На бирже курсовых и дипломных проектов можно найти образцы готовых работ или получить помощь в написании уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ, диссертаций, рефератов. Так же вы мажете самостоятельно повысить уникальность своей работы для прохождения проверки на плагиат всего за несколько минут.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Повышение уникальности

Предлагаем нашим посетителям воспользоваться бесплатным программным обеспечением «StudentHelp», которое позволит вам всего за несколько минут, выполнить повышение уникальности любого файла в формате MS Word. После такого повышения уникальности, ваша работа легко пройдете проверку в системах антиплагиат вуз, antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru. Программа «StudentHelp» работает по уникальной технологии и при повышении уникальности не вставляет в текст скрытых символов, и даже если препод скопирует текст в блокнот – не увидит ни каких отличий от текста в Word файле.

Результат поиска


Наименование:


реферат Софизм, как особая форма постановки проблемы

Информация:

Тип работы: реферат. Добавлен: 11.11.2012. Сдан: 2012. Страниц: 12. Уникальность по antiplagiat.ru: < 30%

Описание (план):


?5
 
 
 
СОДЕРЖАНИЕ
С.
ВВЕДЕНИЕ
ГЛАВА 1. ПРОИСХОЖДЕНИЕ СОФИЗМОВ
1.1.              Взгляды на софизм античных ученых и философов
1.2. Предпосылки возникновения софизмов
ГЛАВА 2. СУЩНОСТЬ СОФИЗМОВ
2.1. Анализ и примеры софизмов
2.2. Софизм, как особая форма постановки проблемы              31
ЗАКЛЮЧЕНИЕ8
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК



ВВЕДЕНИЕ
 
Движение софистов совпадает со временем возникновения  и развития философии как теоретического способа освоения мира, когда  уже осуществился переход к истинно научному способу получения знаний, идет процесс собрания разрозненных и разнообразных знаний воедино, рассматривая процесс познания с точки зрения его объективности, истинности, а со времен Аристотеля – научности, «духовная революция Античности».
Объективные, не зависящие от наших индивидуальных особенностей и желаний, принципы, или правила мышления, соблюдение которых приводит любое рассуждение  к истинным выводам при условии истинности исходных высказываний, называются законами логики.
Одним из наиболее важных и значимых законов логики является закон тождества. Он утверждает, что любая мысль (любое рассуждение) обязательно должна быть равна (тождественна) самой себе, то есть должна быть ясной, точной, простой, определенной. Этот закон запрещает путать и подменять понятия в рассуждении (то есть употреблять одно и то же слово в разных значениях или вкладывать одно и то же значение в разные слова), создавать двусмысленность, уклоняться от темы и т.п.
Когда закон тождества нарушается непроизвольно, по незнанию, тогда возникают просто логические ошибки; но когда этот закон нарушается преднамеренно, с целью запутать собеседника и доказать ему какую-нибудь ложную мысль, тогда появляются не просто ошибки, а софизмы.
Софизм (от греч. - мастерство, умение, хитрая выдумка, уловка)  — рассуждение, кажущееся правильным, но содержа­щее скрытую логическую ошибку и служащее для придания види­мости истинности ложному утверждению. Так же определение софизма можно сформулировать следующим образом:  софизм — ложное умозаключение, которое, тем не менее, при поверхностном рассмотрении кажется правильным.
 
Актуальность темы обусловлена тем, что в софистике постепенно угас интерес к вопросу, как устроен мир, но осталась та же мощь абстрагирующей деятельности, какая была у предшествующих философов. И одним из объектов этой деятельности стал язык. В софистических рассуждениях он подвергается всестороннему испытанию, осматривается, ощупывается, переворачивается с ног на голову и т.д. Это испытание языка действительно напоминает игру, нередко комичную и нелепую для стороннего наблюдателя, но в основе своей подобную играм подрастающих хищников, отрабатывающих в них приемы будущей охоты. В словесных упражнениях, какими были софистические рассуждения, неосознанно отрабатывались первые, конечно, еще неловкие приемы логического анализа языка и мышления.
Очень часто софизм основан на преднамеренном, сознательном нарушении правил логики. Он является особым при­емом интеллектуального мошенничества, попыткой выдать ложь за истину и тем самым ввести в заблуждение. Отсюда «софист» в оди­озном значении — это человек, готовый с помощью любых, в том числе недозволенных, приемов отстаивать свои убеждения, не счита­ясь с тем, истинны они на самом деле или нет. Обычно софизм обосновывает какую-нибудь заведомую нелепость, аб­сурд или парадоксальное утверждение, противоречащее общеприня­тым представлениям. Тем не менее, употребление этих логических приемов, оборотов наш язык становится богаче, ярче, красивее, интереснее.
Очень многие софизмы выглядят как лишенная смысла и цели игра с языком; игра, опирающаяся на многозначность языковых выражений, их неполноту, недосказанность, зависимость их значений от контекста и т.д. Эти софизмы кажутся особенно наивными и несерьезными.
Целью данной работы является рассмотрение вопроса софизма как особой формы постановки проблемы. Основные задачи исследования: провести анализ деятельности софистов и собственно софизмам, которые многие исследователи, вслед за Ренаном называют «греческое чудо», привести наглядные примеры, иллюстрирующие понятие «софизм», указать предпосылки возникновения софизмов как таковых.
Методологической основой  написания работы послужили труды следующих авторов: Аристотель, Б. Чернышев, А.О. Маковельский, А.Н. Гиляров и др.

 

 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

 

ГЛАВА 1. ПРОИСХОЖДЕНИЕ СОФИЗМОВ

 

1.1.           Взгляды на софизм античных ученых и философов

 
Со времен Платона в классическом философском дискурсе софистика определяется как видимость философии, неистинное словесное рассуждение, чуждое основательности и серьезности. Свободное, игровое отношение софистов со словесностью, их поэтический, многозначный стиль повергает в недоумение философов, стремящихся к систематизации знаний и выработке логических методологий. В свете традиции философской систематики софистика на долгое время предстает как пагубное, а в лучшем случае, несерьезное движение. По ассоциации с софистикой рождается понятие «софизм», наделенное негативной оценочной характеристикой, которое уже было представлено выше. Софистика оказывается обратной стороной философии, логики, диалектики и постоянно вытесняется за границы философского дискурса.
Аристотель называл софизмом «мнимые доказательства», в которых обоснованность заключения кажущаяся и обязана чисто субъективному впечатлению, вызванному недостаточностью логического или семантического анализа. Убедительность на первый взгляд многих софизмов, их «логичность» обычно связана с хорошо замаскированной ошибкой — семиотической: за счёт метафоричности речи, омонимии или полисемии слов, амфиболий и прочего, нарушающих однозначность мысли и приводящих к смешению значений терминов, или же логической: подмена основной мысли (тезиса) доказательства, принятие ложных посылок за истинные, несоблюдение допустимых способов рассуждения (правил логического вывода), использование «неразрешённых» или даже «запрещённых» правил или действий, например деления на нуль в математических софизмах (Последнюю ошибку можно считать и семиотической, так как она связана с соглашением о «правильно построенных формулах».)

             
Вот один из наиболее известных софизмов («Рогатый»), приписываемый Эвбулиду, который был приведен выше: «Что ты не терял, то имеешь. Рога ты не терял. Значит, у тебя рога». Здесь маскируется двусмысленность большей посылки. Если она мыслится универсальной: «Всё, что ты не терял…», то вывод логически безупречен, но неинтересен, поскольку очевидно, что большая посылка ложна; если же она мыслится частной, то заключение не следует логически. Последнее, однако, стало известно лишь после того, как Аристотель создал логику![1]
Исторически с понятием «Софизм» неизменно связывают идею о намеренной фальсификации, руководствуясь признанием Протагора, что задача софиста — представить наихудший аргумент как наилучший путём хитроумных уловок в речи, в рассуждении, заботясь не об истине, а об успехе в споре или о практической выгоде. (Известно, что сам Протагор оказался жертвой «софизма Эватла», который будет приведен ниже.) С этой же идеей обычно связывают и «критерий основания», сформулированный Протагором: мнение человека есть мера истины. Уже Платон заметил на то, что основание не должно заключаться в субъективной воле человека, иначе придётся признать законность противоречий (что, между прочим, и утверждали софисты), а поэтому любые суждения считать обоснованными. Эта мысль Платона была развита в аристотелевском «принципе непротиворечия» и, уже в современной логике, — в истолкованиях и требовании доказательств «абсолютной» непротиворечивости. Перенесённая из области чистой логики в область «фактических истин», она породила особый «стиль мышления», игнорирующий диалектику «интервальных ситуаций», то есть таких ситуаций, в которых критерий Протагора, понятый, однако, более широко, как относительность истины к условиям и средствам её познания, оказывается весьма существенным.
 
Именно поэтому многие рассуждения, приводящие к парадоксам и в
 
остальном безупречные, квалифицируются как софизмы, хотя по существу они
только демонстрируют интервальный характер связанных с ними гносеологических ситуаций.
По-видимому, первыми, кто понял важность семиотического анализа софизмов, были сами софисты. Учение о речи, о правильном употреблении имён Продик считал важнейшим. Анализ и примеры софизмов часто встречаются в диалогах Платона. Аристотель написал специальную книгу «О софистических опровержениях», а математик Евклид — «Псевдарий» — своеобразный каталог софизмов.
От большинства софистов не сохранилось полных сочинений, а только фрагменты или свидетельства. В более-менее полном виде сохранились лишь следующие тексты:
?      Горгий. Сохранились две речи: «Похвала Елене» и «Защита Паламедa». В настоящее время считают эти речи подложными.
?      Антифонт. Сохранилось несколько речей (так называемая «тетралогия») и фрагмент сочинения «Истина».
?      Критий. Через Секста Эмпирика до нас дошёл фрагмент текста «Сизиф». По мнению большинства современных исследователей, этот текст не принадлежит Критию.
?      «Двоякие речи» анонимного автора.
Основными древними источниками о софистах являются Платон, Аристотель, Диоген Лаэртский, Флавий Филострат и другие.
Все фрагменты и свидетельства о софистах собраны в труде Дильса — Кранца. На русский язык переведены единственный раз Маковельским. Перевод осуществлялся зачастую с немецкого языка, в настоящий момент считается устаревшим и подвергается критике.[2]

 

1.2. Предпосылки возникновения софизмов

 
Из предпосылок возникновения софизма можно выделить такие причины, как:
1.                 Логические причины.
Так как обычно вывод может быть выражен в силлогистической форме, то и всякий софизм может быть сведён к нарушению правил силлогизма. Наиболее типичными источниками логических софизмов являются следующие нарушения правил силлогизма:
1).   Вывод с отрицательной меньшей посылкой в первой фигуре: «Все люди суть разумные существа, жители планет не суть люди, следовательно, они не суть разумные существа»;
2).   Вывод с утвердительными посылками во второй фигуре: «Все, находящие эту женщину невинной, должны быть против наказания её; вы — против наказания её, значит, вы находите её невинной»;
3).   Вывод с общим заключением в третьей фигуре: «Закон Моисеев запрещал воровство, закон Моисеев потерял свою силу, следовательно, воровство не запрещено»;
4).   Особенно распространённая ошибка quaternio terminorum, то есть употребление среднего термина в большой и в меньшей посылке не в одинаковом значении: «Все металлы — простые тела, бронза — металл: бронза — простое тело» (здесь в меньшей посылке слово «металл» употреблено не в точном химическом значении слова, обозначая сплав металлов): отсюда в силлогизме получаются четыре термина.

2.                 Терминологические причины.

Грамматические, терминологические и риторические источники софизмов выражаются
?                  в неточном или неправильном словоупотреблении и построении фразы (всякое quaternio terminorum предполагает такое словоупотребление); наиболее характерные:
1).   Ошибка гомонимия (aequivocatio). Например: реакция в смысле химическом, биологическом и историческом; доктор как врач и как учёная степень.
2).   Ошибка сложения — когда разделительному термину придаётся значение собирательного. «Все углы треугольника < ?» в том смысле, что «каждый угол < ?».
3).   Ошибка разделения, обратная, когда собирательному термину даётся значение разделительного: «все углы треугольника = ?» в смысле «сумма углов треугольника = ?».
4).   Ошибка ударения, когда подчёркивание повышением голоса в речи и курсивом в письме определённого слова или нескольких слов во фразе искажает её первоначальный смысл.
5).   Ошибка выражения, заключающаяся в неправильном или неясном для уразумения смысла построении фразы, например: «сколько будет дважды два плюс пять?» Здесь трудно решить имеется ли в виду 9 (т.е. (2 * 2) + 5) или 14 (т.е. 2 * (2 + 5)).  устную речь математиками введены такие слова как «сумма», «произведение», «разность». Так 2 * 2 + 5 — сумма произведения два на два и пятерки, а 2 * (2 + 5) — удвоенная сумма двух и пяти.
?                  Более сложные софизмы проистекают из неправильного построения целого сложного хода доказательств, где логические ошибки являются замаскированными неточностями внешнего выражения. Сюда относятся:
1).   Petitio principii: введение заключения, которое требуется доказать, в скрытом виде в доказательство в качестве одной из посылок. Если мы, например, желая доказать безнравственность материализма, будем красноречиво настаивать на его деморализующем влиянии, не заботясь дать отчёт, почему именно материализм — безнравственная теория, то наши рассуждения будут заключать в себе petitio principii.
2).   Ignoratio elenchi заключается в том, что мы, возражая на чье-нибудь мнение, направляем нашу критику не на те аргументы, которые ему принадлежат, а на мнения, которые мы ошибочно приписываем нашим противникам.
3).   A dicto secundum ad dictum simpliciter подменяет утверждение, сказанное с оговоркой, на утверждение, не сопровождаемое этой оговоркой.
4).   Non sequitur представляет отсутствие внутренней логической связи в ходе рассуждения: всякое беспорядочное следование мыслей представляет частный случай этой ошибки.

3. Психологические причины.

Психологические причины софизмов бывают троякого рода: интеллектуальные, аффективные и волевые. Во всяком обмене мыслей предполагается взаимодействие между 2 лицами, читателем и автором или лектором и слушателем, или двумя спорящими. Убедительность софизма поэтому предполагает два фактора: ? — психические свойства одной и ? — другой из обменивающихся мыслями сторон. Правдоподобность софизма зависит от ловкости того, кто защищает его, и уступчивости оппонента, а эти свойства зависят от различных особенностей обеих индивидуальностей.

4.      Интеллектуальные причины.

Интеллектуальные причины софизма заключаются в преобладании в уме лица, поддающегося софизму, ассоциаций по смежности над ассоциациями по сходству, в отсутствии развития способности управлять вниманием, активно мыслить, в слабой памяти, непривычке к точному словоупотреблению, бедности фактических знаний по данному предмету, лености в мышлении (ignava ratio) и т. п. Обратные качества, разумеется, являются наиболее выгодными для лица, защищающего софизм.

5.      Аффективные причины.

Сюда относятся трусость в мышлении — боязнь опасных практических последствий, вытекающих от принятия известного положения; надежда найти факты, подтверждающие ценные для нас взгляды, побуждающая нас видеть эти факты там, где их нет, любовь и ненависть, прочно ассоциировавшиеся с известными представлениями, и т.д. Желающий обольстить ум своего соперника софист должен быть не только искусным диалектиком, но и знатоком человеческого сердца, умеющим виртуозно распоряжаться чужими страстями для своих целей.

6.      Волевые причины.

При обмене мнений мы воздействуем не только на ум и чувства собеседника, но и на его волю. Во всякой аргументации (особенно устной) есть элемент волевой — императивный — элемент внушения. Категоричность тона, не допускающего возражения, определённая мимика и т. п. (e) действуют неотразимым образом на лиц, легко поддающихся внушению, особенно на массы. С другой стороны, пассивность (f) слушателя особенно благоприятствует успешности аргументации противника. Таким образом, всякий софизм предполагает взаимоотношение между шестью психическими факторами: a + b + c + d + e + f. Успешность софизма определяется величиной этой суммы, в которой a + c + e составляет показатель силы диалектика, b + d + f есть показатель слабости его жертвы. Прекрасный психологический анализ софистики даёт Шопенгауэр в своей «Эристике» (перев. кн. Д. Н. Цертелева).[3]
 


ГЛАВА 2. СУЩНОСТЬ СОФИЗМОВ
2.1. Анализ и примеры софизмов
 
Очень многие софизмы выглядят как лишенная смысла и цели игра с языком; игра, опирающаяся на многозначность языковых выражений, их неполноту, недосказанность, зависимость их значений от контекста и т.д. Эти софизмы кажутся особенно наивными и несерьезными. Аристотель пишет «Софист – это тот, кто ищет корысти от мнимой, а не действительной мудрости»[4].
Эту игру понятиями Платон представлял просто как смешное злоупотребление языком и сам, придумывая софизмы, не раз показывал софистам, насколько легко подражать их искусству играть словами. Но нет ли здесь и второго, более глубокого и серьезного плана? Не вытекает ли отсюда интересная для логики мораль?
И, как это ни кажется поначалу странным, такой план здесь определенно есть и такую мораль, несомненно, можно извлечь. Нужно только помнить, что эти и подобные им рассуждения велись очень давно. Так давно, что не было даже намеков на существование особой науки о доказательстве и опровержении, не были открыты ни законы логики, ни сама идея таких законов.
Все эти софистические игры и шутки, несерьезность и увертливость в споре, склонность отстаивать самое нелепое положение и с одинаковой легкостью говорить «за» и «против» любого тезиса, словесная эквилибристика, являющаяся вызовом как обычному употреблению языка, так и здравому смыслу, – все это только поверхность, за которой скрывается глубокое и серьезное содержание. Оно не осознавалось ни самими софистами, ни их противниками, включая Платона и Аристотеля, но оно очевидно сейчас.
В софистике угас интерес к вопросу, как устроен мир, но осталась та же мощь абстрагирующей деятельности, какая была у предшествующих философов. И одним из объектов этой деятельности стал язык. В софистических рассуждениях он подвергается всестороннему испытанию, осматривается, ощупывается, переворачивается с ног на голову и т.д. Это испытание языка действительно напоминает игру, нередко комичную и нелепую для стороннего наблюдателя, но в основе своей подобную играм подрастающих хищников, отрабатывающих в них приемы будущей охоты. В словесных упражнениях, какими были софистические рассуждения, неосознанно отрабатывались первые, конечно, еще неловкие приемы логического анализа языка и мышления.
Обычно Аристотеля, создавшего первую последовательную логическую теорию, рисуют как прямого и недвусмысленного противника софистов во всех аспектах. В общем это так. Однако в отношении логического анализа языка он был прямым продолжателем начатого ими дела. И можно сказать, что, если бы не было Сократа и софистов, не создалось бы почвы для научного подвига создания логики.
Софисты придавали исключительное значение человеческому слову и первыми не только подчеркнули, но и показали на деле его силу. «Слово, - говорил софист Горгий, – есть великий властелин, который, обладая весьма малым и совершенно незаметным телом, совершает чудеснейшие дела. Ибо оно может и страх изгнать, и печаль уничтожить, и радость вселить, и сострадание пробудить... То же самое значение имеет сила слова в отношении к настроению души, какую сила лекарства относительно природы тел. Ибо подобно тому, как из лекарств одни изгоняют из тела одни соки, другие иные, и одни из них устраняют болезнь, а другие прекращают жизнь, точно так же и из речей одни печалят, другие радуют, третьи устрашают, четвертые ободряют, некоторые же отравляют и околдовывают душу, склоняя ее к чему-нибудь дурному»[5].
Язык, являвшийся до софистов только незаметным стеклом, через которое рассматривается мир, со времени софистов впервые стал непрозрачным. Чтобы сделать его таким, а тем самым превратить его в объект исследования, необходимо было дерзко и грубо обращаться с устоявшимися и инстинктивными правилами его употребления. Превращение языка в серьезный предмет особого анализа, в объект систематического исследования было первым шагом в направлении создания науки логики.
Важным является также типичное для софистов подчеркнуто формальное отношение к языку. Отрывая мысль от ее объекта, они отодвигают в сторону вопрос о соответствии ее этому объекту и замыкают мысль, потерявшую интерес к действительности и истине, только на слове. Как раз на этом пути, на пути преимущественного структурного восприятия языка и отвлечения от выражаемого им содержания, и возникло центральное понятие логики, понятие о чистой, или логической, форме мысли.
«...О чем бы ни шла речь, – говорит о софистах Платон, – об истинном или ложном, они опровергали все совершенно одинаково»[6]. Со всех, пожалуй, точек зрения такое поведение предосудительно, кроме одной, именно той, что связана с логической формой. Выявление этой формы требует как раз полного отвлечения от конкретного содержания и, таким образом, от вопроса об истине. В идее аргументации с равной силой «за» и «против» любого положения, идее, проводимой сознательно и последовательно, можно усматривать зародыш основного принципа формальной логики: правильность рассуждения зависит только от его формы, и ни от чего иного. Она не зависит, в частности, от существования или несуществования обсуждаемого объекта, от его ценности или никчемности и т.д. Она не зависит и от истинности или ложности входящих в рассуждение утверждений, эта мысль смутно просматривается как будто за вольным обращением софистов с истиной и ложью.
Анализ софизмов, и в частности их логический анализ, сейчас далеко ушел от уровня обсуждения их Аристотелем. Особенно значительно исследование софизмов продвинулось в нынешнем веке. И тем не менее аристотелевское их истолкование как мнимых проблем, сбивчивых доказательств, попыток выдать ложь за истину и теперь остается весьма распространенным. Софизмы продолжают трактоваться вскользь и с очевидным осуждением. Даже в работах по истории философии они по-прежнему представляются обычно как хитрые уловки, ухищрения, выдумки, ложные умозаключения. Внимание, уделяемое им здесь, минимально, суждение о них, если оно все-таки выносится, категорично. Имеются, однако, важные исключения из этого устоявшегося понимания софизмов.
Прежде всего Гегель обратил внимание на то, что ряд софизмов выдвигает в неявной форме проблемы диалектики. В их числе – проблема меры, проблема противоречивости существующего и др. Гегелевская трактовка софистики как необходимой и своеобразной составляющей античной философии оказала определяющее воздействие на формирование современного понимания философии софистов. Однако мнение Гегеля, что некоторые софизмы не представляют собой видимости противоречия, а здесь имеется действительное противоречие, его разрозненные высказывания об отдельных софизмах – все это до недавних пор почти не сказывалось на сложившемся еще в античности общем отрицательно-пренебрежительном отношении к софизмам.
Во многом это связано со своеобразным отношением софизмов и парадоксов. Софизм не привлекает серьезного внимания до тех пор, пока за ним не обнаруживается некоторая важная проблема. Увидеть ее и дать ей отчетливую формулировку удается только при относительно высоком уровне исследования того круга вопросов, который затрагивается в неявной форме софизмом. Но как только софизм удалось «раскрыть» и связать с определенной проблемой, он переходит в разряд «парадоксов». Тем самым он как бы перестает быть софизмом. Все, что говорится о нем теперь, считается относящимся к парадоксам и не сказывается на трактовке остальных софизмов.
Парадокс в широком и довольно неопределенном смысле – это утверждение, резко расходящееся с общепринятыми, устоявшимися мнениями, отрицание того, что представляется «безусловно правильным». Все софизмы являются, конечно, парадоксами в этом смысле. Парадокс в более узком и гораздо более современном значении – это два противоположных утверждения, для каждого из которых имеются представляющиеся убедительными аргументы. Наиболее резкой формой парадокса, называемой обычно «антиномией», является рассуждение, доказывающее эквивалентность двух высказываний, одно из которых является отрицанием другого. В отличие от софизмов парадоксы трактуются со всей серьезностью: наличие в теории парадокса говорит о явном несовершенстве допущений, лежащих в ее основе. Очевидно, что грань между софизмами и парадоксами не является сколь-нибудь определенной. В случае многих конкретных рассуждений невозможно решить на основе стандартных определений софизма и парадокса, к какому из этих двух классов следует отнести данные рассуждения. Это прямо говорит о том, что резкое и недвусмысленное противопоставление софизмов, как чего-то малоинтересного и ущербного, парадоксам, как тому, что поднимает глубокие проблемы, не является законным и обоснованным. Граница между софизмами и парадоксами не является исторически устойчивой. Достаточно проследить историю большинства современных стандартных парадоксов, чтобы убедиться в том, что чем дальше в прошлое мы отодвигаемся, тем большее число типичных по современным представлениям парадоксов оказывается относящимся к типичным по старым представлениям софизмам.
Софизмы и парадоксы совпадают также по той форме, в какой ими ставится проблема. Это форма некоторой констатации, а не вопроса, причем не вполне ясно, в чем именно мог бы состоять вопрос, исподволь навязываемый этой констатацией. В разные времена из одного и того же софистического или парадоксального рассуждения извлекаются разные вопросы и т.д.
Обратимся теперь к конкретным софизмам и тем проблемам, которые стоят за ними. Знаменитые рассуждения Зенона «Ахиллес и черепаха», «стрела», «дихотомия» и др., направленные против движения и множественности и долгое время относившиеся к типичным софизмам, сейчас окончательно выведены из разряда хитроумных уловок. Их опровержению посвящены сотни работ, в которых десятками разных способов показывается, что вопреки доводам Зенона наука геометрия свободна от парадоксов и что возможно непротиворечивое математическое описание движения. «Аргументы Зенона, – писал Б.Рассел, – в той или иной форме затрагивают основания почти всех теорий пространства, времени и бесконечности, предложенных с его времени до наших дней»[7].
Общность этих аргументов с остальными софизмами древних тем не менее несомненна. И те и другие имеют форму краткого рассказа или описания простой в своей основе ситуации, за которой, как кажется, не стоит никаких особых проблем. Но само описание преподносит обыденное так, что оно оказывается явно несовместимым с устоявшимися представлениями о нем. Как только противоречие замечается, рассказ теряет видимость простой констатации. За ним открывается неожиданная глубина, в которой смутно угадывается какой-то вопрос или даже многие вопросы. Трудно сказать с определенностью, в чем именно состоят эти вопросы, их еще предстоит уяснить и сформулировать, но очевидно, что они есть. Их надо извлечь из рассказа подобно тому, как извлекается мораль из житейской притчи. И как в случае притчи результаты размышления над рассказом существенным образом зависят не только от него самого, но и от контекста, в котором он рассматривается. В силу этого вопросы оказываются не столько поставленными, сколько навеянными рассказом, меняются от человека к человеку и от времени к времени, и нет полной уверенности в том, что очередная пара «вопрос – ответ» исчерпала все содержание рассказа.
То, что за софизмом «лжец» также скрываются серьезные проблемы, давно уже не подвергается сомнению. В простом варианте этого софизма человек произносит всего одну фразу: «Я лгу». Оказывается, что если он лжет, то он говорит правду, и наоборот. В другом, менее ясном варианте некий критянин говорит: «Все критяне лжецы». Хотя Аристотель, разбиравший этот софизм, не увидел в нем никаких трудностей, кроме обычной двусмысленности, уже в средние века «лжец» был отнесен к так называемым «неразрешимым предложениям» и стал объектом систематического анализа. Теперь этот «бывший софизм» нередко именуется «королем логических парадоксов», ему посвящена обширная и все растущая литература. И тем не менее, как и в случае других софизмов, остается не вполне ясным, какие именно проблемы скрываются за ним. Несколько десятилетий назад источник парадокса видели в смешении языка и метаязыка, сейчас все чаще этот источник усматривается в некорректном употреблении так называемых эгоцентрических слов, подобных «я», «здесь», «теперь».
Софизм «медимн зерна» был сформулирован Зеноном и послужил прототипом для знаменитых софизмов Эвбулида «куча» и «лысый»: если куча зерен при падении на землю производит шум, то каждое зерно и каждая малейшая часть зерна должны производить шум, однако отдельное зерно падает на землю бесшумно. Аристотель, разрешая этот софизм, ограничился, в сущности, простой его переформулировкой на случай гребца, неспособного в одиночку сдвинуть с места судно, и замечанием о «качественно изменяющемся и вызывающем рост»1. В прошлом веке, когда формировалась экспериментальная психология, софизм Зенона истолковывался как первый намек на существование порога восприятия: падение отдельного зерна производит шум, но он недоступен человеческому слуху; падение же многих зерен дает шум, улавливаемый человеком.
В кажущихся наивными вопросах: «создает ли прибавление одного пшеничного зерна кучу?», «становится ли хвост лошади голым, если вырвать из него один волос?» – Гегель видел попытку древних греков сделать наглядной имеющую принципиальную важность антиномию меры: «Когда происходит количественное изменение, оно кажется сначала совершенно невинным, но за этим изменением скрывается еще и нечто другое, и это кажущееся невинным изменение количественного представляет собой как бы хитрость, посредством которой уловляется качественное»[8].
В современной логике рассуждения типа «куча» рассматриваются как наглядный пример тех трудностей, к которым ведет употребление неточных понятий. В случае неточного или нечеткого понятия не является определенным, какие именно вещи подпадают под него, и если возникают сомнения в приложимости его к конкретным вещам, то эти сомнения не удается устранить путем обращения к новым фактам или к существующим критериям приложения понятия. Неточными являются не только эмпирические понятия, подобные «лысый», «молодой» и т.д., но и многие теоретические понятия, такие, как «идеальный газ», «материальная точка» и т.п. Неточными являются, в частности, обычные понятия, связанные с измерением времени и пространства. На это впервые обратил внимание А.Эйнштейн. Он показал, что содержание обычного понятия одновременности не определяет никакого метода, дающего хотя бы абстрактную возможность установления одновременности удаленных друг от друга событий. Точно так же обстоит дело с понятием пространственного совпадения.
То, что понятия в большинстве своем являются неточными, означает, что каждый язык более или менее неточен. Сопоставление теории, сформулированной в таком языке, с реальными и эмпирически устанавливаемыми сущностями всегда обнаруживает определенное расхождение теоретической модели с реальным миром. Обычно это расхождение вытесняется в приложения теории и оказывается тем самым в
и т.д.................


Перейти к полному тексту работы


Скачать работу с онлайн повышением уникальности до 90% по antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru


Смотреть полный текст работы бесплатно


Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.