На бирже курсовых и дипломных проектов можно найти образцы готовых работ или получить помощь в написании уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ, диссертаций, рефератов. Так же вы мажете самостоятельно повысить уникальность своей работы для прохождения проверки на плагиат всего за несколько минут.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Повышение уникальности

Предлагаем нашим посетителям воспользоваться бесплатным программным обеспечением «StudentHelp», которое позволит вам всего за несколько минут, выполнить повышение уникальности любого файла в формате MS Word. После такого повышения уникальности, ваша работа легко пройдете проверку в системах антиплагиат вуз, antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru. Программа «StudentHelp» работает по уникальной технологии и при повышении уникальности не вставляет в текст скрытых символов, и даже если препод скопирует текст в блокнот – не увидит ни каких отличий от текста в Word файле.

Результат поиска


Наименование:


курсовая работа Массовая культура и «массового общества»

Информация:

Тип работы: курсовая работа. Добавлен: 30.10.2012. Сдан: 2012. Страниц: 10. Уникальность по antiplagiat.ru: < 30%

Описание (план):


                                       Введение 

         Время мощной непрерывной рекой  течет и течет в пространстве, как секунды, отсчитывая века. Приходят и уходят поколение  за поколением, эпоха за эпохой - и в этом непредсказуемом  водовороте жизни людей, народов,  империй было мало места радости  и счастью. Зато судьба щедро  отпускала каждому веку тяготы  и испытания, засыпала болезнями  и войнами, стирала с лица  земли целые государства и  цивилизации. Рождение, бытие, смерть - все это переплелось, скрутилось  и в движении вперед оставляло  после себя вечность, разгадать  и постичь тайны которой не  дано никому…
        С самого своего рождения человечество  возникло как общество (большинство  социологов считают, что в основе  родившегося общества лежало  чувство солидарности, причем, если  исходить из теории дарвинизма, то и не требуется тому особых  доказательств - вспомним, даже животные  живут стадом). И все тяготы  и поражения, радости и победы  жизни люди так или иначе  встречали в обществе, вместе  же пришли к цивилизации и  создали культуру… 
     Именно  проблемам человеческого общества, цивилизации и культуры, перспективам их развития посвящена эта контрольная  работа.
     Очевидно, что проблема массовости возникла отнюдь не недавно, многие философы и историки отмечают, что рассмотреть (в той  или иной степени) ее пытались древние  философы тысячелетия назад. (Характерный  пример - Аристотель в своей “Политике”, разбирая типы государств и предлагая свою классификацию, рассматривает демократию в качестве некого извращения политии - достойной схемы организации государства - и предупреждает об опасности прихода к власти черни и маргинальных слоев населения.)
     Однако  к полноценному изучению “массового общества” ученые приступили только в конце XIX - начале XX века.  

     1. Ученные приступившие  к изучению «массового  общества»
                          1.1. Исследования Густава Лебона 

     В 1895 году вышла книга “Психология народов и масс” французского ученого и психолога Густава Лебона (Gustave Le Bon, 1841-1931). Хотя он получил профессию врача и в течение первой половины своей жизни занимался археологией и естественными науками, в истории он стал известен как социальный психолог именно благодаря этой книге. Лебон считал, что современная ему демократия возвестила эру господства толпы. В результате промышленной революции, урбанизации и развития средств коммуникации большие скопления людей получили более широкое распространение, чем в прошлом. В своих исследованиях Лебон пришел к выводу о том, что взаимодействие социальных групп в современном обществе нарушено и подвержено влиянию толпы, поскольку разрушались официальная религия и феодальная система правления. Густав Лебон отличался своим ярко выраженным пристрастием к аристократии. Он полагал, что народное правительство означает власть толпы, что народные массы полностью лишены разума, а элита олицетворяет самые великие достижения человечества. Консервативные пристрастия Лебона проявились в его поддержке теорий национального характера и расовой духовности.
     Однако  нас более интересуют некоторые  аспекты его теории массового  общества. Основание этой теории можно  применить и к целому обществу, но сначала вернемся к толпе. Сущность ее Лебон выражает следующим образом: “...В психологической массе самое странное следующее: какого бы рода ни были составляющие ее индивиды, какими схожими или несхожими ни были бы их образ жизни, занятия, их характеры и степень интеллигентности, но одним только фактом своего превращения в массу они приобретают коллективную душу, в силу которой они совсем иначе чувствуют, думают и поступают, чем каждый из них в отдельности чувствовал, думал и поступал бы. Есть идеи и чувства, которые проявляются или превращаются в действие только у индивидов, соединенных в массы. Психологическая масса есть... новое существо с качествами совсем иными, чем качества отдельных клеток”.
     В массе стираются индивидуальные достижения отдельных людей и  исчезает их своеобразие; бессознательное  проступает на первый план, сносится психическая  надстройка, столь различно развитая у отдельных людей и обнажается (и приводится в действие) бессознательный  фундамент, у всех одинаковый: “сознательная личность исчезает, причем чувства и идеи всех отдельных единиц, образующих целое, принимают одно и то же направление. Образуется коллективная душа, имеющая, конечно, временный характер, но и очень определенные черты... Индивид, пробыв несколько времени среди действующей толпы, под влиянием ли токов, исходящих от этой толпы, или каких-либо других причин - неизвестно, приходит скоро в такое состояние, которое очень напоминает состояние загипнотизированного субъекта”. Толпа - качественно новая система, а не конгломерат. В ней “нет ни суммы, ни среднего входящих в ее состав элементов, но существует комбинация этих элементов и образование новых свойств”.
     “Индивид в толпе приобретает сознание непреодолимой силы, и это сознание дозволяет ему отдаваться таким инстинктам, которым он никогда не дает волю, когда бывает один”.
     Первая  из причин этого явления состоит  в том, что в массе в силу одного только факта своего множества, индивид испытывает чувство неодолимой мощи, позволяющее ему предаться  первичным позывам, которые он, будучи одним, вынужден был бы обуздывать. Для обуздания их повода тем меньше, чем больше в толпе анонимности - безответственности масс, таким образом  совершенно исчезает чувство ответственности, которое всегда индивида сдерживает.
     Вторая  причина - заражаемость - также способствует проявлению у масс специальных признаков  и определению их направленности. Заражаемость есть легко констатируемый, но необъяснимый феномен, который следует причислить к феноменам гипнотического рода. В большинстве случаев индивид очень легко жертвует своим личным интересом в пользу интереса общего. Это - вполне противоположное его натуре свойство, на которое человек способен лишь в составе составной части массы.
     Третья, и притом важнейшая причина, обуславливает  у объединенных в массу индивидов  особые качества, совершенно противоположные  качествам индивида изолированного. Это внушаемость, причем упомянутая заражаемость является лишь ее последствием. Индивид, находящийся в продолжение  некоторого времени в лоне активной массы, впадает вскоре, вследствие излучений, исходящих от нее, или по какой-либо другой неизвестной причине в  особое состояние, весьма близкое к  “зачарованности”, овладевающим загипнотизированным  под влиянием гипнотизера. Сознательная личность совершенно утеряна, воля и  способность различения отсутствуют, все чувства и мысли ориентированы  в направлении, указанном гипнотизером: “В толпе всякое чувство, всякое действие заразительно, и притом в такой степени, что индивид очень легко приносит в жертву свои личные интересы интересу коллективному. Подобное поведение, однако, противоречит человеческой природе, и потому человек способен на него лишь тогда, когда он составляет частицу толпы... Прежде чем он потеряет всякую независимость, в его идеях и чувствах должно произойти изменение, и притом настолько глубокое, что оно может превратить скупого в расточительного, скептика - в верующего, честного человека - в преступника, труса - в героя.”
Лебон выделяет еще несколько характерных  особенностей толпы.
     “Толпе знакомы только простые и крайние чувства; всякое мнение, идею или верование, внушенные ей, толпа принимает или отвергает целиком и относится к ним или как к абсолютным истинам, или же как к столь же абсолютным заблуждениям. Так всегда бывает с верованиями, которые установились путем внушения, а не путем рассуждения... Каковы бы ни были чувства толпы, хорошие или дурные, характерными их чертами являются односторонность и преувеличение...”.
     Масса легковерна и чрезвычайно легко  поддается влиянию, неправдоподобного  для нее не существует. Она думает образами, порождающими друг друга  ассоциативно, не выверяющимися разумом  на соответствие с действительностью. Масса, таким образом, не знает ни сомнений, ни неуверенности.
     Масса импульсивна, изменчива и возбудима. Ею почти исключительно руководит  бессознательное. Импульсы, которым  повинуется масса, могут быть, смотря по обстоятельствам, благородными или  жестокими, героическими или трусливыми, но во всех случаях они столь повелительны, что не дают проявляться не только личному инстинкту, но даже инстинкту  самосохранения. Ничто у нее не бывает преднамеренным. Если она и  страстно желает чего-нибудь, то всегда ненадолго, она неспособна к постоянству  воли. Она не выносит отсрочки между  желанием и осуществлением желаемого. Она чувствует себя всемогущей, у  индивида в массе исчезает понятие  невозможного. Это показывает, что  человек в толпе действительно  обладает новым качеством, становится элементом новой системы. Он не обдумывает свои действия, а мгновенно подчиняется  полученному каким-то образом сигналу. Такое поведение можно уподобить  тому, как реагируют на сигнал два  разных типа группы - стая рыб и, например, группа водителей, сидящих в своих  автомобилях. Стая рыб, получив сигнал через колебания воды, поворачивает вся разом, одновременно. У каждой особи нет рефлексии на сигнал, она не задерживается с переработкой информации. Группа автомобилей, стоящая  у светофора, теоретически могла  бы при появлении зеленого сигнала  тронуться с места вся разом, одновременно - сигнал-то виден всем. Однако каждый водитель поступает осторожно  и начинает двигаться только тогда, когда с места тронется стоящая  перед ним машина, да еще с некоторым  запасом на неопределенность поведения  ее водителя. И получается, что расстояние между машинами увеличивается, и задние трогаются уже когда светофор закрылся. Водители толпы не образуют.
     Масса немедленно доходит до крайности, высказанное  подозрение сразу же превращается у  нее в непоколебимую уверенность, зерно антипатии - в дикую ненависть. А потому совершенно очевидна опасность  массе противоречить, и можно  себя обезопасить, следуя окружающему  тебя примеру, то есть иной раз даже “по-волчьи воя”. Поэтому не столь  уж удивительно, если мы наблюдаем человека, в массе совершающего или приветствующего  действия, от которых он в своих  привычных условиях отвернулся бы. “Толпа никогда не стремилась к правде; она отворачивается от очевидности, не нравящейся ей, и предпочитает поклоняться заблуждению, если только заблуждение это прельщает ее. Кто умеет вводить толпу в заблуждение, тот легко становится ее повелителем; кто же стремится образумить ее, тот всегда бывает ее жертвой”. Будучи в основе своей вполне консервативной, масса питает глубокое отвращение ко всем новшествам и прогрессу и безграничное благоговение перед традициями.
     Лебон выдвигает одно важное положение, которое, видимо, опережало его время и, наверное, вызывало у современников  удивление. Но сегодня, с развитием  радио и телевидения, оно стало  очень актуальным. Суть его в том, что для образования толпы  не является необходимым физический контакт между ее частицами. Лебон  пишет: “Тысячи индивидов, отделенных друг от друга, могут в известные моменты подпадать одновременно под влияние некоторых сильных эмоций или какого-нибудь великого национального события и приобретать, таким образом, все черты одухотворенной толпы... Целый народ под действием известных влияний иногда становится толпой, не представляя при этом собрания в собственном смысле этого слова”.
     Именно  здесь необходимо остановиться на рассмотрении теории Лебона и перейти к следующему этапу развития теории массового общества.  
 

                1.2. Теория  Хосе Ортеги-и-Гассета и «Восстание масс» 

       

     В 1930 году мировую известность испанскому эссеисту Хосе Ортеге-и-Гассету приносит книга “Восстание масс” (“Rebellion de las Masas'”).
     Хосе  Ортегу-и-Гассета можно считать  первым испанским философом (ибо  Франсиско Суарес (1548-1617) писал на латыни, а Мигель де Унамуно (1864-1936) не преследовал снискания философских  лавров). Хосе Ортега-и-Гассет (9 мая 1883 - 18 октября 1955) родился в семье  известного журналиста и депутата испанского парламента Ортеги-и-Мунийа. Обучаясь в колледже отцов-иезуитов Miroflores del Palo (Малага), Ортега в совершенстве овладел  латынью и древнегреческим. В 1904 году он окончил Центральный университет  зашитой своих докторских тезисов  “El Milenario” (“Тысячелетний”). Ближайшие  семь лет он проводит в университетах  Германии (в основном, в Марбургском). По возвращении в Испанию он получает назначение в Мадридский университет, где в течение двадцати пяти лет  возглавляет кафедру метафизики на факультете философии и языка  Мадридского университета, одновременно занимаясь издательской и политической деятельностью в рядах антимонархической, а позднее антифашистской интеллигенции.
     В 1923 г. Ортега основал либеральный  журнал “Reviste de Occidente” (“Западный журнал”). Будучи политически ангажированным мыслителем, он ведет интеллектуальную оппозицию в годы диктатуры Примо  де Риверы (1923-1930), играет немаловажную роль в свержении короля Альфонсо XIII, избирается гражданским губернатором Мадрида, почему и оказывается вынужденным покинуть страну с началом гражданской войны. С 1936 и по 1948 г. философ находился в эмиграции в Германии, Аргентине и Португалии, проникшись идеями европеизма. По возвращении в 1948 г. в Мадрид совместно с Хуаном Мариасом создает гуманитарный институт, где также занялся преподавательской деятельностью.
     Как уже сказано выше, мировую известность  принесло Ортеге “Восстание масс”, хотя он известен в культурологии как  автор множества очерков и  эссе по культуре и искусству (“Дегуманизация искусства”, “Искусство в настоящем  и прошлом”, “Идеи и верования”, “Две главные метафоры” и т.д.) “Восстание” же посвящено той  тревожной европейской общественной ситуации, которая сложилась к 20-м - 30-м годам XX в.
     Оценивая  итоги прошлого столетия, философ  считает, последний век принес человечеству огромные плодотворные завоевания. Главными из них были победа политической демократии и парламентаризма, а также невиданное ни в одну из прошлых эпох мировой  истории развития техники. Но в начале XX века со всей очевидностью обнаружилось, что он создает новую, несходную  с XIX веком историческую ситуацию, резко  отличную и от всех прежних веков  мировой истории.
     Наиболее  наглядный и очевидный показатель происшедшего исторического сдвига усматривается в огромном увеличении массы людей. Ведь прошлый век  не только способствовал развитию науки  и техники, но и в несколько  раз увеличил население планеты, особенно больших городов. Но вместе с тем, создав новые, почти безграничные источники богатства и комфорта, он дал большой массе людей  ощущение легкости жизни, лишил ее нравственной требовательности к себе, чувства  ответственности перед настоящим  и будущим, уважения к труду и  традиционным нормам общественной морали. Этот исторический феномен X. Ортега-и-Гассет называет “восстание масс”.  

         Однако сразу необходимо отметить, что Ортега не ведет речь об упадке западной цивилизации. Более того, он подчеркивает, что само понятие “упадка” основано на сравнении; в таком случае, упадочной эпохой Ортега предлагает считать такую эпоху, которая предпочитает прошлое настоящему и будущему. Отсюда его вывод: “…эпоха, которая настоящее предпочитает прошлому, никак не может считаться упадочной. К этому и шел весь мой экскурс об “уровне эпохи”. В наше время жизнь имеет - и ощущает в себе - больший размах, чем когда бы то ни было. Как же она могла бы чувствовать себя на ущербе? Наоборот, именно потому, что она чувствует себя сильнее, “живее” всех предыдущих эпох, она потеряла всякое уважение, всякое внимание к прошлому. Таким образом, мы впервые встречаем в истории эпоху, которая начисто отказывается от всякого наследства, не признает никаких образцов и норм, оставленных нам прошлым, и, являясь преемницей многовековой непрерывной эволюции, представляется нам увертюрой, утренней зарей, детством”.
     Кроме того, существует только один вид упадка - убывание жизненной силы; и существует он лишь тогда, когда мы его ощущаем. Именно поэтому он подробно рассматривает  вопрос о том, что ранее социологами  упускалось из виду: как сознает  или ощущает эпоха свою жизненную  силу. Из этой предпосылки очевидно следует, что характерной чертой современного общества стала его  странная уверенность в том, что  оно выше всех предыдущих эпох, “его полное пренебрежение ко всему прошлому, непризнание классических и нормативных эпох, ощущение начала новой жизни, превосходящей все прежнее и независимой от прошлого”.
     Однако  при всем этом одной из характерных  черт общества стала растерянность, безрассудное и непонятное метание  его во времени и культуре: “…наш век глубоко уверен в своих творческих способностях, но при этом не знает, что ему творить. Хозяин всего мира, он не хозяин самому себе. Он растерян среди изобилия. Обладая бОльшими средствами, бОльшими знаниями, большей техникой, чем все предыдущие эпохи, наш век ведет себя, как самый убогий из всех; плывет по течению. Отсюда эта странная двойственность: всемогущество и неуверенность, уживающиеся в душе поколения…”.
     Ортега  развивает мысль о том, что  современное общество и его культура поражены тяжелой болезнью - засильем бездуховного, лишенного каких-либо стремлений человека-обывателя, навязывающего  свой стиль жизни целым государствам. В критике этого ощущаемого многими  философами явления Ортега идет вслед  за Ницше, Шпенглером и другими культурологами.
     По  Ортеге, обезличенная “масса” - скопище  посредственностей, - вместо того, чтобы  следовать рекомендациям естественного  “элитарного” меньшинства, поднимается  против него, вытесняет “элиту”  из традиционных для нее областей - политики и культуры, что в конечном счете приводит ко всем общественным бедам нашего века.
     Вопреки обычному мнению, Ортега дает иное определение  человека элиты: он “проводит жизнь в служении. Жизнь не имеет для него интереса, если он не может посвятить ее чему-то высшему. Его служение - не внешнее принуждение, не гнет, а внутренняя потребность. Когда возможность служения исчезает, он ощущает беспокойство, ищет нового задания, более трудного, более сурового и ответственного. Это жизнь, подчиненная самодисциплине - достойная, благородная жизнь. Отличительная черта благородства - не права, не привилегии, а обязанности, требования к самому себе”. Благородная жизнь для Ортеги означает жизнь напряженную, всегда готовую к новым, высшим достижениям. Он противопоставляет благородную жизнь обычной, косной жизни, которая “замыкается сама в себе, осужденная на perpetuum mobile - вечное движение на одном месте, - пока какая-нибудь внешняя сила не выведет ее из этого состояния”.
     Но  при этом взгляды Ортеги-и-Гассета  отнюдь не следует уподоблять марксистскому  учению о “революционных массах”, делающих историю. Для испанского философа человек “массы” - это не обездоленный и эксплуатируемый труженик, готовый к революционному подвигу, а прежде всего средний индивид, “всякий и каждый, кто ни в добре, ни в зле не мерит себя особой мерой, а ощущает таким же, “как и все”, и не только не удручен, но и доволен собственной неотличимостью”. Будучи неспособным к критическому мышлению, “массовый” человек бездумно усваивает “ту мешанину прописных истин, несвязных мыслей и просто словесного мусора, что скопилась в нем по воле случая, и навязывает ее везде и всюду, действуя по простоте душевной, а потому без страха и упрека”. Такого типа существо в силу своей личной пассивности и самодовольства в условиях относительного благополучия может принадлежать к любому социальному слою от аристократа крови до простого рабочего и даже “люмпена”, когда речь идет о “богатых” обществах. Вместо марксистского деления людей на “эксплуататоров” и “эксплуатируемых” Ортега, исходя из самой типологии человеческой личности, говорит о том, что “радикальнее всего делить человечество на два класса: на тех, кто требует от себя многого и сам на себя взваливает тяготы и обязательства, и на тех, кто не требует ничего и для кого жить - это плыть по течению, оставаясь таким, какой ни на есть, и не силясь перерасти себя”.
     Исследую  вопрос возникновения феномена масс, Ортега подробно анализирует европейскую  историю. Так он постепенно приходит к выводу, что массовое общество и поведение - закономерный результат  развития западной цивилизации.
     Собственно  примеров массового поведения даже в древней истории немало. Даже город с самого начала сам по себе был местом сборища масс. Начинался  он с пустого места - с площади, рынка, агоры в Греции, форума в  Риме; все остальное - было лишь придатком, необходимым для ограждения этой пустоты. Первоначальный “полис” был  не скоплением жилых домов, а прежде всего местом народных собраний, то есть специальным пространством  для выполнения общественных функций. “Город не возник, подобно хижине или дому, чтобы укрыться от непогоды растить детей и для прочих личных и семейных дел. Город предназначен для вершения дел общественных”. Характерный пример массового поведения в Риме - бои гладиаторов, собиравшие огромные толпы людей, желавших посмотреть на эти “экстремальные” побоища (бои, говоря современным языком социологии, стали предметом “престижного потребления”).
     Рассматривая  предтечи современной цивилизации, Ортега утверждает, что в основе ее лежи XIX век, успех которого слагается  из двух крупных элементов: либеральной  демократии и техники. Все это  заключается в одном слове  “цивилизация”, смысл которого раскрывается в его происхождении от слова civis - то есть гражданин, член общества. Все достижения цивилизации тогда служат тому, чтобы сделать общественную жизнь возможно более легкой и приятной. Если мы вдумаемся в эти основные элементы цивилизации, мы заметим, что у них одна и та же основа - спонтанное и все растущее желание каждого гражданина считаться со всеми остальными.
     Хосе  Ортега исследует в динамике изменение  представлений усредненного человека о жизни и ее благах. Человек XIX века ощущал в жизни растущее общее  материальное улучшение. Никогда раньше до этого средний человек не решал  своих экономических проблем  с такой легкостью. Наследственные богачи относительно беднели, индустриальные рабочие обращались в пролетариев, а люди среднего калибра с каждым днем расширяли свой экономический  горизонт. Каждый день вносил что-то новое  и обогащал жизненный стандарт. С  каждым днем положение укреплялось, независимость росла. То, что раньше считалось бы особой милостью судьбы и вызывало умиленную благодарность, стало рассматриваться как законное благо, за которое не благодарят, которого требуют.
     Такая свободная нестесненная жизнь неминуемо  должна была вызвать “в средних  душах” ощущение, которое можно  охарактеризовать как освобождение от бремени, от всех помех и ограничений. В прошлые же времена такая свобода жизни была абсолютно недоступна для простых людей. Наоборот, для них жизнь была всегда тяжелым бременем, физическим и экономическим. С самого рождения они были окружены запретами и препятствиями, им оставалось одно - страдать, терпеть и приспособляться.
     Еще разительнее эта перемена проявилась в области правовой и моральной. Начиная со второй половины девятнадцатого века, средний человек уже был  свободен от социальных перегородок. Заурядный  человек привык осознавать, что все  люди равны в своих правах.
     XIX век стал по существу революционным,  но не потому, что он строил  известен многочисленными потрясениями, а потому, что он поставил заурядного  человека, то есть огромные социальные  массы, в совершенно новые жизненные  условия, радикально противоположные  прежним. 
     Тот факт, что весь феномен вполне вероятно вызван только лишь развитием либеральной  демократии, приводит Ортегу к следующим  выводам:
    либеральная демократия, снабженная творческой техникой, представляет собою наивысшую из всех известных нам форм общественной жизни;
    если эта форма и не лучшая из всех возможных, то каждая лучшая будет построена на тех же принципах;
    возврат к форме низшей, чем форма XIX века, был бы для общества самоубийством.
     Отсюда  следует неутешительный вывод: “…мы должны теперь обратиться против XIX века. Если он в некоторых отношениях оказался исключительным и несравненным, то он столь же, очевидно, страдал коренными пороками, так как он создал новую породу людей - мятежного “человека массы”. Теперь эти восставшие массы угрожают тем самым принципам, которым они обязаны жизнью. Если эта порода людей будет хозяйничать в Европе, через каких-нибудь 30 лет Европа вернется к варварству. Наш правовой строй и вся наша техника исчезнут с лица земли так же легко, как и многие достижения былых веков и культур…”.
     Таким образом, изучая психическую структуру  нового “человека массы” с точки  зрения социологии, Ортега находит  в нем следующие основные черты:
    врожденную, глубокую уверенность в том, что жизнь легка, изобильна, в ней нет трагических ограничений; вследствие чего заурядный человек проникнут ощущением победы и власти;
    ощущения эти побуждают его к самоутверждению, к полной удовлетворенности своим моральным и интеллектуальным багажом. Самодовольство ведет к тому, что он не признает никакого внешнего авторитета, никого не слушается, не допускает критики своих мнений и ни с кем не считается. Внутреннее ощущение своей силы побуждает его всегда выказывать свое превосходство; он ведет себя так, словно он и ему подобные - одни на свете, а поэтому
    он лезет во все, навязывая свое пошлое мнение, не считаясь ни с кем и ни с чем, то есть - следуя принципу “прямого действия”.
     В основе восстания масс, подчеркивает Ортега, лежит замкнутость души массового  человека. Дело в том, что человек  массы считает себя совершенным, он никогда не сомневается в своем  совершенстве, его вера в себя поистине подобна райской вере. Замкнутость  души лишает его возможности познать  свое несовершенство, так как единственный путь к этому познанию - сравнение  себя с другими; но тогда он должен хоть на миг выйти за свои пределы, переселиться в своего ближнего. Душа заурядного человека неспособна к таким  упражнениям. “Мы стоим здесь перед тем самым различием, которое испокон веков отделяет глупцов от мудрецов. Умный знает, как легко сделать глупость, он всегда настороже, и в этом его ум. Глупый не сомневается в себе; он считает себя хитрейшим из людей, отсюда завидное спокойствие, с каким он пребывает в глупости. Подобно насекомым, которых никак не выкурить из щелей, глупца нельзя освободить от глупости, вывести хоть на минуту из ослепления, сделать так, чтобы он сравнил свои убогие шаблоны со взглядами других людей. Глупость пожизненна и неизлечима. Вот почему Анатоль Франс сказал, что глупец гораздо хуже мерзавца. Мерзавец иногда отдыхает, глупец - никогда”.
     Однако  человек массы совсем неглуп. Наоборот, он действительно гораздо умнее, гораздо способнее, чем все его  предки. Но эти способности ему  не впрок: сознавая, что он обладает ими, он еще больше замкнулся в  себе и не пользуется ими. Он раз  и навсегда усвоил набор общих  мест, предрассудков, обрывков мыслей и пустых слов, случайно нагроможденных в памяти, и с развязностью, которую  можно оправдать только наивностью, пользуется ими всегда и везде. Это  явление Ортега назвал в первой главе  Восстания “знамением нашего времени: не в том беда, что заурядный человек считает себя незаурядным и даже выше других, а в том, что он провозглашает и утверждает право на заурядность и самое заурядность возводит в право”.
     Написанное  под впечатлением первой мировой  войны и накануне второй эссе Ортеги “Восстание масс” стало рассматриваться  как пророческое, чему способствовали и последующие события: появление  таких примеров социальной “патологии”, как фашизм, нацизм и сталинизм  с их массовым конформизмом, ненавистью к гуманистическому наследию прошлого, безудержным самовосхвалением и  использованием наиболее примитивных  наклонностей человеческой природы.
     Некоторые исследователи творчества Ортеги пришли к выводу, что основной вопрос большинства  его культурно-философских работ - как прожить жизнь, чтобы она  того стоила. Вопрос, конечно, не Ортегой  поставлен и стар как мир. Ответа домогались и мудрецы, и простые  смертные, но уверенно и безапелляционно  отвечали лишь законоучители и моралисты. Ортега - не принадлежал ни к тем, ни к другим, и его жизненную  установку, кратко и крайне упрощенно  можно свести едва ли не к парадоксу: конечный ответ в том, что сам  вопрос ставится и решается на каждом шагу. Ортега говорил: “Жизнь, данную нам, мы не получаем готовой, а должны сделать ее, каждый свою. Мы должны внутренне оправдать свой выбор, то есть понять, в каком из возможных действий мы полнее осуществимся, в каком из них больше смысла, какое из них наиболее наше. Не решив это, мы обманем и предадим себя, убьем частицу нашего жизненного срока, тем более что времени у нас в обрез”.
     Для Ортеги жизнь вообще подсудна, потому что жизнь - это поручение. И сосредоточен он на тех, кому поручение дано: “Жизнь всегда единственна, это жизнь каждого, жизни “вообще” не бывает”. И если поручение не выполняется, то жизнь, по словам Ортеги, становится лишь неудачным самоубийством. “Наша жизнь - стрела, пущенная в пространство, но стрела эта сама должна выбирать мишень. Поэтому ничто так достоверно не говорит о человеке, как высота мишени, на которую нацелена его жизнь. У большинства она ни на что не нацелена, что тоже своего рода целенаправленность”.
     Эту злосчастную целенаправленность Ортега исследовал в “Восстании масс”  и вообще на протяжении всей жизни. Уже в эмиграции, накануне мировой  войны, он писал: “Если тигр не может перестать быть тигром, не может “растигриться”, то человек постоянно рискует расчеловечиться. И для этого не обязательно, чтобы с ним, как с любым животным, что-то стряслось, - человек просто-напросто перестает им быть. Это правда, и не отвлеченная, а применимая к каждому из нас”.
     Взгляды Ортеги с годами, естественно, варьировались, надежды сменялись разочарованиями, но его жизненная установка в  корне не менялась. В сущности, о  чем бы он ни писал, все было лишь поводом для ее утверждения.
     Ортега  уделял постоянное внимание пропаганде нового испанского искусства в стране и особенно за рубежом. Например, в 1910 г. со страниц газеты “Эль Импарсиаль”  прозвучало настойчивое требование о развертывании выставок картин И.Сулоаги, уже в то время признанного  лидера большой группы молодых арагонских художников. В 1920 г. он пишет предисловие  к каталогу выставки картин художников-басков Валентина и Рамона Субиаурре, состоявшейся в Буэнос-Айресе. В своих статьях и эссе, относящихся к середине 20-х гг., Ортега излагает эстетическое кредо художественного авангарда. Эта деятельность Ортеги в немалой степени способствовала подготовке и проведению Национальной выставки 1931 г., явившейся одной из наиболее значительных экспозиций испанского изобразительного искусства XX в.
и т.д.................


Перейти к полному тексту работы


Скачать работу с онлайн повышением уникальности до 90% по antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru


Смотреть полный текст работы бесплатно


Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.