявляют грубость, агрессию, высмеивают человека не похожего на него по моральным ценностям, внешнему виду, поведению, увлечениям и т.д. Тема толерантности не является открытием  современности. Толерантность результат  накопления человечеством опыта  совместного существования на Земле  множества народов, стран, культур, цивилизаций. На протяжении Нового времени  идея толерантности медленно, но неуклонно  проникала в сознание народов, становясь  важным элементом их культы. Нетерпимость присутствовала в истории человечества всегда. Она является причиной большинства  войн, религиозных преследований  и идеологических противостояний.
 
 
 
Формирование культуры толерантности  приобретает особую актуальность в  свете происходящей ныне глобали зации. Под ее воздействием мир становится все более целост ным.
 
Различные культуры, религии, цивилизации  взаимодей ствовали и прежде. При этом нередко возникали и острая вражда, и нетерпимость. Однако их основные очаги были разделены территориально, будучи как бы отгороженными друг от друга. Ныне глобальные коммуникационные, финан совые, миграционные потоки пробили огромные бреши в существовавших барьерах, спрессовывая разные культуры и образы жизни в едином пространстве мирового социума. Складывается плотная, всепроникающая сеть общественных взаимоотношений. Нетерпимость в этих условиях генерирует высокие напряжения, способные блокировать жизнедеятель ность общественных систем как на национальном, так и на мировом уровнях.
 
Вместе с тем глобализация наглядно демонстрирует не исчерпаемое многообразие социокультурных традиций и форм общественного устройства, норм взаимоотношений и ценностных ориентации, присущих разным сообществам. С
 
каждым десятилетием это многообразие не только не уменьшается, но растет, иногда в геометрической прогрессии, бро сая вызов самой способности человеческого рода регулиро вать возникающие на этой почве противоречия, не допус кать их перерастания в острые конфликты и столкновения.
 
 
Собственно вопрос о толерантности  – это, прежде всего вопрос о том, как при глубоких различиях в  положении, интересах, воззрениях люди могут наладить совместную жизнь. Толерантность  служит своего рода мостом, соединяю щим частное и общее, различия и единство.
 
Публичная активность граждан, их солидарные действия, кооперация усилий во имя  общего блага, содержательный диалог между  ними немыслимы без взаимной социальной ответственности, которая требует  высокой степени терпи мости. Эта ответственность проявляется в признании и ува жении прав других людей и культур. Как говорится в Декла рации принципов толерантности, утвержденных Генераль ной конференцией ЮНЕСКО 16 ноября 1995 г ., толерант ность означает уважение, принятие и понимание богатого многообразия культур нашего мира, наших форм самовы ражения и способов проявления человеческой индивидуаль ности 1 .
 
Глобализация и ее внутренняя пружина - новые техно логии придают проблеме толерантности новое качество и остроту. Культура толерантности встречается с «вызовом плюрализма». Современное развитие преумножает и углубляет дифференциацию частных интересов. Найти их общий знаменатель становится все труднее.
 
Уолцер предложил типологию установок (мотивов) толерантности. Их, по его мнению, пять: отстраненность, обычно вызываемая изнеможением противостояния, безразличие, моральный стоицизм, любопытством, наконец, «восторжен ное одобрение» многообразия как «условия расцвета человечества» и реализации свободы выбора для всех индиви дов 1 . Все перечисленные мотивы обусловливают толерант ное поведение по отношению к «различиям», но далеко не все обусловливают ту разновидность толерантности, кото рая зарождается в наше время и строится на признании «раз личностей». Только «некоторая комбинация любопытства и восторженности» создает такой тип толерантности, смысл которой состоит «не в том, чтобы устранить «нас» и «их»,., а в том, чтобы «обеспечить их долговременное мирное сосу ществование и взаимодействие», стимулирующее «самосо зидание и самопонимание» всех участвующих в этом про цессе.
 
Очевидно, что автономный выбор  политической пози ции каждым гражданином может быть осуществлен только в том случае, если в его приватном пространстве будет зона самостоятельного осмысления политических реалий, обеспечивающего свободу для индивида «во всех случаях публично пользоваться собственным разумом» 1 . Включение в политическую сферу в таких объемах активных граждан с их собственными суждениями размывает устои идеологичес кой нетерпимости и расширяет толерантность по отноше нию к позициям и взглядам других участников обществен ной рефлексии и практики совместных действий. Усиливается тенденция к деидеологизации публичной сферы, к по явлению в ней очагов творческой неупорядоченности, поиска нестандартных решений, исключительно важных для на хождения эффективных ответов на «вызов плюрализма».
 
Конечно, у этого в целом позитивного  процесса есть и негативный побочный продукт. Быстрота перемен, реляти визация общественных отношений и структур порождают у многих растерянность и потерю ориентиров политическо го поведения. Особенно это касается тех стран и регионов, где происходят глубокие внутренние трансформации, уси ливающие социально-политическую нестабильность и неуве ренность в будущем.
 
Это значит, что современная культура толерантности формируется в  остром противоборстве. А это, в свою оче редь, требует осознания смысла и значимости происходящих изменений для выхода человечества на более высокий уро вень культуры общественных отношений.
 
В сложившихся условиях отчетливо  вырисовываются кон туры двух различных  и в чем-то контрастных интерпретаций («моделей») развития культуры толерантности. Первая - либертарная (радикально-либеральная)- абсолютизирует лич ные начала в свободном пользовании собственным разумом. Смысл такого подхода в том, чтобы освободиться от всякого общественного вмешательства. Иными словами, «приватное пространство» для выработки собственных позиций как бы отгораживается от общественного дискурса. Это ведет либо к абсентеизму, либо к некомпетентным решениям, играющим на руку групповым эгоистическим интересам. В обоих случа ях результат подобного подхода, по сути, элиминирует исход ный пункт - абсолютную свободу личности.
 
 
 
Другая модель – делиберативная (от « deliberation » - рефлексия) - ориентирована на включение гражданина в обще ственную рефлексию на открытой арене сопоставления взгля дов, позиций, программ, совместного поиска согласия и ста бильности. Приватное пространство собственного разума гражданина не изолируется от социума, а включается в него, привнося туда свой интерес и свое видение проблем. Только тогда становится возможным действительно свободный, компетентный выбор.
 
Делиберативный подход культивирует толерантность на четырех уровнях. Во-первых, в отношениях личности и граж данского общества. Толерантность обеспечивает свободу мне ния индивида по отношению к разделяемому им групповому интересу, выражаемому ассоциацией. Во-вторых, на уровне самих ассоциаций. Толерантность нейтрализует центробеж ные силы частных и корпоративных интересов, обеспечивая эластичную целостность системы гражданского общества. В-третьих, в отношениях гражданского общества и его органи заций с государством. В данном случае толерантность высту пает как условие конструктивного взаимодействия власти и общества. В-четвертых, в отношениях национальных общно стей и государств с мировым сообществом. На этом уровне толерантность служит средством формирования и защиты де мократических норм международного права.
 
Другое направление поиска обозначено в статье американского социолога  Джеффри Александера. Автор пишет о необходимости идеологической утопии, способной объеди нить современное общество при всем его многообразии. Основной порок революционных утопий прошлого, по его мнению, состоял в том, что они стремились «тотализиро вать» (« totalize ») общество, изменив его до основания. Их фундаментализм представляет собой «упрощенную форму мышления», встречающую непреодолимое сопротивление живой и многообразной реальности. Поэтому революцион ные утопии приводят к хаосу и авторитаризму и сводят на нет ими же вдохновленные возможности. В результате воз никает «дедифференциация, опасная попытка заменить «бес порядочность и кутерьму реальных обществ единым всеох ватывающим радикальным сообществом»
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
*******
 
Согласно данным социологических  исследований, сегодня в массовом сознании населения в Росии сохраняется довольно высокий уровень восточнославянской обособленности, национального изоляционизма и ксенофобии. В качестве «своих» воспринимаются лишь те народы, с которыми имеется исторический опыт совместного проживания, что характеризует украинское общество как ориентированное на архаично-традиционалистские ценности. Одним из важнейших условий перехода от обществ закрытого типа (традиционно-общинных, тоталитарных) к открытому демократическому обществу является отказ от изоляционистских принципов функционирования социальной системы (территориальных, социальных, ментальных) и следование принципам доступности и сотрудничества [1].
 
Преобладающие в массовом сознании установки на сближение  с представителями других национальных культур являются психологической  предпосылкой формирования открытой общественной системы демократического образца. И наоборот, психологическое восприятие представителей других этнических групп  и национальностей как совершенно «чужих» и их «отторжение» от «своего» социального мира, доходящее до развития ксенофобических установок, создают серьезные предпосылки «возвратного» развития общественной системы, ведущего к ренессансу традиционно-общинных или тоталитарных принципов общественной консолидации.
 
*******
 
Украинцы. Отношение к украинцам, измеряемое шкалой социальной дистанции, в значительной мере выступает показателем украинской идентичности: чем ниже значение индекса социальной дистанцированности, тем о более высокой степени украинской этнической идентичности он свидетельствует. Валидность подобной интерпретации подтверждается достаточно высокой корреляцией этого показателя с показателем гражданской идентичности, измеряемым по ответу на прямой вопрос: «Кем Вы себя в первую очередь считаете?» Наиболее низкое значение индекса дистанцированности (1,6 балла) по отношению к украинцам у лиц, отметивших, что в первую очередь считают себя «представителем своего этноса, нации».
 
Русские. Естественно, что наибольший интерес, с точки зрения сохранения и поддержания гражданского мира в Украине, представляют взаимоотношения между украинцами (представителями титульной нации) и русскими, которые по своей численности, исторической, политической и экономической роли в общественной жизни Украины занимают одну из ведущих позиций, значимость которой особо возрастает в связи с перспективой решения проблем российско-украинских отношений.
 
Американцы. Особый интерес к американцам в контексте исследования межнациональных установок обусловлен ключевой ролью США в современной мировой политике. Влияние США на Украину создает основания для формирования в массовом сознании как позитивного отношения (высокий уровень жизни, международная экономическая помощь, развитые технологии и т.п.), так и негативных установок, обусловленных прежде всего участием США в международных вооруженных конфликтах (Сербия, Афганистан, Ирак и др.).
 
Евреи. Отношение к евреям всегда представляет особый интерес при анализе проблем национальной толерантности и ксенофобии. Во-первых, потому что проблема антисемитизма в силу исторических обстоятельств занимает особое, едва ли не ведущее место в мировой проблематике межнациональных отношений. Во-вторых, проблема антисемитизма имеет исторические основания и в Украине. И не только исторические. Достаточно актуальной в Украине, как показывают наши исследования, она является и в настоящее время.
 
 
Как и следовало ожидать, у этнических украинцев выше уровень  национальной идентичности по сравнению  с русскими и другими национальностями. Однако следует заметить, что у  всех представителей разных национальностей, населяющих Украину, величина этого  показателя не выходит за пределы  поля национальной идентичности. Это  свидетельствует о достаточно высоком  уровне ассимиляции и консолидации на основе украинской идентичности как  предпосылки формирования гражданской  нации, когда под нацией понимается не столько этническая общность, сколько  гражданская принадлежность.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
ПРОТИВОДЕЙСТВИЕ РАСПРОСТРАНЕНИЮ НАЦИОНАЛЬНОЙ РОЗНИ
 
Предметом раздела являются возможные  способы противодействия такому общепризнанно опасному явлению, как  национал-радикализм. Национал-радикалами мы считаем те группы (как бы они формально или неформально ни конституировались), которые практикуют насилие на почве ненависти по этническому или религиозному признаку, пропагандируют такое насилие или активно и систематически возбуждают ненависть по тем же признакам.
Движение  национал-радикалов в России переживало за последние 18 лет подъемы и спады, но в целом развивается довольно успешно. А вот противодействие ему все эти годы остается явно недостаточным.

Стратегии Запада

Для людей, придерживающихся либерально-демократических  ценностей, естественно апеллировать к опыту Запада. Но прежде, чем  кратко охарактеризовать этот опыт, следует  сделать весьма важную оговорку. Стремясь использовать западный опыт, необходимо учитывать разницу исторических обстоятельств, в которых опыт формировался и в которых он будет применяться. Современные стратегии противодействия  национал-радикализму на Западе сложились в эпоху после II Мировой войны, когда страны Запада давно завершили процесс модернизации. В них давно сложились национальные государства, институты демократии в большинстве этих стран тоже были хорошо или хотя бы неплохо отлажены (Германия и Италия имели здесь свою специфику, как негативную, так и позитивную). В современной России ничего этого пока нет: институты демократии приходят в упадок, не успев толком сложиться; Россия, как национальное государство на руинах империи, еще только возникает в сознании своих граждан; даже модернизация завершена не вполне. И опыт нацизма был нами, по понятным причинам, осмыслен гораздо хуже, чем западным обществом. В чем-то мы соответствуем западным странам первой трети XX века, а кое в чем – и века XIX. Но опыт – это не только опыт собственной страны, поэтому российское общество сейчас, например, осуждает агрессивный национализм, а в 1920-е годы прошлого века он был вполне или в значительной степени приемлем практически во всей Западной Европе.
Западные  государства в 1950-е годы и позже  исходили из того, что прямой угрозы захвата власти национал-радикалами более не существует, а если они начнут набирать силу, государство не усомнится в силовом подавлении и будет иметь для этого вполне достаточно ресурсов. До недавних пор силу приходилось применять против национал-сепаратистов (Ольстер, Страна Басков и т.д.), против локальных беспорядков (расовые бунты в США), против небольших групп "городской герильи" или против погромных акций, и со всем этим государства справлялись не идеально, но приемлемо. Внимание государств и обществ Запада направлено на улучшение ситуации для угрожаемых этнических и религиозных групп, на внедрение и упрочение идей толерантности, уважения многообразия и т.п., что, в частности, должно приводить к сокращению базы для национал-радикальных групп и движений.
Очень важно, что государство не выступало  в роли главного инициатора и двигателя  реформ, эту роль брали на себя общественные группы, постепенно завоевывающие достаточный  авторитет в обществе, чтобы "переманить" на свою сторону и государство, всегда консервативно настроенное. Образцом можно считать процесс преодоления расового неравноправия в США: всего за десятилетие-полтора инициативные группы сумели переубедить значительную и наиболее влиятельную часть общества, государство приложило серьезные усилия для преодоления сопротивления противников равноправия (а иногда и вооруженную силу – против радикалов с обеих сторон), государство и подавляющее большинство общества признали, что им предстоят длительные и серьезные усилия для реальной интеграции расовых меньшинств.
Успехи  такой политики очевидны. Скажем, в  США с тех пор были только одни серьезные расовые беспорядки (в  Лос-Анжелесе). Большинство граждан искренне считают, что "расист" – это оскорбление. Политические движения белых и черных расистов явно исчерпали потенциал роста, находятся скорее в кризисе. Формальное неравноправие забыто, а количество случаев дискриминации резко сократилось. Интеграция сделала вполне заметные успехи, хотя, конечно, далеко не такие, как мечтали борцы за гражданские права в 1960-е годы.
Правда, пример США не вполне показателен  для России. США в сравнении  с европейскими странами (включая  даже Англию и не говоря уж о России) – страна с гораздо более прочными традициями демократии и саморегулирования  общества. Но и в западноевропейских странах можно найти примеры  успешных гражданских кампаний, например, - за активную интеграцию инокультурных иммигрантов.
Общественные  движения стран Запада, действующие  в сфере этнической проблематики (проблематика религиозная там уже  давно не столь актуальна), основывалось в идейном и моральном плане  на двух вещах – на готовности не допустить повторения ужасов II Мировой (в первую очередь речь шла о  Холокосте) и на стремлении максимально  широко воплотить "право наций  на самоопределение", провозглашенное  на излете предыдущей великой войны, но тогда так толком и не реализовавшееся.
О "праве  наций" следует сказать немного  подробнее. Само по себе оно – побочное следствие принципа национального  государства и, тем самым, естественный продукт XIX века. В XX веке оно использовалось как повод к войне (Судеты), становилось  основой этнических чисток (Восточная  Европа после 1945 года), но послужило  и обоснованием деколонизации. И  хотя в самой Европе понятие "нация" вовсе не везде носит этнический характер (англо-французская традиция, основанная на формировании нации в  рамках сложившегося государства, понимает нацию как совокупность граждан; германская традиция, основанная на формировании нации в ходе борьбы за создание государства, понимает нацию как  двойственную этнически-гражданскую  общность), по отношению к не-европейцам этническое понимание "нации" стало доминирующим, что было, надо полагать, связано с трудностями применения понятия "нация" во внеевропейском контексте (в Африке, на арабском Востоке, в Индии). "Право на самоопределение" в его этническом аспекте стало опорой для разрабатывавшейся с начала века концепции прав этнических меньшинств.
Идея  защиты меньшинств и память о жертвах II Мировой войны стали практически  общим местом культуры и образования  Запада. Чтобы стать национал-радикалом, требовался своего рода подвиг нонконформизма, на который могли пойти относительно немногие. В 1970-е годы была достигнута нижняя точка в деятельности национал-радикалов в западных странах.
Продолжая избранную линию самовоспитания в духе толерантности, западные общества отказались от идеи ассимиляции меньшинств. Было признано, что ассимиляция не достигает своей цели в современном  западном обществе, испытывающем значительный наплыв иммигрантов из бывших колоний.  И не только: напротив, политика ассимиляции  ведет к нарастанию напряженности. Не оправдала себя и германская практика гастарбайтерства, т.е. предоставления трудовым иммигрантам только временного статуса, отказ от их интеграции. На смену прежним практикам пришел мультикультурализм – признание за каждой этнической (и не только) группой собственной культурной, а то и национальной (даже и в политическом смысле слова) идентичности, требование к обществу равно соответствовать интересам всех таких групп. Мультикультурализм предполагает "политкорректность", уважение к "другому" переходит в культ многообразия. Практика мультикультурализма существенно способствовала повышению морального комфорта для этнических меньшинств, наверняка предотвратила многие конфликтные ситуации.
Но мультикультурализм одновременно способствовал распространению изначально присущих "праву наций на самоопределение" пороков. Первый – подмена индивидуальных прав человека, на которых базируется современная демократия, правами групповыми, которые требовали уже и нарушения индивидуальных прав (например, в практике позитивной дискриминации). Второй – признание этнической группы реальной, природной (вариант – созданной Богом) сущностью, выступающей как единый субъект общественной жизни. Основное течение европейского национализма XIX века, ориентированное на государство, имело дело с действительно реальными объектами – странами, защищало интересы (права) страны, пусть даже и в ущерб правам отдельного человека. Выросший из классического национализма мультикультурализм защищает, в ущерб правам человека, интересы самопровозглашенных групп (этническая основа которых должна интересовать этнологов, но не всех остальных граждан), возглавляемых, а порой и создаваемых соответствующими активистами – "этническими антрепренерами".
Помимо  прочих своих недостатков, теория и  практика мультикультурализма отнюдь не способствовали противодействию национал-радикальным тенденциям. Расцветает агрессивный национализм различных меньшинств, чьи лидеры культивируют идеи особых прав своей группы. Идея квотирования для меньшинств в порядке позитивной дискриминации подтверждает старую этно-националистическую теорию национально-пропорционального представительства. Национал-радикалы (и даже не только радикалы) охотно принимают идею культурной особости каждой этнической группы – и во имя этого призывают к сегрегации и запрету иммиграции. Культ культурного плюрализма в образовании подразумевает плюрализм идеологический – и табу на национал-радикальные идеи постепенно разрушается. А результатом всего этого является активный рост национал-радикальных течений, что можно было наблюдать на протяжении всех    1990-х. А бывшие национал-радикалы, избравшие путь самоограничения ради электоральных успехов, этих успехов в 1990-е добились во многих странах.
Можно констатировать, что задача маргинализации национал-радикалов выполняется все хуже и хуже. А в последние годы Европа видит бурный рост новой генерации национал-радикалов – местных исламистов. Противостояние с которыми, безусловно, еще больше будет способствовать мобилизации национал-радикалов традиционных.
Если  смотреть на смену парадигм этно-политики в западном мире с точки зрения противодействия национал-радикализму, мы можем предложить следующее описание. В 1950-1970-е годы национал-радикализм почти любого толка (сепаратизм был и остается отдельной темой) рассматривался преимущественно через призму антифашизма, то есть отвергался и преследовался как крайне опасный политический феномен, с которым Запад, и особенно Европа, готов был бороться всерьез ради недопущения новых 1930-х годов. В 1980-1990-е годы национал-радикализм начинает постепенно рассматриваться в свете сложных межэтнических отношений, которые надо как-то регулировать. А где регулирование, там и переговоры, а где переговоры, там и легитимизация противостоящей стороны. И мы видим по опыту, что второй подход оказался менее успешен, чем первый.
Означает  ли это, как нередко пишут, что  Европе и Западу в целом грозит крах? Почти наверняка – нет: западные страны не раз находили выход из сложных ситуаций, Бог даст –  найдут и в этот раз. Нам же следует  хотя бы не повторять их ошибок и  использовать немалый позитивный опыт.
Переносить  те или иные культурные практики (например, в сфере образования) всегда сложно – из-за отмеченного в самом  начале стадиального разрыва. Но это  не значит, что целый ряд практик  не может быть позаимствован и, в  случае успешного применения, распространен. Например, идея представлять "лица в  телеящике" разными этническими типами всеми оценивается как удачная и уже опробована в России – стоит применить шире. Но не переходить на прямое этническое квотирование, чтобы не создавать прецедентов применения групповых прав в ущерб индивидуальным.
А есть инструменты, переносимые на российскую почву  с наименьшим риском, - правовые. И  именно в сфере правового регулирования  и проблем этнической (и иной) дискриминации, и проблем противодействия  национал-радикализму западные страны имеют уже достаточно удачный опыт (при том, сколь коротка история этих областей права). И существуют уже инструменты трансляции этого опыта вовне – международные договора и практика Европейского суда по правам человека.
Очень важно, что правовые инструменты не ориентированы  на порочную идею групповых прав. Для  нас важно также, что правовой метод регулирования той или  иной проблемы ограничивает, в принципе, произвол со стороны представителей государства, возможность применения инструментов не по адресу. Право, наконец, - инструмент сильного государства, не нуждающегося для решения проблем  в переговорах с какими-то группировками, в отличие, скажем, от ситуации общенациональной или локальной гражданской войны, когда легитимность обеих сторон подорвана, а государство просто не может применить правовые процедуры.

Право Запада в  противодействии национал-радикалам

Объект  противодействия можно с некоторой  долей условности разделить на три  части – насильственные действия (включая его непосредственную организацию), пропаганда национал-радикальных взглядов, организационная деятельность, направленная на то и/или другое.
С насильственными  действиями теоретически все понятно. Это в первую очередь – вопрос эффективности полиции и качества судебной системы. Но и здесь есть проблема, не нашедшая пока эффективного и общепринятого решения –  проблема борьбы с беспорядками. Процессуальная норма и в этой ситуации требует  задержания подозреваемых в правонарушении и фиксации доказательств. Но полиция  должна, прежде всего, пресечь правонарушение, т.е. беспорядки, а эта задача входит в противоречие с предыдущей.
На практике это выливается в привычное, но от этого не более понятное попустительство  по отношению к участникам беспорядков. Человек, избивший другого человека или поджегший автомобиль, обязательно  будет наказан, если он сделал это  в одиночку или в небольшой  группе, и с высокой вероятностью избежит наказания, если он проделал то же самое в рамках массовых волнений. Такова повсеместная практика. Отчасти  она объясняется сложностями  расследования преступлений, совершенных  во время беспорядков, но уж точно  на эту причину нельзя списать  удивительную диспропорцию наказаний.
Возможно, дело в том, что современные демократии когда-то родились из массовых беспорядков, в том, что некоторые солидные общественные и политические деятели  когда-то сами в таких беспорядках  участвовали. Но уже наступил XXI век, эпоха установления демократии непременно путем насильственной революции  давно миновала (достаточно посмотреть на обстоятельства падения коммунистической власти в Восточной Европе и в  СССР). А главное – в демократическом обществе нет никакого оправдания применению насилия (пусть даже в виде хулиганства) в политической деятельности, даже если это насилие вызвано праведным гневом (как в случае с вышеупомянутыми беспорядками в Лос-Анджелесе).
Никто, вроде  бы, и не пытается оправдывать насилие. Но его подлинная делегитимация произойдет только тогда, когда милосердие к преступникам в этом случае будет не выше, чем в других случаях насильственных преступлений. Случаи насилия должны быть наказываемы всегда. И нельзя рассматривать как наказание собственно насильственный разгон толпы правонарушителей. Во-первых, это не соответствует нормам права, во-вторых, низводит отношения государства и насильственно действующих групп до уровня частной потасовки. Кстати, полиция в такой ситуации предпочитает действовать более жестоко: она знает, что другого наказания, помимо избиения, не будет.
Но повторим, в принципе, деятельность, включающая насилие или прямо на него направленная, считается уголовным преступлением  повсеместно. Иное дело – ксенофобная пропаганда и связанная с ней организационная деятельность. Здесь уже никакой единой традиции на Западе не существует.1 (Сейчас в рамках Европейского союза обсуждается возможность гармонизации уголовного законодательства, но это обсуждение еще далеко до завершения.)
США, в  отличие от Европы, не желают ни в  чем ограничить свободу высказываний и ассоциаций: по мнению американцев, их общество способно морально противостоять  влиянию любой, самой неприемлемой пропаганды. Первая Поправка к Конституции безусловно запрещает государству ограничивать свободу слова. Европейские общества не настолько верят в свои силы и предпочитают многое передоверять государству, в том числе – и противодействие национал-радикальной пропаганде. И надо сказать, что позиции обеих сторон подтверждены их историческим опытом.
Россия  в этом смысле – безусловно европейская страна. И она это подтвердила формально, признав ратифицированные еще СССР Международную Конвенцию о ликвидации всех форм расовой дискриминации и европейскую Конвенцию о защите прав человека и основных свобод. Эти базовые документы рассматривают два вида недопустимой ненасильственной деятельности – направленную против признанных в обществе ценностей и расистскую.
Статья 10 Конвенции о защите прав человека и основных свобод, утверждающая в  пункте первом свободу слова, содержит и пункт второй:
«Осуществление этих свобод, налагающее обязанности и ответственность, может быть сопряжено с определенными  формальностями, условиями, ограничениями  или санкциями, которые предусмотрены  законом и необходимы в демократическом  обществе в интересах национальной безопасности, территориальной целостности  или общественного порядка, в  целях предотвращения беспорядков  или преступлений, для охраны здоровья и нравственности, защиты репутации  или прав других лиц…»
Аналогичные оговорки есть и в статьях о  свободе совести и о свободе  собраний и объединений. Важна также  статья 17 Конвенции:
«Ничто в настоящей Конвенции  не может толковаться как означающее, что какое-либо государство, какая-либо группа лиц или какое-либо лицо имеет  право заниматься какой бы то ни было деятельностью или совершать  какие бы то ни было действия, направленные на упразднение прав и свобод, признанных в настоящей Конвенции, или на их ограничение в большей мере, чем это предусматривается в Конвенции».
Эта статья не только ограничивает государство, но и отказывает частным лицам и  ассоциациям в праве действовать с целью «упразднения прав и свобод», что прямо относится к крайним политическим группировкам.
А в Международной конвенции о  ликвидации всех форм расовой дискриминации сформулированы следующие обязательства:
«Статья 2. п. 1“b”.
Каждое государство-участник обязуется  не поощрять, не защищать и не поддерживать расовую дискриминацию, осуществляемую какими бы то ни было лицами или организациями.
Статья 4.
Государства-участники осуждают всякую пропаганду и все организации, основанные на идеях или теориях превосходства  одной расы или группы лиц определенного  цвета кожи или этнического происхождения, или пытающиеся оправдать, или поощрять расовую ненависть и дискриминацию в какой бы то ни было форме, и обязуются принять немедленные и позитивные меры, направленные на искоренение всякого подстрекательства к такой дискриминации или актов дискриминации, и с этой целью они в соответствии с принципами, содержащимися во Всеобщей декларации прав человека, и правами, ясно изложенными в статье 5 настоящей Конвенции, среди прочего:
а) объявляют караемым по закону преступлением  всякое распространение идей, основанных на расовом превосходстве или  ненависти, всякое подстрекательство  к расовой дискриминации, а также  все акты насилия или подстрекательства  к таким актам, направленным против любой расы или группы лиц другого  цвета кожи или этнического происхождения, а также предоставление любой  помощи для проведения расистской деятельности, включая ее финансирование;
b) объявляют противозаконным и запрещают организации, а также организованную и всякую другую пропагандистскую деятельность, которые поощряют расовую дискриминацию и подстрекают к ней, и признают участие в таких организациях или в такой деятельности преступлением, караемым законом».
Здесь надо отметить три момента. Первый – термин «расизм» понимается в Конвенции  применительно к любым этнически  определяемым общностям.
Второй  – акцентирование внимания не только на пропаганде расовой ненависти, но и на поощрении дискриминации. В  Европе тема дискриминации гораздо  заметнее темы расистской пропаганды (при всей очевидной взаимосвязанности  этих явлений), поскольку практической дискриминации, практикуемой властями или корпорациями, всегда в некотором  смысле «больше», чем пропаганды национал-радикальных группировок. Тем более это верно в России, но у нас в общественном дискурсе пропаганда пока явно заслоняет дискриминацию.
Третий  важный момент – государства берут  на себя в соответствии с Конвенцией не столь уж определенные обязательства. Например, в государстве должен быть закон, карающий любое содействие расистской пропаганде, но Конвенция не предписывает, как именно оно должно наказываться. И выбор конкретных мер оказывается весьма широк – от мелкого штрафа до тюремного заключения. Из Конвенции не вытекает также, что любое правонарушение такого рода должно рассматриваться непременно как уголовное преступление, может - и как административное правонарушение (так это и есть в российском законодательстве). Впрочем, отнюдь не во всех странах, ратифицировавших эту Конвенцию, воплощены в законы все процитированные обязательства.
Вообще, вариаций на тему законодательства, так  или иначе направленного против неприемлемых политических крайностей, столько же, сколько и государств. Но стоит выделить самые интересные для нас направления этой «отрасли»  европейского законотворчества.
В ряде стран  действуют специальные законы, принятые именно как чрезвычайные меры по недопущению  реставрации фашизма или нацизма  в тех формах, которые были явлены в этих странах. Конечно, это –  избирательное законодательство, но формально оно не противоречит Европейской  Конвенции, так как неофашисты и  неонацисты занимаются деятельностью (в том числе и пропагандой), нарушающей установленные ограничения  свободы слова.
Так, в  Австрии до сих пор действует  и модифицируется по мере общественной  потребности принятый еще в 1945 году закон о запрете НСДАП. Этот закон  запрещает не только деятельность организации  с таким названием, но также и  пропаганду ее идей, оправдание преступлений нацизма или попытки организационной  нацистской деятельности. Сформулировано это весьма широко – от 10 до 20 лет  грозит тому, кто попытается «создать объединение, целью которого является посредством деятельности в духе национал-социализма… подрывать общественный порядок». Тюрьма на вполне серьезные сроки грозит также за любое содействие такому объединению, включая пропаганду. За ненасильственные действия «в духе национал-социализма» полагается от года до трех лет тюрьмы, в том числе – за оправдание действий нацистов.
Аналогично, в Италии суровые (до 20 и более  лет лишения свободы) наказания  ждали с 1947 года тех, кто пытается восстановить фашистскую партию или  монархию (именно так!). Организации  должны распускаться, а пропаганда фашизма может повлечь приговор до трех лет лишения свободы.
Важно понимать при этом, что под фашизмом в  Италии понимается не то, что у нас. Там это слово – не предмет  политологических или иных дискуссий, а обозначение конкретного политического  течения – муссолиниевского (закон 1947 года сменился в 1952 г. на другой, но суть осталась примерно той же). Отсылки «постфашистских» европейских государств к своему всем понятному прошлому делали и делают такие законы легко применимыми. В самой Италии антифашистское законодательство не применялось в 1950-1960-е годы, но с обострением политического кризиса в начале 1970-х оно начало применяться, и вполне успешно.
В Португалии, освободившейся от диктатуры Салазара только в 1970-е, тоже был принят антифашистский закон. Видимо, его авторы учитывали критику самой идеи узконаправленных законов, да и режим Салазара не все исследователи квалифицируют как фашистский. Поэтому в португальском законе 1978 года написано:
«…фашистскими считаются организации, которые в своих уставах, манифестах, сообщениях и заявлениях руководящих и ответственных деятелей, а также в своей деятельности открыто придерживаются, защищают, стремятся распространять и действительно распространяют принципы, учения, установки и методы, присущие известным истории фашистским режимам, а именно: ведут пропаганду войны, насилия как формы политической борьбы, колониализма, расизма, корпоративизма и превозносят видных фашистских деятелей».
Так определяемые организации запрещаются Верховным  Судом, а люди, занимавшие в них  руководящие посты, должны быть осуждены на сроки от 2 до 8 лет.
В Германии пошли по пути более широкого обобщения. Согласно Конституции ФРГ, Федеральный  конституционный суд может объявить организацию антиконституционной  за действия против демократии. Это  означает не только ее запрет, но и запрет любых идеологически сходных  организаций, причем попытки осуществлять запрещенную деятельность являются уголовным преступлением. Самих  решений об антиконституционности было всего два – по неонацистам в 1952 году и по коммунистам в 1956 году, но запретов конкретных организаций на основе этих решений было гораздо больше.
Пропаганда  в пользу запрещенных организаций, а по сути – их идеологии, наказывается штрафом или лишением свободы  до трех лет. Точнее – преступны  «только такие публикации, содержание которых направлено против свободного демократического строя или идеи взаимопонимания народов». И то же относится к распространению  их символики.
В германских законах есть также «техническая», но важная (и, увы, отсутствующая в  российском законодательстве) оговорка – не наказываются материалы или  действия, которые «служат цели просвещения  граждан, искусству или науке, исследованиям  или преподаванию, ознакомлению с  событиями прошлого или с историей или предпринимаются в аналогичных  целях».
Вообще, германские законы концентрируются  не на запрете того или иного вида пропаганды, а на защите именно демократического строя и безопасности (даже –  чувства безопасности) тех или  иных групп. Не случайно, что на основе упомянутых решений конституционного суда ни в какой момент не были запрещены  все крайне правые и крайне левые организации.
Еще в  германских законах, в отличие от австрийских, бельгийских, шведских и  т.д., нет расистского мотива преступления как отягчающего обстоятельства. Но на практике это отягчающее обстоятельство все равно возникает – через более общее понятие "низменного мотива". Общество, осознающее расистский мотив как низменный, находит способ отразить это в правоприменении.
Что касается hate speech, то есть пропаганды ненависти по отношению к этническим группам (реже – религиозным, еще реже – иным), то он является уголовно наказуемым деянием почти во всех странах Европы. Общей чертой этих законов является отсутствие детального прояснения вопроса о том, насколько резким и оскорбительным должно быть высказывание, чтобы стать уголовно наказуемым (очевидно все-таки, что не всякое этнически окрашенное оскорбление должно рассматриваться как уголовное преступление). Следователи и судьи руководствуются относительно стабильными и общепринятыми представлениями о недопустимом в их обществах.
По-разному  решается проблема необходимости доказывания  умысла в таких преступлениях (проблема, хорошо известная в России: ст.282 УК РФ, в отличие от предшествовавшей ей ст.74 старого УК. об умысле не упоминает, но он настойчиво возвращается в Комментариях к УК). Например, в Канаде доказательство умысла требуется, а в Германии, Великобритании или Нидерландах не требуется вовсе. Верховный Суд Нидерландов принял каноническое в этом смысле решение: «Является ли оскорбительным для группы лиц высказывание в их адрес относительно их расы и (или) религии определяется природой самого высказывания, а не намерением того, кто его публикует».
Применение  таких статей весьма неравномерно и  эта неравномерность мало коррелирует с реальным размахом hate speech. В частности, почти нет таких дел в Ольстере или в Израиле.
Отдельно  стоит отметить опыт Франции, где  соответствующее законодательство появилось только в 1970-е годы. Публичные  расистские выступления и оскорбления  наказываются большими штрафами или  заключением от полугода и выше, лишение свободы применяется  лишь при рецидиве преступления. К  ответственности могут быть привлечены также и соучастники – издатель, редактор и т.д. Важная особенность  французского законодательства – возможность  лишения пассивного избирательного права в качестве дополнительной меры наказания.
В 1987 г. и 1990 г. уголовными преступлениями стали оправдание преступлений против человечности и отрицание таковых (конечно, применительно к юридически признанным преступлениям). Причем здесь возможно сразу лишение свободы от пяти лет и от года соответственно. Французское право знает понятие запрещенной иностранной публикации, и распространение, например, «Протоколов сионских мудрецов» наказывается наравне с отрицанием Холокоста.
Проблему  недопустимой символики во Франции  решили достаточно корректно: большим  штрафом наказывается демонстрация символики организаций, запрещенных  в Нюрнберге, а также организаций, признанных французским судом виновными  в преступлениях против человечности.
И наконец, во Франции не только гражданские, но и уголовные дела, связанные с  hate speech, могут возбуждаться не только по инициативе прокурора, но и по иску общественной организации. Этот механизм не дает дремать и прокуратуре, но большинство дел возбуждается именно общественными организациями.
Особое  значение для России имеют решения  Европейского Суда по правам человека в Страсбурге, так как эти решения  – прямые и обязательные прецеденты, а не только пример. Дела, связанные  с пропагандой, рассматривалось  в Страсбурге неоднократно и всегда вызывали споры, в том числе и среди самих судей.2 Но определенная линия в уже вынесенных судебных решениях все же просматривается.
Ключевых  деклараций Европейского Суда в области  свободы слова – две.
Первая  – защита Европейской Конвенции  предоставляется «не только «информации» или «идеям», которые с одобрением воспринимаются обществом или рассматриваются им как безобидные, но и идеям, которые оскорбляют, шокируют и возмущают общество или любую часть населения. Этого требует плюрализм, терпимость и широта взглядов, без которых невозможно демократическое общество» (дело Хэндисайд против Соединенного Королевства, 1976 год).
Вторая  – Суд «стоит не перед лицом выбора между двумя конфликтующими принципами, а перед лицом принципа свободы выражения мнения, который является объектом ряда исключений, требующих, в свою очередь, ограничительного толкования» (дело Санди Таймс против Соединенного Королевства, 1979 год).
 В  данных делах рассматривались  нарушения границ пристойности, но, в принципе, эта защита распространяется  и на расистские высказывания. Вопрос – в какой именно степени. Важно также отметить, что по одному из двух вышеуказанных дел Суд вынес решение не в пользу истца. Были и другие решения, признающие необходимость ограничить свободу слова, например, в делах об оскорблении религиозных чувств художественными средствами (дела Институт Отто-Премингер против Австрии, 1994 год, и Уингроу против Соединенного Королевства, 1996 год). Но ведь оскорбить можно не только религиозные, но и национальные, и вообще, любые групповые чувства.
Соответственно, пропагандисты расизма неизменно  проигрывали в Европейском Суде. В частности, Суд усмотрел различие между неонацистскими призывами (дело Кюхнен против Германии, 1998 год) и просто антиправительственными выступлениями (дело Социалистическая партия и другие против Турции, 1998 год), в первом случае истец проиграл, во втором – выиграл. Три раза проигрывали в Суде «ревизионисты Холокоста» (дела Охенсбергер против Австрии, 1994 год, D.I. против Германии, 1996 год,  Хонсик против Австрии, 1995 год). Важно, однако, отметить еще один страсбургский прецедент – решение, освобождающее журналиста от уголовной ответственности за некомментированную подачу расистского материала (дело Йерсилд против Дании, 1994 год), при том, что уголовная наказуемость самих расистских высказываний, приведенных в телесюжете, рассматривавшемся в деле, не подвергалась сомнению.
Итак, Европейский  Суд не сомневается в обязанности  государств пресекать расистскую пропаганду, в том числе и в такой довольно косвенной форме, как отрицание Холокоста. Так что общие декларации Суда в духе американской Первой Поправки, приведенные выше, фактически не работают. На практике, конечно, не любое возбуждающее ненависть выступление автоматически приводит его автора в суд, но судебная система работает в этом смысле достаточно эффективно.
Важная  оговорка, понятная в Европе, но не очень  пока понятная в России: эффективно не значит – жестоко. Приговоров к  лишению свободы за hate speech в Европе почти не бывает.
И в заключение этого раздела стоит упомянуть  о новой отрасли репрессивного  законодательства в отношении национал-радикалов – о регулировании в интернете. Очевидные юрисдикционные, процессуальные и технические сложности, с которыми сталкивается правоприменитель по отношению к противозаконной пропаганде в интернете, обсуждаются уже давно и не слишком плодотворно. Пока нельзя сказать, что нащупано хотя бы какое-то решение этих проблем. (Не зря даже в топорно сделанном и грубо "продавленном" в Думе российском законе 2002 года "О противодействии экстремистской деятельности", статья об интернете была фактически исключена.)
28 января  2003 г. в рамках Совета Европы был принят "Дополнительный протокол к Конвенции о преступлениях в сфере компьютерной информации, касающийся криминализации актов расистской или ксенофобной природы и совершенных при помощи компьютерных систем". Но протокол носит на редкость не обязывающий государства характер и до сих пор не ратифицирован ни одной страной.

Возможные механизмы  противодействия национал-радикализму в России

Механизмы противодействия могут и должны быть многообразны и взаимосвязаны. Отдавая себе отчет в сложности  вопроса, попробуем выдвинуть или  суммировать предложения по нескольким основным тематическим блокам.

Государственная политика

Как и  страны Запада, Россия может надеяться  на то, что удачная этно-политика позволит снизить накал национал-радикальной активности, маргинализовать самих национал-радикалов.
Совершенно  недостаточно время от времени звучащих заявлений о нетерпимости национал-радикальной активности и идей, недостаточно в том числе и выступлений Президента как таковых, хотя определенную позитивную роль они, конечно, играют. Государственные служащие в России давно приучены к тому, что отнюдь не все политические декларации должны воплощаться в жизнь, и уж точно – не с равным усердием; предпочтение отдается тем, которые либо отвечают интересам той или иной группы чиновников, либо "продавливаются" сверху с применением дополнительных (по отношению к декларациям) средств, то есть тот же личный интерес создается искусственно. Создать такой личный интерес – задача и политической власти, и общественности.
В этом смысле медиа-кампании, вроде той, что возникла после убийства таджикской девочки в Санкт-Петербурге, очень полезны. Увы, это убийство не было даже первым убийством таджикской девочки, и кое-кому поднятый шум показался несоразмерным на фоне обычного безразличия. Но кампании потому так и называются, что они эпизодичны и в некотором смысле несправедливы. И лучше с такими кампаниями, чем вовсе без них.
Более устойчивый интерес возникал бы у чиновников, если бы они понимали, что должны действовать в русле некоторой  важной государственной политики, что  по этой теме существует особый контроль. Но противодействие национал-радикалам не считается действительно важной политикой. Всем понятно, что важна борьба с террором, но национал-радикалы редко доходят до террора. В 2002 году была провозглашена борьба с экстремизмом, но, изначально не имевшая определенной цели, она на практике сфокусировалась преимущественно на бодании правоохранительных органов с НБП, все более отходящей от национал-радикализма в своей теории и деятельности. Все более активизирующиеся скинхеды в последнее время больше подвергаются преследованиям, но динамика активности явно обгоняет динамику преследований. Что же касается преследований за пропаганду ненависти, то здесь правоохранительная система действует просто удивительно неэффективно, скорее – имитирует деятельность. Немыслимое для России соотношение цифр: в 2003 году по ст.282 УК осуждены 7 человек, а дел в суд было передано в 2002 году – 794 на 905 человек, в 2003 году - 658 на 749 человек.3
Можно предположить, что такая избирательная неэффективность  связана с общей невнятностью отношения государства к собственно этно-националистическим идеям. Конечно, эти идеи осуждаются, если исходят от какого-нибудь маргинала. Но они же считаются не только терпимыми, но и оправданными ситуацией, если исходят, например, от руководства Краснодарского края. А ведь оправдаться ситуацией можно, при желании, почти всегда.
Более того, по всей стране можно столкнуться  с фактами дискриминации по этническому  признаку, в том числе и со стороны  государственных чиновников.4 И дискриминация нередко даже оправдывается как средство "борьбы с нелегальными мигрантами". Сама эта борьба, ведущаяся вразрез с Конституцией, столь явно этнически окрашена, что только укрепляет у граждан, и особенно у чиновников, представление о легальности этнической вражды как таковой. Очень похоже, что поведение государства – одна из основных причин роста этно-ксенофобии в обществе в целом.
Государству следует как можно скорее отказаться от такой "борьбы". Дело не только в нарушении законов, но и в  крайней общественной опасности  такой политики. Она культивирует жесткую ксенофобию как среди гонителей, так и среди гонимых. Дискриминируемые, особенно иммигранты, тем самым вытесняются из нормального процесса интеграции (и без того все более сложного по мере того, как иммиграция из стран СНГ сменяется "внешней"), что со временем неизбежно обернется возникновением соответствующих национал-радикальных групп. А те, кто причастен к дискриминации, будут всячески уклоняться от противодействия своим более радикальным единомышленникам.
Следует воспользоваться ситуацией отставания и попробовать, заимствуя западный опыт, не повторять ошибок Запада в  теории и практике мультикультурализма (см. выше). Но для России это очень непросто.
Дело  в том, что в сегодняшнем российском обществе, будь то наука, пресса или  политика, имперскому националистическому  дискурсу противостоит по преимуществу как раз дискурс "прав наций", то есть дискурс прав и интересов этнических групп. Можно сказать, что опыт последних десятилетий сформировал в общественном сознании странную смесь "советского интернационализма" и романтического национализма, построенного на образцах начала XX века (в разных группах смесь представлена, конечно, в разных пропорциях). Здесь нет места подробно развивать эту непростую тему, но она чрезвычайно важна, поэтому сказать о ней необходимо.
Ведь  невозможно доказать обществу, что  существование национал-радикальных теорий и действий недопустимо, если качественно сходные, пусть и вполне респектабельные теории, представления и действия не только существуют совершенно легально, но и вписаны в демократический идейный мэйнстрим. Если можно и даже принято говорить о достоинствах того или иного народа, точнее – этнической общности (русских, татар, евреев, кого угодно), то непонятно, почему нельзя говорить о недостатках этих же общностей. Если можно рассуждать об объективном конфликте этнических общностей (самый известный пример – кавказских иммигрантов и русских на Юге России), то трудно объяснить чем-то, кроме статей УК, почему этот конфликт не должен выходить за определенные рамки. Если вполне респектабельны рассуждения о "нарушении этнического баланса" как угрозе безопасности, то как же втолковать молодым людям, недавно изучавшим в школе подвиги вооруженной борьбы с разнообразными басурманами, что не нужно совершать новых боевых подвигов в борьбе с новой угрозой?
Россия  пока не состоялась как национальное государство в европейском смысле этого слова. Страна, перестав быть империей, не знает, как сочетать государственное, национальное единство с этническим и культурным многообразием. Это  видно даже по беспомощной путанице с употреблением терминов "народ", "национальность" и т.п. в нашей  федеральной Конституции и в  конституциях субъектов Федерации.5 При этом российскому обществу еще очень далеко до политкорректности6, и в целом издержки мультикультурализма отнюдь не являются для нас проблемой. Но построение этно-политики как политики "межнациональных отношений", то есть взаимодействия этнических групп, очень мешает обретению Россией минимального общенационального единства. Речь, подчеркнем, идет не о сепаратизме, сохранившемся фактически только в Чечне, а о конфликтогенной практике формирования политических субъектов на этнической основе.
Несомненно, что построение (конструирование) общенациональной идентичности в XXI веке не может и не будет протекать так, как у ряда европейских народов XIX века. Но нельзя не согласиться с тезисом Эмиля Паина, что такая задача должна быть поставлена интеллектуальным сообществом и затем, при его деятельном участии, воспринята государством и обществом в целом.7 Пока, правда, в этом направлении мало что делается.
Эта задача совершенно несовместима с превращением политики в этнической сфере в  поле свободного взаимодействия общественных движений и групп, формируемых по этническому признаку. Именно к этому  подталкивают начальственные разговоры  о "межнациональной дружбе" и "межнациональных  конфликтах", поддерживаемые "этническими антрепренерами", а зачастую и экспертами. И конфликты, и дружба приобретают этническое измерение, а зачастую конфликты и возникают под прямым влиянием этих людей. 8
Известны  также случаи, когда лидеры "диаспор", точнее - добровольных объединений  граждан по этническому признаку, вступали в прямые переговоры с национал-радикалами, стремясь минимизировать случаи нападений на "своих". Этих лидеров можно понять: милиция из рук вон плохо справляется со своими обязанностями. Но ведь таким образом вопрос противодействия национал-радикалам переводится в плоскость отношений "этнических антрепренеров". И кто сказал, что это непременно ведет к миру и законопослушности в обществе, разве в случае неудачного развития таких переговоров дело не дойдет до новых "этнических конфликтов"?
Между тем  среди лидеров "диаспор" возникают  уже вовсе фантастические идеи –  считать единицей построения общества не отдельного гражданина, а этническую общину, и для разных общин, во имя  уважения их этно-культурных особенностей, применять разное правое регулирование. В правовом смысле – это возврат в эпоху раннего средневековья, в политическом – прямой путь к гражданской войне.
Принципиально важно, чтобы проблема противодействия  национал-радикализму обсуждалась не в социально опасной и бесперспективной перспективе этнизации социальных отношений (см. западный опыт, да и наш тоже), а в перспективе правовой – противодействия антиконституционной деятельности национал-радикалов со стороны общества в целом и его агента – государства. Да, наша полиция очень плоха, но это не повод передоверять ее функции "этническим ополчениям", ярким и не слишком вдохновляющим примером которых являются, например, казачьи формирования.
Иногда  обсуждается такая стратегия  по отношению к национал-радикалам, как приручение вместо противодействия. Те из радикалов, кто стремится к хотя бы относительной респектабельности, к участию в большой политике, вынуждены в той или иной степени считаться с принятыми правилами игры. По мере того, как они в эту игру втягиваются, они все более отходят от своего радикализма. И наоборот, жесткое полицейское давление толкает радикалов на все более крайние акции. Не вдаваясь в детальное обсуждение возникающих в этом сюжете многообразных вариантов9, можем кратко суммировать свою позицию следующим образом.
Да, трансформация  радикальной группировки во все  более умеренную вполне возможна (отечественные примеры – ЛДПР и некоторые коммунистические партии). Но ведь бывают и другие примеры. Чтобы радикалы трансформировались в умеренных, у них самих должна быть к этому некоторая внутренняя готовность. В противном случае происходит то, что случилось в Веймарской республике, или то, что мы видим сейчас в Палестинской автономии. С другой стороны, общество может согласиться терпеть процесс трансформации радикалов не от хорошей жизни, а от невозможности нейтрализовать их как-то по-другому. Нынешние национал-радикальные группировки не столь масштабны, чтобы с ними нельзя было не считаться, и мало кто из них подает признаки готовности к внутренней трансформации. Наконец, процесс включения националистов в мэйнстрим неизбежно сопровождается дальнейшим снижением и без того низкого порога отвержения ксенофобии в этом самом мэйнстриме. Мы не беремся здесь обсуждать, что первично: повышение фоновой ксенофобии или включение новых ксенофобных групп в политический мэйнстрим, но сам факт взаимосвязанности этих процессов все уже имели возможность наблюдать на примерах интеграции ЛДПР и КПРФ, а теперь еще и "Родины".
Помимо  политических решений по тем или  иным национал-радикальным группам или репрессивных мер (см. ниже), возможны и другие действия государства. В первую очередь в голову приходят спецоперации по развалу радикальных группировок изнутри; ходят очень упорные слухи, что РНЕ в 2000 году было разрушено именно так. Не оспаривая необходимость засылки агентуры хотя бы в некоторые подобные группы, выразим все же сомнение в разумности более активных действий: они всегда чреваты сращиванием отдельных групп со спецслужбами. Основанием для таких опасений служит не только давний опыт (в дореволюционной России), но и подозрения в политическом использовании спецслужбами национал-радикалов в постсоветский период.10
Более интересной является идея специального публичного списка групп, подозреваемых в антиконституционной  деятельности (не только национал-радикальной, конечно), выдвинутая еще в докладе Фонда "ИНДЕМ" в 1998 году11 по аналогии с германским опытом. Такой список мог бы составляться на основе систематического мониторинга по достаточно определенным критериям. Такой мониторинг должен проводиться совместно государством и заинтересованными академическими и правозащитными структурами, поскольку существующие сейчас публикации, если они исходят от государства – чрезмерно формальны и не отражают суть дела, а если от общественности – страдают неполнотой из-за нехватки источников. Чтобы минимизировать возможность диффамации законопослушной группы, в список могли бы включаться только такие группы (вне зависимости от их формального статуса), члены которых в целом уже признаны виновными в тех или иных деяниях (
и т.д.................


Перейти к полному тексту работы


Скачать работу с онлайн повышением уникальности до 90% по antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru


Смотреть полный текст работы бесплатно


Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.