На бирже курсовых и дипломных проектов можно найти образцы готовых работ или получить помощь в написании уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ, диссертаций, рефератов. Так же вы мажете самостоятельно повысить уникальность своей работы для прохождения проверки на плагиат всего за несколько минут.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Повышение уникальности

Предлагаем нашим посетителям воспользоваться бесплатным программным обеспечением «StudentHelp», которое позволит вам всего за несколько минут, выполнить повышение уникальности любого файла в формате MS Word. После такого повышения уникальности, ваша работа легко пройдете проверку в системах антиплагиат вуз, antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru. Программа «StudentHelp» работает по уникальной технологии и при повышении уникальности не вставляет в текст скрытых символов, и даже если препод скопирует текст в блокнот – не увидит ни каких отличий от текста в Word файле.

Результат поиска


Наименование:


реферат Критический реализм во французской литературе 30-40-х годов XIX века

Информация:

Тип работы: реферат. Добавлен: 14.11.2012. Сдан: 2011. Страниц: 6. Уникальность по antiplagiat.ru: < 30%

Описание (план):


В 1842 году появляется Предисловие к «Человеческой  комедии» – своего рода манифест писателя, сознающего новаторский характер создаваемого им ансамбля произведений.
 В Предисловии  Бальзак изложит основные положения  своей эстетической теории, детально  объяснит суть своего замысла.  В нем будут сформулированы  основные эстетические принципы, на которые опирается Бальзак,  создавая свою эпопею, рассказывается  о планах писателя.
 Бальзак отмечает, что, вдохновляясь трудами великих  естествоиспытателей, которые пришли  к мысли о том, что все  организмы и жизненные процессы  взаимосвязаны, он хотел показать  такую же связь всех явлений  общественной жизни. Он указывает,  его произведение должно «охватить  3 формы бытия мужчин, женщин и  вещи, то есть людей и людей  и материальное воплощение их  мышления – словом, изобразить  человека и жизнь».
Цель систематического и всестороннего изучения действительности диктует писателю метод художественной циклизации: в рамках одного романа или даже трилогии невозможно воплотить  столь грандиозный замысел. Нужен  обширный цикл произведений на одну тему (жизнь современного общества), которую  следует представить последовательно  во множестве взаимосвязанных аспектов.
 В Предисловии  автор объясняет структуру цикла,  продуманную так, чтобы последовательно и детально представить важнейшие аспекты социального бытия и детерминированных им частных проявлений. 

Предисловие к "Человеческой комедии"
Называя "Человеческой комедией"  произведение, начатое  почти тринадцать
лет тому назад, я считаю  необходимым разъяснить  его замысел, рассказать  о
его происхождении, кратко  изложить план, притом выразить все это так, как
будто  я  к  этому  не причастен.  Это не так  трудно, как  может  показаться
широкому  кругу  читателей.  Малое  количество  произведений питает  большое
самолюбие,  большая  работа внушает скромность.  Это  наблюдение объясняет тот
анализ,  которому  подвергали Корнель, Мольер  и другие великие авторы  свои
произведения; если невозможно сравняться  с  ними в  их прекрасных творениях,
то вполне допустимо  желание походить на них в этом чувстве.
Первоначальная  идея "Человеческой комедии"  предстала  передо мной как
некая греза,  как один  из тех невыполнимых замыслов, которые лелеешь, но не
можешь уловить: так насмешливая  химера являет свой  женский  лик, но тотчас
же, распахнув крылья,  уносится в мир фантастики. Однако и эта химера, как
многие  другие,  воплощается:  она повелевает,  она наделена  неограниченной
властью, и приходится ей подчиниться.
Идея этого  произведения родилась  из сравнения  человечества с  животным
миром.
Было  бы  ошибочно  думать, что  великий спор, вспыхнувший  в  последнее
время между  Кювье и Жоффруа Сент-Илером,  основывается  на научном открытии.
Единство  организмов уже занимало, но под другими названиями, величайшие умы
двух  предшествующих  веков.  Перечитывая  столь  удивительные  произведения
писателей-мистиков,  занимавшихся  науками   в  их  связи   с   бесконечным:
Сведенборга,    Сен-Мартена   и   др.,--а   также    книги    талантливейших
естествоиспытателей:  Лейбница,  Бюффона,  Шарля Бонне  и других,--находишь в
монадах  Лейбница, в органических молекулах Бюффона, в "растительной силе"
Нидгема, в связи подобных частиц Шарля Бонне, имевшего  смелость еще в 1760
году  заявить:  "Животное  развивается, как  растение",--находишь, повторяю,
зачатки  замечательного  закона: каждый  для  себя, --  на котором  зиждется
единство  организма. Есть только  одно живое существо. Создатель пользовался
одним  и  тем  же  образцом  для  всех живых  существ. Живое существо --  это
основа, получающая  свою внешнюю форму,  или,  говоря  точнее, отличительные
признаки своей  формы, в той среде,  где ему  назначено  развиваться. Животные
виды  определяются  этими  различиями.  Провозглашение  и  обоснование  этой
системы, согласной, впрочем, с  нашими представлениями  о божьем  могуществе,
будет  вечной  заслугой Жоффруа  де  Сент-Илера, одержавшего в этом вопросе
высшей  науки  победу над Кювье -- победу, которую приветствовал великий Гете
в последней  написанной им статье6.
Проникнувшись этой системой еще  задолго  до  того,  как  она возбудила
споры, я понял, что в этом отношении Общество подобно Природе. Ведь Общество
создает из  человека, соответственно  среде, где он  действует,  столько  же
разнообразных видов, сколько их существует в  животном мире. Различие  между
солдатом,    рабочим,    чиновником,   адвокатом,    бездельником,   ученым,
государственным деятелем, торговцем, моряком, поэтом,  бедняком, священником
также  значительно, хотя и труднее  уловимо, как и  то,  что отличает друг от
друга  волка, льва,  осла, ворона, акулу,  тюленя,  овцу и т. д. Стало быть,
существует и  всегда будут существовать виды в человеческом обществе,  так же
как и виды животного  царства. Если Бюффон создал  изумительное произведение,
попытавшись в  одной книге  представить весь  животный мир,  то почему  бы не
создать  подобного  же произведения об  Обществе?  Но  разнообразию животного
мира   природа  поставила  границы,  в  которых  Обществу  не  суждено  было
удержаться.  Когда   Бюффон  изображает  льва-самца,  ему  достаточно  всего
нескольких фраз,  чтобы  определить  и  львицу, между  тем в Обществе женщина
далеко не всегда может рассматриваться как самка  мужчины. Даже в одной семье
могут быть два  существа, совершенно не похожие друг на друга. Жена  торговца
иной раз  достойна быть женой принца, и часто жена  принца  не  стоит жены
художника. Общественное состояние отмечено случайностями, которых никогда не
допускает  Природа, ибо общественное  состояние  складывается  из  Природы и
Общества. Следовательно, описание социальных видов, если  даже  принимать во
внимание  только различие полов, должно  быть  в  два раза более обширным  по
сравнению  с  описанием  животных  видов.  Наконец,  у  животных  не  бывает
внутренней борьбы, никакой путаницы; они только преследуют друг друга -- вот
и  все. Люди  тоже преследуют друг  друга, но большее  или  меньшее  наличие
разума приводит к гораздо  более сложной борьбе. Если  некоторые ученые и не
признают, что  в великом потоке жизни Животность врывается в Человечность, то
несомненно, что  все же лавочник становится иногда пэром Франции7, а дворянин
иной раз опускается на  самое дно. Бюффон обнаружил  у животных исключительно
простую жизнь. Животное наделено  немногим в смысле умственного  развития, у
него нет ни наук, ни  искусств,  в  то  время  как человек,  в  силу закона,
который еще надлежит изучить, стремится запечатлеть свои нравы, свою мысль и
свою жизнь  во  всем,  что  он  приспособляет  для своих нужд. Хотя Левенгук,
Сваммердам, Спалланцани,  Реомюр,  Шарль Бонне,  Мюллер, Галлер8  и другие
терпеливые  зоографы показали, насколько занимательны нравы животных, все же
повадки каждого  из  них,  по крайней мере  на  наш взгляд, одинаковы во все
времена, а между  тем  обычаи, одежда, речь, жилище князя,  банкира, артиста,
буржуа, священника, бедняка совершенно различны и меняются на каждой ступени
цивилизации.
Таким образом,  предстояло  написать  произведение, которое должно было
охватить три  формы бытия мужчин, женщин и вещи, то есть людей и материальное
воплощение их мышления, -- словом, изобразить человека и жизнь.
Кто  не  замечал, читая  сухой  и  досадный перечень  фактов, именуемых
историей, что  во все времена  -- будь то  в Египте, Персии, Греции, Риме --
писатели забывали изображать  нам историю нравов? Отрывок Петрония о частной
жизни римлян скорее  возбуждает, чем  удовлетворяет  нашу  любознательность.
Заметив этот огромный пробел в истории, аббат  Бартелеми посвятил свою жизнь
восстановлению  картины древнегреческих нравов в своем "Анахарсисе".
Но как сделать  интересной драму с тремя-четырьмя тысячами  действующих
лиц,  которую  являет  любое Общество?  Как одновременно понравиться поэту,
философу  и  массам,  которые  требуют  поэзии и философии  в  захватывающих
образах? Если я и понимал значительность и поэзию этой истории человеческого
сердца, то не представлял  себе способов  воспроизвести ее:  ведь  вплоть до
нашего  времени  самые знаменитые рассказчики  употребляли  свое  дарование на
созидание  одного или двух типических лиц, на изображение  какой-нибудь одной
стороны жизни. Именно с такими мыслями читал  я произведения Вальтера Скотта.
Вальтер Скотт, этот современный трувер, придал гигантский  размах тому жанру
повествования, которое несправедливо считается  второстепенным. В самом деле,
разве не труднее  вступать в соперничество с живыми эпохами, создавая Дафниса
и  Хлою,  Роланда,  Амадиса,  Панурга,  Дон-Кихота, Манон  Леско,  Клариссу,
Ловласа, Робинзона Крузо, Жиль Бласа,  Оссиана, Юлию д'Этанж, дядюшку Тоби,
Вертера, Ренэ,
Коринну,  Адольфа, Павла и Виргинию, Дженни Дине, Клеверхауза, Айвенго,
Манфреда, Миньону, чем  правильно располагать факты, почти одинаковые у всех
народов, истолковывать  устаревшие законы, выдумывать теории, вводящие народы
в заблуждение, или, подобно некоторым метафизикам12, объяснить то, что есть?
Существование   такого  рода  персонажей  почти   всегда  становится   более
длительным, более  несомненным,  чем существование  поколений,  среди которых
они рождены; однако  живут  они  только  в том  случае, если являются  полным
отображением  своего времени. Они  зачаты в утробе определенного века, но под
их оболочкой  бьется всечеловеческое сердце и  часто таится  целая философия.
Вальтер Скотт  возвысил  роман до степени философии  истории, возвысил тот род
литературы, который  из века в век украшает  алмазами бессмертия  поэтическую
корону тех  стран,-  где  процветает искусство  слова.  Он  внес  в  него  дух
прошлого,  соединил  в  нем  драму,  диалог, портрет,  пейзаж, описание;  он
включил  туда  и  невероятное  и  истинное, эти  элементы эпоса, и  подкрепил
поэзию непринужденностью  самых простых разговоров. Но он не столько придумал
определенную  систему, сколько нашел собственную  манеру  в пылу работы  или
благодаря логике этой работы;  он не задумывался над  тем, чтобы связать свои
повести одну  с другой  и  таким образом  создать целую историю, каждая глава
которой была бы романом, а каждый  роман --  эпохой. Заметив этот недостаток
связи, что,  впрочем, не умаляет значения Шотландца,  я в  то  же время ясно
представил  себе  и  план,  удобный  для  выполнения  моей  работы,  и  самую
возможность  его   осуществления.  Хотя  я  и  был,  так  сказать,  ослеплен
изумительной  плодовитостью Вальтера Скотта, всего  похожего на самого себя и
всегда своеобразного, я не отчаивался,  потому  что  объяснял особенности его
дарования бесконечным  разнообразием человеческой природы.
Случай  -- величайший романист  мира;  чтобы быть плодовитым, нужно его
изучать.  Самим  историком  должно было оказаться  французское  Общество,  мне
оставалось   только   быть  его   секретарем.  Составляя  опись  пороков   и
добродетелей, собирая  наиболее яркие случаи проявления  страстей, изображая
характеры, выбирая  главнейшие события из жизни Общества, создавая типы путем
соединения отдельных  черт много-численных однородных характеров, быть может,
мне  удалось  бы  написать историю,  забытую  столькими историками, -- историю
нравов. Запасшись  основательным терпением и мужеством, я, быть может, доведу
до  конца  книгу о  Франции девятнадцатого века, книгу, на отсутствие которой
мы все сетуем и какой, к  сожалению, не  оставили нам о своей цивилизации ни
Рим, ни Афины, ни Тир, ни Мемфис, ни Персия, ни Индия. Отважный и терпеливый
Монтейль, следуя  примеру аббата  Бартелеми,  пытался создать такую книгу о
Средних веках, но в форме малопривлекательной.
Подобный  труд  был  бы  еще  ничем.  Придерживаясь  такого тщательного
воспроизведения,  писатель мог  бы стать более  или менее точным, более  или
менее  удачливым, терпеливым  или  смелым изобретателем  человеческих  типов,
повествователем  интимных  житейских  драм,  археологом  общественного быта,
счетчиком  профессий, летописцем добра и зла, но, чтобы  заслужить  похвалы,
которых должен добиваться всякий художник, мне нужно было изучить основы или
одну общую  основу этих социальных  явлений, уловить  скрытый смысл  огромного
скопища  типов,  страстей и событий. Словом, начав искать --  я  не говорю:
найдя -- эту основу, этот социальный двигатель, мне следовало поразмыслить о
принципах естества и обнаружить, в чем человеческие Общества  отдаляются или
приближаются  к  вечному  закону,  к  истине,  к красоте.  Несмотря на широту
предпосылок,  которые  могли бы сами по  себе составить целое  произведение,
труд этот, чтобы  быть законченным, нуждался  в заключении.  Изображенное так
Общество должно заключать в себе смысл своего развития.
Суть  писателя,  то,  что  его  делает  писателем  и, не  побоюсь этого
сказать, делает равным государственному деятелю, а  быть может, и выше его --
это определенное мнение о человеческих делах, полная  преданность принципам.
Макиавелли, Гоббс, Боссюэ, Лейбниц, Кант,  Монтескье14 дали знание,  которое
государственные  деятели осуществляют на  практике. "Писатель  должен  иметь
твердые мнения в вопросах морали и политики, он должен считать себя учителем
людей,  ибо  люди не нуждаются  в  наставниках,  чтобы  сомневаться",--сказал
Бональд. Я рано воспринял, как правило, эти великие слова, которые одинаково
являются законом  и  для  писателя-монархиста  и  для писателя-демократа.
Поэтому  если вздумают  упрекать  меня  в  противоречиях,  то  окажется,  что
недобросовестно истолковали какую-либо  мою насмешку или некстати  направили
против меня  слова кого-нибудь из моих героев, что  является  обычным приемом
клеветников. Что же касается внутреннего смысла, души этого произведения, то
вот на каких  принципах оно основывается.
Человек ни  добр, ни зол, он рождается  с инстинктами  и  наклонностями;
Общество  отнюдь не портит его,  как полагал Руссо, а совершенствует, делает
лучшим;  но  стремление  к выгоде  с  своей стороны развивает его дурные
склонности. Христианство, и особенно католичество, как я  показал в "Сельском
враче", представляя собою целостную систему подавления порочных  стремлений
человека, является величайшею основою социального  порядка.
'Внимательное  рассматривание картины Общества, списанной, так  сказать,
с живого  образца,  со  все;-.: его добром и злом, учит, что если мысль или
страсть, которая  вмещает и мысль и чувство, -- явления социальные,  то в то
же  время они и разрушительны.  В этом смысле жизнь социальная  походит на
жизнь  человека.   Народы  можно  сделать  долговечными  только  укротив  их
жизненный  порыв. Просвещение, или,  лучше  сказать,  воспитание при  помощи
религиозных  учреждений,  является  для народов  великой  основой  их бытия,
единственным  средством уменьшить количество зла и увеличить количество добра
в любом  Обществе. Мысль  -- источник  добра и зла -- может быть  воспитана,
укрощена  и направлена только  религией. Единственно возможная религия --
христианство  (смотри в "Луи Ламбере"  письмо,  написанное  из  Парижа,  где
молодой философ-мистик объясняет по поводу  учения Сведенборга, что с самого
начала  мира  была  всегда  только   одна  религия).  Христианство   создало
современные народы, оно  их будет хранить. Отсюда же, без сомнения, вытекает
необходимость монархического принципа.  Католичество и королевская власть --
близнецы. Что  же касается того, до  какой степени  они должны быть ограничены
учреждениями, чтобы  не развиться в абсолютную власть, то каждый  согласится,
что это краткое  предисловие не следует  превращать  в  политический трактат.
Поэтому  я  не могу касаться  здесь ни  религиозных,  ни политических распрей
нашего времени. Я пишу при свете двух вечных истин: религии и  монархии,  --
необходимость той и другой подтверждается современными  событиями, и  каждый
писатель,  обладающий здравым смыслом, должен  пытаться вести нашу страну по
направлению   к  ним.   Не  будучи   врагом  избирательной   системы,  этого
превосходного  принципа  созидания законов, я  отвергаю ее  как  единственное
социальное  средство, и в особенности  если она так плохо организована, как
теперь, когда  она не представляет имеющих столь  значительный вес меньшинств,
о   духовной  жизни   и   интересах  которых   подумало   бы   монархическое
правительство.  Избирательная  система, распространенная на всех, приводит к
управлению  масс, единственному,  ни  в чем  не ответственному,  чья  тирания
безгранична, так  как она называется  законом. В  связи с  этим я рассматриваю
как подлинную  основу Общества семью, а не индивид. В этом  отношении я, хоть
и рискую прослыть отсталым, примыкаю к Боссюэ и Бональду, а не к современным
новаторам. Избирательная  система стала единственным  социальным средством, и
если я сам  прибегаю к ней,  в этом нет  ни малейшего противоречия между  моей
мыслью и поступками. Допустим, инженер  заявляет, что  такой-то мост  грозит
обвалом, что  им пользоваться опасно, и  все же  он сам  идет по  нему, когда
этот  мост  является  единственной  дорогою  в город.  Наполеон  изумительно
приспособил  избирательную  систему  к  духу  нашей  страны.  Поэтому  самые
незначительные   депутаты  его   законодательного   корпуса   стали   самыми
выдающимися  ораторами  палаты  при  Реставрации.  Ни  одна палата не  может
сравниться по своему составу с Законодательным  корпусом, --  следовательно,
избирательная система Империи, бесспорно, самая  лучшая.
Некоторые  найдут  это  заявление  высокомерным  и  хвастливым.   Будут
осуждать романиста  за то, что он хочет быть историком, потребуют разъяснения
его политических взглядов. Я повинуюсь здесь долгу -- вот  весь ответ. Труд,
начатый  мною, будет  столь же обширен, как история:  я  должен изложить его
смысл, пока еще  неясный, общие начала и нравственную цель.
По  необходимости  принужденный изъять предисловия,  напечатанные в свое
время  в  ответ  случайным критикам,  я  хочу  остановиться только  на одном
замечании.
Писатели,  имеющие  какую-нибудь  цель,  будь то возвращение  к  идеалам
прошлого (именно потому, что эти идеалы вечны), всегда должны расчищать себе
почву. А между  тем всякий, кто вносит свою часть  в царство идей, всякий, кто
отмечает  какое-либо  заблуждение,  всякий,  кто  указывает  на нечто дурное,
чтобы оно было  искоренено,--тот неизменно слывет  безнравственным. Впрочем,
упрек  в безнравственности, которого не удалось  избежать ни  одному смелому
писателю,--  последнее, что остается сделать, когда ничего другого  не могут
сказать автору. Если вы правдивы в изображении, если, работая денно и нощно,
вы начинаете  писать языком небывалым по трудности, тогда вам в лицо бросают
упрек   в   безнравственности.  Сократ   был   безнравствен,   Христос   был
безнравствен, обоих  преследовали  во имя  социального  строя,  который  они
подрывали или  улучшали.  Когда кого-нибудь хотят  изничтожить, его обвиняют в
безнравственности. Этот способ действия, свойственный партиям, позорит всех,
кто к  нему  прибегает. Лютер и Кальвин прекрасно  знали,  что  делают, когда
пользовались,  как  щитом,   затронутыми  материальными  интересами.  И  они
благополучно  прожили всю жизнь.
Когда дается точное изображение всего Общества, описываются  его великие
потрясения, случается --  и  это  неизбежно, -- что  произведение  открывает
больше зла, чем  добра, и какая-то часть картины  представляет людей порочных;
тогда критика  начинает вопить о безнравственности, не замечая назидательного
примера  в  другой части,  долженствующей  создать  полную противоположность
первой. Поскольку  критика не знала общего плана,  я прощал  ей, и тем более
охотно, что  критике  так же нельзя помешать,  как нельзя человеку  помешать
видеть, изъясняться  и судить.  Кроме этого, время  беспристрастного отношения
ко мне  еще  не настало.  Впрочем, писатель,  .который не решается выдержать
огонь критики, не должен вовсе браться за перо, как путешественник не должен
пускаться в  дорогу, если он рассчитывает на неизменно  прекрасную погоду.  По
этому  поводу мне остается заметить, что  наиболее добросовестные  моралисты
и т.д.................


Перейти к полному тексту работы


Скачать работу с онлайн повышением уникальности до 90% по antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru


Смотреть полный текст работы бесплатно


Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.