На бирже курсовых и дипломных проектов можно найти образцы готовых работ или получить помощь в написании уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ, диссертаций, рефератов. Так же вы мажете самостоятельно повысить уникальность своей работы для прохождения проверки на плагиат всего за несколько минут.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Повышение уникальности

Предлагаем нашим посетителям воспользоваться бесплатным программным обеспечением «StudentHelp», которое позволит вам всего за несколько минут, выполнить повышение уникальности любого файла в формате MS Word. После такого повышения уникальности, ваша работа легко пройдете проверку в системах антиплагиат вуз, antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru. Программа «StudentHelp» работает по уникальной технологии и при повышении уникальности не вставляет в текст скрытых символов, и даже если препод скопирует текст в блокнот – не увидит ни каких отличий от текста в Word файле.

Результат поиска


Наименование:


сочинение Критика на произведение "Война и мир"

Информация:

Тип работы: сочинение. Добавлен: 27.11.2012. Сдан: 2012. Страниц: 45. Уникальность по antiplagiat.ru: < 30%

Описание (план):


ВОЙНА И МИР
Произведение, явившееся, по словам самого Толстого, результатом  «безумного авторского усилия», увидело  свет на страницах журнала «Русский вестник» в 1868—1869 годах. Успех «Войны и мира», по воспоминаниям современников, был необыкновенный. Русский критик Н. Н. Страхов писал: «В таких великих  произведениях, как «Война и мир», всего яснее открывается истинная сущность и важность искусства. Поэтому  «Война и мир» есть также превосходный пробный камень всякого критического и эстетического понимания, а  вместе и жестокий камень преткновения для всякой глупости и всякого  нахальства. Кажется, легко понять, что не «Войну и мир» будут ценить по вашим словам и мнениям, а вас  будут судить по тому, что вы скажете  о «Войне и мире».
    Вскоре книгу  Толстого перевели на европейские  языки. Классик французской литературы  Г. Флобер, познакомившись с нею,  писал Тургеневу: «Спасибо, что  заставили меня прочитать роман  Толстого. Это первоклассно. Какой  живописец и какой психолог!.. Мне кажется, порой в нем  есть нечто шекспировское». Обратим  внимание, что русские и западноевропейские  мастера и знатоки литературы  в один голос говорят о необычности  жанра «Войны и мира». Они  чувствуют, что произведение Толстого  не укладывается в привычные  формы и границы классического  европейского романа. Это понимал  и сам Толстой. В послесловии  к «Войне и миру» он писал: 
    «Что такое «Война  и мир»? Это не роман, еще  менее поэма, еще менее историческая  хроника. «Война и мир» есть  то, что хотел и мог выразить  автор в той форме, в которой  оно выразилось». 
    Что же отличает  «Войну и мир» от классического  романа? Французский историк Альбер  Сорель, выступивший в 1888 году  с лекцией о «Войне и мире»,  сравнил произведение Толстого  с романом Стендаля «Пармская  обитель». Он сопоставил поведение  стендалевского героя Фабрицио  в битве при Ватерлоо с самочувствием  толстовского Николая Ростова  в битве при Аустерлице: «Какое  большое нравственное различие  между двумя персонажами и  двумя концепциями войны! У  Фабрицио — лишь увлечение  внешним блеском войны, простое  любопытство к славе. После  того как мы вместе с ним  прошли через ряд искусно показанных  эпизодов, мы невольно приходим  к заключению: как, это Ватерлоо, только и всего? Это — Наполеон, только и всего? Когда же  мы следуем за Ростовым под  Аустерлицем, мы вместе с ним  испытываем щемящее чувство громадного  национального разочарования, мы  разделяем его волнение...» 
    Интерес Толстого-писателя  сосредоточен не только на  изображении отдельных человеческих  характеров, но и на связях  их между собою в подвижные  и взаимосвязанные миры.
    Сам Толстой,  ощущая известное сходство «Войны  и мира» с героическим эпосом  прошлого, в то же время настаивал  на принципиальном отличии: «Древние  оставили нам образцы героических  поэм, в которых герои составляют  весь интерес истории, мы все  еще не можем привыкнуть к  тому, что для нашего человеческого  времени история такого рода  не имеет смысла». 
    Толстой решительно  разрушает традиционное деление  жизни на «частную» и «историческую». У него Николай Ростов, играя  в карты с Долоховым, «молится  Богу, как он молился на поле  сражения на Амштеттенском мосту», а в бою под Островной скачет  «наперерез расстроенным рядам  французских драгун» «с чувством, с которым он несся наперерез  волку». Так в повседневном быту  Ростов переживает чувства, аналогичные  тем, какие одолевали его в  первом историческом сражении, а  в бою под Островной его  воинский дух питает и поддерживает  охотничье чутье, рожденное в  забавах жизни мирной. Смертельно  раненный князь Андрей в героическую  минуту «вспомнил Наташу такою,  какою он видел ее в первый  раз на бале 1810 года, с тонкой  шеей и тонкими руками, с готовым  на восторг, испуганным, счастливым  лицом, и любовь и нежность  к ней, еще живее и сильнее,  чем когда-либо, проснулись в его  душе». 
    Вся полнота  впечатлений мирной жизни не  только не оставляет героев  Толстого в исторических обстоятельствах,  но с еще большей силой оживает,  воскрешается в их душе. Опора  на эти мирные ценности жизни  духовно укрепляет Андрея Болконского  и Николая Ростова, является  источником их мужества и силы.
    Не все современники  Толстого осознали глубину совершаемого  им в «Войне и мире» открытия. Сказывалась привычка четкого  деления жизни на «частную»  и «историческую», привычка видеть  в одной из них «низкий», «прозаический», а в другой — «высокий» и  «поэтический» жанр. П. А. Вяземский,  который сам, подобно Пьеру  Безухову, был штатским человеком  и участвовал в Бородинском  сражении, в статье «Воспоминания  о 1812 годе» писал о «Войне  и мире»: «Начнем с того, что  в упомянутой книге трудно  решить и даже догадываться, где  кончается история и где начинается  роман, и обратно. Это переплетение  или, скорее, перепутывание истории  и романа, без сомнения, вредит  первой и окончательно, перед  судом здравой и беспристрастной  критики, не возвышает истинного  достоинства последнего, то есть  романа». 
    П. В. Анненков  считал, что сплетение частных  судеб и истории в «Войне  и мире» не позволяет «колесу  романической машины» двигаться  надлежащим образом. 
    В сущности, он  решительно и круто меняет  привычный угол зрения на историю.  Если его современники утверждали  примат исторического над частным  и смотрели на частную жизнь  сверху вниз, то автор «Войны  и мира» смотрит на историю  снизу вверх, полагая, что мирная  повседневная жизнь людей, во-первых, шире и богаче жизни исторической, а во-вторых, она является той  первоосновой, той почвой, из которой  историческая жизнь вырастает  и которой она питается. А. А.  Фет проницательно заметил, что  Толстой рассматривает историческое  событие «с сорочки, то есть  с рубахи, которая к телу ближе».
    И вот при  Бородине, в этот решающий для  России час, на батарее Раевского,  куда попадает Пьер, чувствуется  «общее всем, как бы семейное  оживление». Когда же чувство  «недоброжелательного недоумения»  к Пьеру у солдат прошло, «солдаты  эти сейчас же мысленно приняли  Пьера в свою семью, присвоили  себе и дали ему прозвище. «Наш  барин» прозвали его и про  него ласково смеялись между  собой».
    Толстой безгранично  расширяет само понимание исторического,  включая в него всю полноту  «частной» жизни людей. Он добивается, по словам французского критика  Мельхиора Вогюэ, «единственного  сочетания великого эпического  веяния с бесконечными малыми  анализа». История оживает у Толстого  повсюду, в любом обычном, «частном»,  «рядовом» человеке своего времени,  она проявляется в характере  связи между людьми. Ситуация  национального раздора и разобщения  скажется, например, в 1805 году и  поражением русских войск в  Аустерлицком сражении, и неудачной  женитьбой Пьера на хищной  светской красавице Элен, и на  чувстве потерянности, утраты смысла  жизни, которое переживают в  этот период главные герои  романа. И наоборот, 1812 год в истории  России даст живое ощущение  общенационального единства, ядром  которого окажется народная жизнь.  «Мир», возникающий в ходе Отечественной  войны, сведет вновь Наташу  и князя Андрея. Через кажущуюся  случайность этой встречи пробивает  себе дорогу необходимость. Русская  жизнь в 1812 году дала Андрею  и Наташе тот новый уровень  человечности, на котором эта  встреча и оказалась возможной.  Не будь в Наташе патриотического  чувства, не распространись ее  любовное отношение к людям  с семьи на весь русский  мир, не совершила бы она  решительного поступка, не убедила  бы родителей снять с подвод  домашний скарб и отдать их  под раненых.
 
 Автор статьи: Вайль П.
 Когда в «Русском  вестнике» в 1865 году была напечатана  первая часть «Войны и мира»  — тогда еще роман носил  название «1805 год» — Тургенев  писал приятелю: «К истинному  своему огорчению, я должен  признаться, что роман этот мне  кажется положительно плох, скучен  и неудачен. Толстой зашел не  в свой монастырь — и все  его недостатки так и выпятились  наружу. Все эти маленькие штучки, хитро подмеченные и вычурно  высказанные, мелкие психологические  замечания, которые он, под предлогом  „правды“, выковыривает из под  мышек и других темных мест  своих героев, — как это все  мизерно на широком полотне  исторического романа!» 
    Эта одна из  самых ранних оценок (позже Тургенев  свое мнение изменил) оказалась  в известной мере пророческой.  Потомки, отнюдь, впрочем, не осуждая  «штучек», восприняли «Войну и  мир» именно и прежде всего  как исторический роман, как  широкое эпическое полотно, лишь попутно отмечая мелкие детали — вроде тяжелой поступи княжны Марьи или усиков маленькой княгини — в качестве приемов портретных характеристик.
    В случае толстовского  романа сказался эффект монументальной  живописи. Современник Тургенев  еще стоял слишком вплотную  и разглядывал отдельные мазки.  По прошествии же лет, с расстояния, «Война и мир» окончательно  превратилась в огромную фреску, на которой дай Бог различить  общую композицию и уловить  течение сюжета — нюансы во  фреске незаметны и потому  несущественны. 
    Вероятно, от этого  возведенный Толстым монумент  так побуждал к соблазну подражания. Подобного примера российская  словесность не знает: практически  все, что написано по русски  о войне, несет на себе печать  толстовского влияния; почти каждое  произведение, претендующее на имя  эпопеи (хотя бы по временному  охвату, по количеству действующих  лиц), так или иначе вышло из  «Войны и мира». Это воздействие  испытали на себе литераторы  такой разной степени дарования  как Фадеев, Шолохов, Симонов,  Солженицын, Гроссман, Владимов и  другие, менее заметные (единственное  явное исключение — «Доктор  Живаго» Пастернака, шедшего за  поэтической традицией.) Следование  за Толстым подкупало видимой  простотой: достаточно усвоить  основные принципы — историзм, народность, психологизм — и вести  повествование, равномерно чередуя  героев и сюжетные линии. 
    Однако «Война  и мир» так и высится в  нашей литературе одинокой вершиной  грандиозного по своим масштабам  романа, который — прежде всего  — невероятно увлекательно читать. При всем историзме и психологизме  даже в каком нибудь пятом  прочтении очень хочется попросту, по читательски узнать — что  же будет дальше, что произойдет  с героями. Толстовская книга  захватывает, и возникает ощущение, что и автор был увлечен  своим повествованием точно так  же — когда вдруг на страницы  прорываются фразы будто из  остросюжетных романов романтического  характера: «Несмотря на свое  несильное на вид сложение, князь  Андрей мог переносить физическую  усталость гораздо лучше самых  сильных людей». Или: «Князь Андрей  был одним из лучших танцоров  своего времени. Наташа танцевала  превосходно».
    Эти нечастые  в «Войне и мире» вкрапления  тем не менее не случайны. Книга  Толстого полна любованием героями  и восторгом перед красотой  человека. Что примечательно —  более мужской красотой, чем женской.  По сути дела, в романе только  одна безусловная красавица —  Элен Безухова, но она же и  один из самых отталкивающих  персонажей, олицетворение безусловно  осуждаемого автором разврата  и зла. Даже Наташа Ростова  всего только некрасиво очаровательна,  а в эпилоге превращается в  «плодовитую самку». За эту метаморфозу  Толстого единодушно критиковали  все российские любители женских  образов, и хотя высказывались  догадки, что эпилог о семейственности  и материнстве написан в полемике  с движением за эмансипацию,  все же вторичность, «дополнительность»  женщины рядом с мужчиной явственны  во всем тексте «Войны и  мира» — не женщины действуют  на авансцене истории. 
    Красивых же  мужчин в романе так много,  что Пьер Безухов и Кутузов  особенно выделяются своим неблагообразием,  как неоднократно подчеркивает  автор. Не говоря уже о ведущих  красавцах, вроде князя Андрея  Болконского, Анатоля Курагина  или Бориса Друбецкого, хороши  собой самые случайные люди, и  Толстой считает нужным сказать  о каком нибудь безмолвно мелькнувшем  адъютанте — «красивый мужчина», хотя адъютант тут же бесследно  исчезнет и эпитет пропадет  даром. 
    Но автору эпитетов  не жалко, как вообще не жалко  слов. В романе не упущена ни  единая возможность внести уточняющий  штрих в общую картину. Толстой  виртуозно чередовал широкие  мазки с мелкими, и именно  мелкие — создают лицо романа, его уникальность, его принципиальную  неповторимость. Конечно же, это  не фреска, и если уж придерживаться  сравнений из одного ряда, «Война  и мир» — скорее мозаика,  в которой каждый камушек и  блестящ сам по себе, и включен  в блеск целостной композиции.
    Так, обилие  красивых мужчин создает эффект  войны как праздника — это  впечатление присутствует в романе  даже при описании самых кровавых  схваток. Толстовское Бородино  стилистически соотносится с  возвышенным юбилейным стихотворением  Лермонтова, которое Толстой называл  «зерном» своего романа, и на  это имеются прямые указания: «Кто, сняв кивер, старательно  распускал и опять собирал  сборки; кто сухой глиной, распорошив  ее в ладонях, начищал штык…»  Конечно, это лермонтовское «Бородино»: «Кто кивер чистил весь избитый,  Кто штык точил, ворча сердито…» 
    Все эти красивые  адъютанты, полковники и ротмистры  в нарядных мундирах выходят  воевать, как на парад где  нибудь на Царицыном Лугу. И  потому, кстати, так разительно чужеродно  выглядит на поле битвы некрасивый  Пьер.
    Но впоследствии, когда Толстой разворачивает  свои историко философские отступления  об ужасах войны, тот же самый  штрих дает прямо противоположный  эффект: война — это, может  быть, и красиво, но война убивает  красивых людей и тем уничтожает  красоту мира. Так амбивалентно  срабатывает выразительная деталь.
    Толстовская мелкая  деталь почти всегда выглядит  убедительнее и красочнее его  же подробного описания. Например, размышления Пьера Безухова о  Платоне Каратаеве во многом  сведены на нет промелькнувшим  практически без пояснений замечанием  об этом герое: «Часто он  говорил совершенно противоположное  тому, что он говорил прежде, но  и то и другое было справедливо».
    Именно эта необязательность  присутствия смысла, которое в  виде прямого следствия оборачивается  как раз присутствием смысла  во всем — и приводит потом  Пьера к умозаключению, что  в Каратаеве Бог более велик,  чем в сложных построениях  масонов. 
    Божественная бессмыслица  — важнейший элемент книги.  Она возникает в виде небольших  эпизодов и реплик, без которых  можно было бы, кажется, вполне  обойтись в историческом романе, — но бессмыслица неизменно  появляется и, что весьма существенно,  как правило, в моменты сильнейшего  драматического напряжения.
    Пьер произносит  заведомую даже для самого  себя (но не для автора!) чушь, указывая  во время пожара Москвы на  чужую девочку и патетично  заявляя французам, что это  его дочь, спасенная им из огня.
    Кутузов обещает  Растопчину не отдавать Москвы, хотя оба знают, что Москва  уже отдана.
    В период острейшей  тоски по князю Андрею Наташа  ошарашивает гувернанток: «Остров  Мадагаскар, — проговорила она.  — Ма да гас кар,повторила  она отчетливо каждый слог  и, не отвечая на вопросы…  вышла из комнаты».
    Не из этого  ли Мадагаскара, никак не связанного  с предыдущим разговором и  возникшего буквально ниоткуда, вышла знаменитая чеховская Африка, в которой страшная жара? Но  сам Мадагаскар знаменитым не  стал, не запомнился — конечно  же, из за установки на прочтение  эпоса, который желали увидеть  в «Войне и мире» поколения  русских читателей. Между тем,  Толстой сумел не просто воспроизвести  нормальную — то есть несвязную  и нелогичную — человеческую  речь, но и представить обессмысленными  трагические и судьбоносные события,  как в эпизодах с Пьером  и Кутузовым. 
    Это — прямой  результат мировоззрения Толстого  мыслителя и мастерства Толстого  художника. Едва ли не основной  философской линией романа проходит  тема бесконечного множества  источников, поводов и причин  происходящих на земле явлений  и событий, принципиальная неспособность  человека охватить и осознать  это множество, его беспомощность  и жалкость перед лицом хаоса  жизни. Эту свою любимую мысль  автор повторяет настойчиво, порой  даже назойливо, варьируя ситуации  и обстоятельства.
    Непостижим человеческий  организм и непостижима болезнь,  ибо страдания — суть совокупность  множества страданий. Непредсказуемы  сражения и войны, потому что  слишком много разнонаправленных  сил влияют на их исход, и  «иногда кажется, что спасение  заключается в бегстве назад,  иногда в бегстве вперед». Непознаваемы  перипетии политической и социальной  деятельности человека и всего  человечества, так как жизнь не  подлежит однозначному управлению  разумом. 
    Похоже, автор имел  в виду и себя, когда написал  о Кутузове, в котором была  «вместо ума (группирующего события  и делающего выводы) одна способность  спокойного созерцания хода событий…  Он ничего не придумает, ничего  не предпримет,…но все выслушает,  все запомнит, все поставит на  свое место, ничему полезному  не помешает и ничего вредного  не позволит». 
    Толстовский Кутузов  презирает знание и ум, выдвигая  в качестве высшей мудрости  нечто необъяснимое, некую субстанцию, которая важнее знания и ума  — душу, дух. Это и есть, по  Толстому, главное и исключительное  достоинство русского народа, хотя  при чтении романа часто кажется,  что герои разделяются по признаку  хорошего французского произношения. Правда, одно другому не противоречит, и настоящий русский, можно  предположить, европейца уже превзошел  и поглотил. Тем разнообразнее  и сложнее мозаика книги, написанной  в значительной мере на иностранном  языке. 
    В «Войне и  мире» Толстой настолько свято  верит в превосходство и главенство  духа над разумом, что в его  знаменитом перечне истоков самоуверенности  разных народов, когда дело  доходит до русских, звучат  даже карикатурные нотки. Объяснив "самоуверенность немцев их  ученостью, французов — верой  в свою обворожительность, англичан  — государственностью, итальянцев  — темпераментом, Толстой находит  для русских универсальную формулу:  «Русский самоуверен именно потому, что он ничего не знает и  знать не хочет, потому что  не верит, чтобы можно было  вполне знать что нибудь». 
    Одно из следствий  этой формулы — вечное отпущение  грехов, индульгенция, выданная наперед  всем будущим русским мальчикам,  которые возьмутся исправлять  карту звездного неба. И на  самом деле никакой насмешки  тут нет, ибо Толстой периода  «Войны и мира» относил эту  формулу и к себе, и главное  — к воспетому им народу, как  бы любуясь его бестолковостью  и косноязычием. Таковы сцены  Богучаровского бунта, разговоры  с солдатами, да и вообще  практически любые появления  народа в романе. Их, вопреки распространенному  мнению, немного: подсчитано, что  собственно теме народа посвящено  всего восемь процентов книги. (После выхода романа, отвечая  на упреки критиков, что не  изображена интеллигенция, разночинцы, мало народных сцен, автор признавался,  что ему эти слои российского  населения неинтересны, что знает  и хочет описывать он — то, что описал: российское дворянство.)
    Однако эти проценты  резко возрастут, если учесть, что с точки зрения Толстого, народную душу и дух ничуть  не меньше Платона Каратаева  или Тихона Щербатого выражают  и Василий Денисов, и фельдмаршал  Кутузов, и, наконец — что  важнее всего — он сам, автор.  И уже прозревающий Пьер обходится  без расшифровки: «— Всем народом  навалиться хотят, одно слово  — Москва. Один конец сделать  хотят. — Несмотря на неясность  слов солдата, Пьер понял все  то, что он хотел сказать, и  одобрительно кивнул головой».
    По Толстому, нельзя  исправить, но можно не вме  157 шиваться, нельзя объяснить, но  можно понять, нельзя выразить, но  можно назвать. 
    Мыслитель определил  направление действий художника.  В поэтике «Войны и мира»  такое авторское мировоззрение  выразилось в мельчайшей деталировке.  Если события и явления возникают  из множества причин, то значит  — несущественных среди них  нет. Абсолютно все важно и  значительно, каждый камушек мозаики  занимает свое достойное место,  и отсутствие любого из них  удаляет мозаику от полноты  и совершенства. Чем больше названо,  — тем лучше и правильнее.
    И Толстой называет. Его роман, в особенности первая  половина (во второй война вообще  одолевает мир, эпизоды укрупняются,  философских отступлений становится  больше, нюансов меньше), полон мелких  деталей, мимолетных сценок, побочных, как бы «в сторону», реплик. Иногда  кажется, что всего этого слишком  много, и объяснимо недоумение  Константина Леонтьева, с его  тонким эстетическим вкусом: «Зачем…  Толстому эти излишества?» Но  сам Толстой — ради стремления  все назвать и ничего не  пропустить, — способен даже пожертвовать  стилем, оставив, например, вопиющие  три «что» в недлинном предложении,  отчего получалась неуклюжая  конструкция типа: она знала, что  это значило, что он рад,  что она не уехала.
    Если в своих  деталях Толстой бывает и безжалостен,  то лишь из художнического  принципа, побуждающего не пропускать  ничего. Откровенно тенденциозен  у него лишь Наполеон, которому  автор наотрез отказал не только  в величии, но и в значительности. Прочие персонажи всего только  стремятся к полноте воплощения, и снова — мимолетный штрих  не только уточняет обрисовку  образа, но часто вступает с  ней в противоречие, что и составляет  одно из главных удовольствий  при чтении романа.
    Княжна Марья,  прославленная своей сердечностью, которой (сердечности) посвящено  немало страниц, выступает холодносветской,  почти как Элен: «Княжна и княгиня…обхватившись  руками, крепко прижимались губами  к тем местам, на которые попали  в первую минуту». И конечно  же, княжна, с ее недоступной высокой  духовностью, немедленно превращается  в живого человека.Разухабистый  Денисов становится живым, когда  издает «звуки, похожие на собачий  лай» над телом убитого Пети  Ростова. 
    Еще явственнее  эти метаморфозы в описании  исторических лиц, что и объясняет  — почему у Толстого они  достоверны, почему не ощущается  (или почти не ощущается: исключения  — Наполеон, отчасти Кутузов)  надуманности и фальши в эпизодах  с персонажами, имеющими реальные  прототипы. 
    Так, много места  уделив государственному человеку  Сперанскому, автор находит возможность  фактически покончить с ним  весьма косвенным способом —  передав впечатления князя Андрея  от обеда в семье Сперанского:  «Ничего не было дурного или  неуместного в том, что они  говорили, все было остроумно  и могло бы быть смешно; но  чего то того самого, что составляет  соль веселья, не только не  было, но они и не знали, что  оно бывает». Эти последние  слова так выразительно передают  «ненастоящесть», столь отвратительную  автору нежизненность Сперанского,  что дальше не требуется объяснений, почему князь Андрей, а с ним  и Толстой, его покинули.
    «Французский Аракчеев»  — маршал Даву — написан  в «Войне и мире» одной черной  краской, и однако наиболее  яркой и запоминающейся характеристикой  оказывается то неважное вообще  то обстоятельство, что он выбрал  для своей штаб квартиры грязный  сарай — потому что «Даву  был один из тех людей, которые  нарочно ставят себя в самые  мрачные условия жизни, для  того чтобы иметь право быть  мрачными». А такие люди, как  известно каждому, были не только  во Франции и не только во  времена Толстого.
    Толстовская деталь  безраздельно господствует в  романе, неся ответственность буквально  за все: она рисует образы, направляет  сюжетные линии, строит композицию, наконец, создает целостную картину  авторской философии. Точнее, она  изначально вытекает их авторского  мировоззрения, но, образуя неповторимую  толстовскую мозаичную поэтику,  деталь — обилие деталей —  это мировоззрение проясняет,  делает отчетливо наглядным и  убедительным. И десятки трогательнейших  страниц о любви Наташи к  князю Андрею едва лишь сравнятся  в трогательности и выразительности  с одним — единственным вопросом, который Наташа задает матери  о своем женихе: «Мама, это не  стыдно, что он вдовец?» 
    В описании войны  деталь столь же успешно борется  с превосходящими силами эпоса  — и побеждает. Огромное событие  в истории России было как  бы нарочно выбрано автором  для доказательства этой писательской  гипотезы. На первом плане остаются  сонливость Кутузова, раздражительность  Наполеона, тонкий голос капитана  Тушина. Толстовская деталь была  призвана разрушить жанр героико  исторического романа и совершила  это, раз и навсегда сделав  невозможным возрождение богатырского  эпоса. 
    Что касается  самой толстовской книги, так  возмущавшие Леонтьева и огорчавшие  Тургенева «маленькие штучки»,  которые Толстой якобы «выковыривает  из под мышек своих героев»  — как оказалось, определили  и самих героев, и повествование,  отчего «Война и мир» не  превратилась в памятник, а стала  романом, который увлеченно читается  поколениями.
 
 Автор статьи: Писарев Д.И.
Новый, еще не оконченный роман графа Л. Толстого можно  назвать образцовым произведением  по части патологии русского общества. В этом романе целый ряд ярких  и разнообразных картин, написанных с самым величественным и невозмутимым эпическим спокойствием, ставит и  решает вопрос о том, что делается с человеческими умами и характерами  при таких условиях, которые дают людям возможность обходиться без  знаний, без мыслей, без энергии  и без труда.
     Очень может  быть, и даже очень вероятно, что  граф Толстой не имеет в  виду постановки и решения  такого вопроса. Очень вероятно, что он просто хочет нарисовать  ряд картин из жизни русского  барства во времена Александра I. Он видит сам и старается  показать другим, отчетливо, до мельчайших подробностей и оттенков, все особенности, характеризующие тогдашнее время и тогдашних людей, людей того круга, который всего более ему интересен или доступен его изучению. Он старается только быть правдивым и точным; его усилия не клонятся к тому, чтобы поддержать или опровергнуть создаваемыми образами какую бы то ни было теоретическую идею; он, по всей вероятности, относится к предмету своих продолжительных и тщательных исследований с тою невольною и естественною нежностью, которую обыкновенно чувствует даровитый историк к далекому или близкому прошедшему, воскресающему под его руками; он, быть может, находит даже в особенностях этого прошедшего, в фигурах и характерах выведенных личностей, в понятиях и привычках изображенного общества многие черты, достойные любви и уважения. Все это может быть, все это даже очень вероятно. Но именно оттого, что автор потратил много времени, труда и любви на изучение и изображение эпохи и ее представителей, именно поэтому созданные им образы живут своею собственною жизнью, независимою от намерения автора, вступают сами в непосредственные отношения с читателями, говорят сами за себя и неудержимо ведут читателя к таким мыслям и заключениям, которых автор не имел в виду и которых он, быть может, даже не одобрил бы.
     Эта правда, бьющая живым ключом из самих  фактов, эта правда, прорывающаяся  помимо личных симпатий и убеждений  рассказчика, особенно драгоценна  по своей неотразимой убедительности. Эту-то правду, это шило, которого  нельзя утаить в мешке, мы  постараемся теперь извлечь из  романа графа Толстого.
     Роман "Война  и мир" представляет нам  целый букет разнообразных и  превосходно отделанных характеров, мужских и женских, старых и  молодых. Особенно богат выбор  молодых мужских характеров. Мы  начнем именно с них, и начнем  снизу, то есть с тех фигур,  насчет которых разногласие почти  невозможно и которых неудовлетворительность  будет, по всей вероятности,  признана всеми читателями.
     Первым портретом  в нашей картинной галлерее  будет князь Борис Друбецкой,  молодой человек знатного происхождения,  с именем и с связями, но  без состояния, прокладывающий  себе дорогу к богатству и  к почестям своим умением ладить  с людьми и пользоваться обстоятельствами. Первое из тех обстоятельств,  которыми он пользуется с замечательным  искусством и успехом, - это его  родная мать, княгиня Анна Михайловна. Всякому известно, что мать, просящая  за сына, оказывается всегда и  везде самым усердным, расторопным,  настойчивым, неутомимым и неустрашимым  из адвокатов. В ее глазах  цель оправдывает и освящает  все средства, без малейшего исключения. Она готова просить, плакать,  заискивать, подслуживаться, пресмыкаться, надоедать, глотать всевозможные  оскорбления, лишь бы только  ей хоть с досады, из желания  отвязаться от нее и прекратить  ее докучливые вопли, бросили,  наконец, для сына назойливо  требуемую подачку. Борису все  эти достоинства матери хорошо  известны. Он знает также и  то, что все унижения, которым  добровольно подвергает себя  любящая мать, нисколько не роняют  сына, если только этот сын,  пользуясь ее услугами, держит  себя при этом с достаточною,  приличною самостоятельностью.
     Борис выбирает  себе роль почтительного и  послушного сына, как самую выгодную  и удобную для себя роль. Выгодна  и удобна она, во-первых, потому, что налагает на него обязанность  не мешать тем подвигам низкопоклонства,  которыми мать кладет основание  его блистательной карьере. Во-вторых, она выгодна и удобна тем,  что выставляет его в самом  лучшем свете в глазах тех  сильных людей, от которых зависит  его преуспевание. "Какой примерный  молодой человек! -должны думать  и говорить о нем все окружающие. - Сколько в нем благородной  гордости и какие великодушные  усилия употребляет он для  того, чтобы из любви к матери  подавить в себе слишком порывистые  движения юной нерасчетливой  строптивости, такие движения, которые  могли бы огорчить бедную старушку, сосредоточившую на карьере сына  все свои помыслы и желания.  И как тщательно и как успешно  он скрывает свои великодушные  усилия под личиною наружного  спокойствия! Как он понимает, что эти усилия самым фактом  своего существования могли бы  служить тяжелым укором его  бедной матери, совершенно ослепленной  своими честолюбивыми материнскими  мечтами и планами. Какой ум, какой такт, какая сила характера,  какое золотое сердце и какая  утонченная деликатность!"
     Когда Анна  Михайловна обивает пороги милостивцев  и благодетелей, Борис держит  себя пассивно и спокойно, как  человек, решившийся раз навсегда, почтительно и с достоинством  покоряться своей тяжелой и  горькой участи, и покоряться  так, чтобы всякий это видел,  но чтобы никто не осмеливался  сказать ему с теплым сочувствием: "Молодой человек, по вашим  глазам, по вашему лицу, по всей  вашей удрученной наружности  я вижу ясно, что вы терпеливо  и мужественно несете тяжелый  крест". Он едет с матерью  к умирающему богачу Безухову, на которого Анна Михайловна  возлагает какие-то надежды, преимущественно  потому, что "он так богат,  а мы так бедны!" Он едет, но даже самой матери своей  дает почувствовать, что делает  это исключительно для нее,  что сам не предвидит от  этой поездки ничего, кроме унижения, и что есть такой предел, за  которым ему может изменить  его покорность и его искусственное  спокойствие. Мистификация ведена  так искусно, что сама Анна  Михайловна боится своего почтительного  сына, как вулкана, от которого  ежеминутно можно ожидать разрушительного  извержения; само собою разумеется, что этою боязнью усиливается  ее уважение к сыну; она на  каждом шагу оглядывается на  него, просит его быть ласковым  и внимательным, напоминает ему  его обещания, прикасается к его  руке, чтобы, смотря по обстоятельствам,  то успокоивать, то возбуждать  его. Тревожась и суетясь таким  образом, Анна Михайловна пребывает  в той твердой уверенности,  что без этих искусных усилий  и стараний с ее стороны  все пойдет прахом, и непреклонный  Борис если не прогневает навсегда  сильных людей выходкою благородного  негодования, то по крайней  мере наверное заморозит ледяною  холодностью обращения все сердца  покровителей и благодетелей.
     Если Борис  так удачно мистифицирует родную  мать, женщину опытную и неглупую, у которой он вырос на глазах, то, разумеется, он еще легче и  так же успешно морочит посторонних  людей, с которыми ему приходится  иметь дело. Он кланяется благодетелям  и покровителям учтиво, но так  спокойно и с таким скромным  достоинством, что сильные лица  сразу чувствуют необходимость  посмотреть на него повнимательнее  и выделить его из толпы  нуждающихся клиентов, за которых  Просят докучливые маменьки и  тетушки. Он отвечает им на  их небрежные вопросы точно  и ясно, спокойно И почтительно,  не выказывая ни досады на  их резкий тон, ни желания  вступить с ними в дальнейший  разговор. Глядя на Бориса и  выслушивая его спокойные ответы, покровители и благодетели немедленно  проникаются тем убеждением, что  Борис, оставаясь в границах  строгой вежливости и безукоризненной  почтительности, никому не позволит  помыкать собою и всегда сумеет  постоять за свою дворянскую  честь. Являясь просителем и  искателем, Борис умеет свалить  всю черную работу этого дела  на мать, которая, разумеется, с  величайшею готовностью подставляет  свои старые плечи и даже  упрашивает сына, чтобы он позволил  ей устроивать его повышение.  Предоставляя матери пресмыкаться  перед сильными лицами, Борис  сам умеет оставаться чистым  и изящным, скромным, но независимым  джентльменом. Чистота, изящество,  скромность, независимость и джентльменство, разумеется, дают ему такие выгоды, которых не могли бы ему  доставить жалобное попрошайничество  и низкое угодничество. Ту подачку,  которую можно бросить робкому  замарашке, едва осмеливающемуся  сидеть на кончике стула и  стремящемуся поцеловать благодетеля  в плечико, до крайности неудобно, конфузно и даже опасно предложить  изящному юноше, в котором приличная  скромность уживается самым гармоническим  образом с неистребимым и вечно-бдительным  чувством собственного достоинства.  Такой пост, на который совершенно  невозможно было бы поставить  просто и откровенно пресмыкающегося  просителя, в высшей степени  приличен для скромно-самостоятельного  молодого человека, умеющего во-время  поклониться, во-время улыбнуться, вовремя сделать серьезное и  даже строгое лицо, во-время уступить  или переубедиться, во-время обнаружить  благородную стойкость, ни на  минуту не утрачивая спокойного  самообладания и прилично почтительной  развязности обращения. 
     Патроны обыкновенно  любят льстецов; им приятно видеть  в благоговении окружающих людей  невольную дань восторга, приносимую  гениальности их ума и несравненному  превосходству их нравственных  качеств. Но чтобы лесть производила  приятное впечатление, она должна  быть достаточно тонка, и чем  умнее тот человек, которому  льстят, тем тоньше должна быть  лесть, и чем она тоньше, тем  приятнее она действует. Когда же лесть оказывается настолько грубою, что тот человек, к которому она обращается, может распознать ее неискренность, то она способна произвести на него совершенно обратное действие и серьезно повредить неискусному льстецу. Возьмем двоих льстецов: один млеет перед своим патроном, во всем с ним соглашается и ясно показывает всеми своими действиями и словами, что у него нет ни собственной воли, ни собственного убеждения, что он, похваливши сейчас одно суждение патрона, готов через минуту превознести другое суждение, диаметрально противоположное, лишь бы только оно было высказано тем же патроном; другой, напротив того, умеет показать, что ему, для угождения патрону, нет ни малейшей надобности отказываться от своей умственной и нравственной самостоятельности, что все суждения патрона покоряют себе его ум силою своей собственной неотразимой внутренней убедительности, что он повинуется патрону во всякую данную минуту не с чувством рабского страха и рабской корыстолюбивой угодливости, а с живым и глубоким наслаждением свободного человека, имевшего счастье найти себе мудрого и великодушного руководителя. Понятное дело, что из этих двоих льстецов второй пойдет гораздо дальше первого. Первого будут кормить и презирать; первого будут рядить в шуты; первого не пустят дальше той лакейской роли, которую он на себя принял в близоруком ожидании будущих благ; со вторым, напротив того, будут советоваться; его могут полюбить; к нему могут даже почувствовать уважение; его могут произвести в друзья и наперсники. Великосветский Молчалин, князь Борис Друбецкой идет по этому второму пути и, разумеется, высоко неся свою красивую голову и не марая кончика ногтей какою бы то ни было работою, легко и быстро доберется этим путем до таких известных степеней, до которых никогда не доползет простой Молчалин, простодушно подличающий и трепещущий перед начальником и смиренно наживающий себе раннюю сутуловатость за канцелярскими бумагами. Борис действует в жизни так, как ловкий и расторопный гимнастик лезет на дерево. Становясь ногою на одну ветку, он уже отыскивает глазами другую, за которую он в следующее мгновение мог бы ухватиться руками; его глаза и все его помыслы направлены кверху; когда рука его нашла себе надежную точку опоры, он уже совершенно забывает, о той ветке, на которой он только что сейчас стоял всею тяжестью своего тела и от которой его нога уже начинает отделяться. На всех своих знакомых и на всех тех людей, с которыми он может познакомиться, Борис смотрит именно как на ветки, расположенные одна над другою, в более или менее отдаленном расстоянии от вершины огромного дерева, от той вершины, где искусного гимнастика ожидает желанное успокоение среди роскоши, почестей и атрибутов власти. Борис сразу, проницательным взглядом даровитого полководца или хорошего шахматного игрока, схватывает взаимные отношения своих знакомых и те пути, которые могут повести его от одного уже сделанного знакомства к другому, еще манящему его к себе, и от этого другого к третьему, еще закутанному в золотистый туман величественной недоступности. Сумевши показаться добродушному Пьеру Безухову _милым, умным и твердым молодым человеком_, сумевши даже смутить и растрогать его своим умом и твердостью в тот самый раз, когда он вместе с матерью приезжал к старому графу Безухову просить на бедность и на гвардейскую обмундировку, Борис добывает себе от этого Пьера рекомендательное письмо к адъютанту Кутузова, князю Андрею Болконскому, а через Болконского знакомится с генерал-адъютантом Долгоруковым и попадает сам в адъютанты к какому-то важному лицу.
     Поставив себя  в приятельские отношения с  князем Болконским, Борис тотчас  осторожно отделяет ногу от  той ветки, на которой он  держался. Он немедленно начинает  исподволь ослаблять свою дружескую  связь с товарищем своего детства,  молодым графом Ростовым, у которого  живал в доме по целым годам  и мать которого только что  подарила ему, Борису, на обмундировку  пятьсот рублей, принятых княгинею  Анною Михайловною со слезами  умиления и радостной благодарности.  После полугодовой разлуки, после  походов и сражений, выдержанных  молодым Ростовым, Борис встречается  с ним, с другом детства,  и в это же первое свидание  Ростов замечает, что Борису, к  которому в это же время  приходит Болконский, как будто  совестно вести дружеский разговор  с армейским гусаром. Изящного  гвардейского офицера, Бориса, коробит  армейский мундир и армейские  замашки молодого Ростова, а  главное, его смущает та мысль,  что Болконский составит себе  о нем невыгодное мнение, видя  его дружескую короткость с  человеком дурного тона. В отношениях  Бориса к Ростову тотчас обнаруживается  легкая натянутость, которая особенно  удобна для Бориса именно тем,  что к ней невозможно придраться, что ее невозможно устранить  откровенными объяснениями и  что ее также очень трудно  не заметить и не почувствовать.  Благодаря этой тонкой натянутости,  благодаря этому, едва уловимому  диссонансу, чуть-чуть царапающему  нервы, человек дурного тона  будет потихоньку удален, не имея  никакого повода жаловаться, обижаться  и вламываться в амбицию, а  человек хорошего тона увидит  и заметит, что к изящному  гвардейскому офицеру, князю Борису  Друбецкому, лезут в друзья неделикатные  молодые люди, которых он кротко  и грациозно умеет отодвигать  назад, на их настоящее место. 
     В походе, на  войне, в светских салонах - везде Борис преследует одну  и ту же цель, везде он думает  исключительно или по крайней  мере прежде всего об интересах  своей карьеры. Пользуясь с  замечательною понятливостью всеми  мельчайшими указаниями опыта,  Борис скоро превращает в сознательную  и систематическую тактику то, что прежде было для него  делом инстинкта и счастливого  вдохновения. Он составляет безошибочно  верную теорию карьеры и действует  по этой теории с самым неуклонным  постоянством. Познакомившись с  князем Болконским и приблизившись  через него к высшим сферам  военной администрации, Борис  ясно понял то, что он предвидел  прежде, именно то, что в армии,  кроме той субординации и дисциплины, которая была написана в уставе  и которую знали в полку  и он знал, была другая более  существенная субординация, та, которая  заставляла этого затянутого  с багровым лицом генерала  почтительно дожидаться в то  время, как капитан князь Андрей  для своего удовольствия находил  более удобным разговаривать  с прапорщиком Друбецким. Больше  чем когда-нибудь Борис решился  служить впредь не по той  писанной в уставе, а по этой  неписаной субординации. Он теперь  чувствовал, что только вследствие  того, что он был рекомендован  князю Андрею, он уже стал сразу  выше генерала, который в других  случаях, во фронте, мог уничтожить  его, гвардейского прапорщика" (1, 75) {1}.
     Основываясь  на самых ясных и недвусмысленных  указаниях опыта, Борис решает  раз навсегда, что служить лицам  несравненно выгоднее, чем служить  делу, и, как человек, нисколько  не связанный в своих действиях  нерасчетливою любовью к какой  бы то ни было идее или  к какому бы то ни было  делу, он кладет себе за правило  всегда служить только лицам  и возлагать всегда все свое  упование никак не на свои  какие-нибудь собственные действительные  достоинства, а только на свои  хорошие отношения к влиятельным  лицам, умеющим награждать и  выводить в люди своих верных  и покорных слуг.
     В случайно  завязавшемся разговоре о службе  Ростов говорит Борису, что ни  к кому не пойдет в адъютанты,  потому что это "лакейская  должность". Борис, разумеется, оказывается  настолько свободным от предрассудков,  что его не смущает резкое  и неприятное слово "лакей". Во-первых, он понимает, что _comparaison nest pas raison_ {Сравнение - не доказательство (фр.). - Ред.} и что между адъютантом  и лакеем огромная разница,  потому что первого с удовольствием  принимают в самых блестящих  гостиных, а второго заставляют  стоять в передней и держать  господские шубы. Во-вторых, понимает  он и то, что многим лакеям  живется гораздо приятнее, чем  иным господам, имеющим полное  право считать себя доблестными  слугами отечества. В-третьих,  он всегда готов сам надеть  какую угодно ливрею, если только  она быстро и верно поведет  его к цели. Это он и высказывает  Ростову, говоря ему, в ответ  на его выходку об адъютанте,  что "желал бы и очень  попасть в адъютанты", "затем  что, уже раз пойдя по карьере  военной службы, надо стараться  сделать, коль возможно, блестящую  карьеру" (I, 62) {2}. Эта откровенность  Бориса очень замечательна. Она  доказывает ясно, что большинство  того общества, в котором он  живет и которого мнением он  дорожит, совершенно одобряет  его взгляды на прокладывание  дороги, на служение лицам, на  неписаную субординацию и на  несомненные удобства ливреи, как  средства, ведущего к цели. Борис  называет Ростова мечтателем  за его выходку против служения  лицам, и общество, к которому  принадлежит Ростов, без всякого  сомнения не только подтвердило  бы, но еще и усилило бы этот  приговор в очень значительной  степени, так что Ростов, за  свою попытку отрицать систему  протекции и неписаную субординацию, оказался бы не мечтателем, а  просто глупым и грубым армейским  буяном, неспособным понимать и  оценивать самые законные и  похвальные стремления благовоспитанных и добропорядочных юношей.
     Борис, разумеется, продолжает преуспевать под сенью  своей непогрешимой теории, вполне  соответствующей механизму и  духу того общества, среди которого  он ищет себе богатства и  почета. "Он вполне усвоил себе  ту понравившуюся ему в Ольмюце  неписаную субординацию, по которой  прапорщик мог стоять без сравнения  выше генерала и по которой,  для успеха на службе, были  нужны не усилия на службе, не труды, не храбрость, не  постоянство, а нужно было только  уменье обращаться с теми, которые  вознаграждают за службу, - и он  часто удивлялся сам своим  быстрым успехам и тому, как  другие могли не понимать этого.  Вследствие этого открытия его  весь образ жизни его, все  отношения с прежними знакомыми,  все его планы на будущее  - совершенно изменились. Он был  небогат, но последние свои  деньги он употреблял на то, чтобы быть одетым лучше других; он скорее лишил бы себя  многих удовольствий, чем позволил  бы себе ехать в дурном экипаже  или показаться в старом мундире  на улицах Петербурга. Сближался  он и искал знакомств только  с людьми, которые были выше  его и потому могли быть  ему полезны" (II, 106) {3}.
     С особенным  чувством гордости и удовольствия  Борис входит в дома высшего  общества; приглашение от фрейлины  Анны Павловны Шерер он принимает  за "важное повышение по службе"; на вечере у нее он, конечно,  ищет себе не развлечений; он, напротив того, трудится по-своему  в ее гостиной; он внимательно  изучает ту местность, на которой  ему предстоит маневрировать,  чтобы завоевать себе новые  выгоды и заполонить новых  благодетелей; он внимательно наблюдает  каждое лицо и оценивает выгоды  и возможности сближения с  каждым из них. Он вступает  в это высшее общество с  твердым намерением подделаться  под него, то есть укоротить  и сузить свой ум настолько,  насколько это понадобится, чтобы  ничем не выдвигаться из общего  уровня и ни под каким видом  не раздражить своим превосходством  того или другого ограниченного  человека, способного быть полезным  со стороны неписаной субординации.
     На вечере  у Анны Павловны один очень  глупый юноша, сын министра  князя Курагина, после неоднократных  приступов и долгих сборов, производит  на свет глупую и избитую  шутку. Борис, конечно, настолько  умен, что такие шутки должны  коробить его и возбуждать  в нем то чувство отвращения, которое обыкновенно родится  в здоровом человеке, когда ему  приходится видеть или слышать  идиота. Борис не может находить  эту шутку остроумною или забавною, но, находясь в великосветском  салоне, он не осмеливается выдержать  эту шутку с серьезною физиономиею,  потому что его серьезность  может быть принята за молчаливое  осуждение каламбура, над которым,  быть может, сливкам петербургского  общества угодно будет засмеяться. Чтобы смех этих сливок не  застал его врасплох, предусмотрительный  Борис принимает свои меры  в ту самую секунду, когда  плоская и чужая острота слетает  с губ князя Ипполита Курагина. Он осторожно улыбается, так  что его улыбка может быть  отнесена к насмешке или к  одобрению шутки, смотря по  тому, как она будет принята.  Сливки смеются, признавая в  милом остряке плоть от плоти  своей и кость от костей  своих, - и меры, заблаговременно  принятые Борисом, оказываются  для него в высокой степени  спасительными. 
     Глупая красавица,  достойная сестра Ипполита Курагина, графиня Элен Безухова, пользующаяся  репутациею прелестной и очень  умной женщины и привлекающая  в свой салон все, что блестит  умом, богатством, знатностью или  высоким чином, - находит для себя  удобным приблизить красивого  и ловкого адъютанта Бориса  к своей особе. Борис приближается  с величайшею готовностью, становится  ее любовником и в этом обстоятельстве  усматривает не без основания  новое немаловажное повышение  по службе. Если путь к чинам  и деньгам проходит через будуар  красивой женщины, то, разумеется, для Бориса нет достаточных  оснований остановиться в добродетельном  недоумении или поворотить в  сторону. Ухватившись за руку  своей глупой красавицы, Друбецкой  весело и быстро продолжает  подвигаться вперед к золотой  цели.
     Он выпрашивает  у своего ближайшего начальника  позволение состоять в его  свите в Тильзите, во время  свидания обоих императоров, и  дает ему почувствовать при  этом случае, как внимательно  он, Борис, следит за показаниями  политического барометра и как  тщательно он соображает все  свои мельчайшие слова и действия  с намерениями и желаниями  высоких особ. То лицо, которое  до сих пор было для Бориса  генералом Бонапарте, узурпатором  и врагом человечества, становится  для него императором Наполеоном  и великим человеком с той  минуты, как, узнав о предположенном  свидании, Борис начинает проситься  в Тильзит. Попав в Тильзит,  Борис почувствовал, что его положение  упрочено. "Его не только знали,  но к нему пригляделись и  привыкли. Два раза он исполнял  поручения к самому государю, так что государь знал его  в лицо, и все приближенные  не только не дичились его,  как прежде, считая за новое  лицо, но удивились бы, ежели бы  его не было" (II, 172) {4}.
     На том пути, по которому идет Борис, нет  ни остановок, ни свертков. Может  случиться неожиданная катастрофа, которая вдруг изомнет и изломает  всю отлично начавшуюся и благополучно  продолжаемую карьеру; может такая  катастрофа застигнуть даже самого  осторожного и расчетливого человека; но от нее трудно ожидать,  чтобы она направила силы человека  к полезному делу и открыла  широкий простор для их развития; после такой катастрофы человек  обыкновенно оказывается приплюснутым  и раздавленным; блестящий, веселый  и преуспевающий офицер или  чиновник превращается всего  чаще в жалкого ипохондрика,  в откровенно-низкого попрошайку  или просто в горького пьяницу.  Помимо же такой неожиданной  катастрофы, при ровном и благоприятном  течении обыденной жизни, нет  никаких шансов, чтобы человек,  находящийся в положении Бориса, вдруг оторвался от своей постоянной  дипломатической игры, всегда одинаково  для него важной и интересной, чтобы он вдруг остановился,  оглянулся на самого себя, отдал  себе ясный отчет в том, как  мельчают и вянут живые силы  его ума, и энергическим усилием  воли перепрыгнул вдруг с дороги  искусного, приличного и блистательно-успешного  выпрашивания на совершенно неизвестную  ему дорогу неблагодарного, утомительного  и совсем не барского труда.  Дипломатическая игра имеет такие  затягивающие свойства и дает  такие блестящие результаты, что  человек, погрузившийся в эту  игру, скоро начинает считать  мелким и ничтожным все, что  находиться за ее пределами;  все события, все явления частной  и общественной жизни оцениваются  по своему отношению к выигрышу  или проигрышу; все люди делятся  на средства и на помехи; все  чувства собственной души распадаются  на похвальные, то есть ведущие  к выигрышу, и предосудительные, то есть отвлекающие внимание  от процесса игры. В жизни человека, втянувшегося в такую игру, нет  места таким впечатлениям, из  которых могло бы развернуться  сильное чувство, не подчиненное  интересам карьеры. Серьезная,  чистая, искренняя любовь, без примеси  корыстных или честолюбивых расчетов, любовь со всею светлою глубиною  своих наслаждений, любовь со  всеми своими торжественными  и святыми обязанностями не  может укорениться в высушенной  душе человека, подобного Борису. Нравственное обновление путем  счастливой любви для Бориса  немыслимо. Это доказано в романе  графа Толстого его историею  с Наташею Ростовою, сестрою того  армейского гусара, которого мундир  и манеры коробят Бориса в  присутствии князя Болконского. 
     Когда Наташе  было 12 лет, а Борису лет 17 или  18, они играли между собою в  любовь; один раз, незадолго перед  отъездом Бориса в полк, Наташа  поцеловала его, и они решили, что свадьба их состоится через  четыре года, когда Наташе минет  16 лет. Прошли эти четыре года, жених и невеста - оба если  не забыли своих взаимных обязательств, то по крайней мере стали  смотреть на них как на ребяческую  шалость; когда Наташа уже в  самом деле могла быть невестою  и когда Борис был уже молодым  человеком, стоящим, как это  говорится, на самой лучшей  дороге, - они увиделись и снова  заинтересовались друг другом. После  первого свидания "Борис сказал  себе, что Наташа для него точно  так же привлекательна, как и  прежде, но что он не должен  отдаваться этому чувству, потому  что женитьба на ней, девушке  почти без состояния, была бы  погибелью его карьеры, а возобновление  прежних отношений без цели  женитьбы - было бы неблагородным  поступком" (III, 50) 5.
     Несмотря на  это благоразумное и спасительное  совещание с самим собою, несмотря  на решение избегать встреч  с Наташей, Борис увлекается, начинает  часто ездить к Ростовым, проводит  у них целые дни, слушает  песни Наташи, пишет ей стихи  в альбом и даже перестает  бывать у графини Безуховой,  от которой он получает ежедневно  пригласительные и укорительные  записки. Он все собирается  объяснить Наташе, что никак и никогда не может сделаться ее мужем, но у него все не хватает сил и мужества на то, чтобы начать и довести до конца такое щекотливое объяснение. Он с каждым днем более и более запутывается. Но некоторая временная и мимолетная невнимательность к великим интересам карьеры составляет крайний предел увлечений, возможных для Бориса. Нанести этим великим интересам сколько-нибудь серьезный и непоправимый удар - это для него невообразимо, даже под влиянием сильнейшей из доступных ему страстей.
     Стоит только  старой графине Ростовой перемолвить  серьезное слово с Борисом,  стоит ей только дать ему  почувствовать, что его частые  посещения замечены и приняты  к сведению, - и Борис тотчас, чтобы  не компрометировать девушку  и не портить карьеру, обращается  в благоразумное и благородное  бегство. Он перестает бывать  у Ростовых и даже, встретившись  с ними на бале, проходит мимо  них два раза и всякий раз  отвертывается (III, 65) {6}.
     Проплыв благополучно  между подводными камнями любви,  Борис уже безостановочно, на  всех парусах летит к надежной  пристани. Его положение на службе, его связи и знакомства доставляют  ему вход в такие дома, где  водятся очень богатые невесты.  Он начинает думать, что ему  пора заручиться выгодною женитьбою.  Его молодость, его красивая  наружность, его презентабельный  мундир, его умно и расчетливо  веденная карьера составляют  такой товар, который можно  продать за очень хорошую цену. Борис высматривает покупательницу  и находит ее в Москве.
ТАЛАНТ Л.Н. ТОЛСТОГО И РОМАН «ВОЙНА И МИР» В ОЦЕНКЕ КРИТИКОВ
В этом романе целый ряд  ярких и разнообразных картин, написанных с самым величественным и невозмутимым эпическим спокойствием, ставит и решает вопрос о том, что  делается с челове- ческими умами  и характерами при таких условиях, которые дают людям возможность  обходиться без знаний, без мыслей, без энергии и труда.... Очень  вероятно, что автор просто хочет  нарисовать ряд картин из жизни русского барства во времена Александра I. Он и сам видит и старается  показать другим отчетливо, до мельчайших подробностей и оттенков все особенности, характеризующие тогдашнее время  и тогдашних людей, – людей  того круга, который все более  ему интересен или доступен его  изучению. Он старается только быть правдивым и точным; его усилия не клонятся к тому, чтобы поддержать или опровергнуть создаваемую образами какую бы то ни было теоретическую  идею; он, по всей вероятности, относится  к предмету своих продолжительных  и тщательных исследований с той  невольною и естественною нежностью, которую обычно чувствует даровитый  историк к далекому или близкому прошедшему, воскрешаемому под его  руками; он, может быть, находит в  особенностях этого прошедшего, в  фигурах и характерах выведенных личностей, в понятиях и привычках  изображенного общества многие черты, достойные любви и уважения. Все  это может быть, все это даже очень вероятно. Но именно оттого, что  автор потратил много времени, труда  и любви на изучение и изображение  эпохи и ее представителей, именно поэтому ее представители живут  своею собственною жизнью, независимою  от намерения автора, вступают сами с собой в непосредственные отношения  с читателями, говорят сами за себя и неудержимо ведут читателя к  таким мыслям и заключениям, которых  автор не имел в виду и которых  он, быть может, даже не одобрил бы... (Из статьи Д.И. Писарева «Старое барство»)
Роман графа Толстого "Война  и мир" интересен для военного в двояком смысле: по описанию сцен военных и войскового быта и по стремлению сделать некоторые выводы относительно теории военного дела. Первые, то есть сцены, неподражаемы и... могут  составить одно из самых полезнейших  прибавлений к любому курсу теории военного искусства; вторые, то есть выводы, не выдерживают самой снисходительной  критики по своей односторонности, хотя они интересны как переходная ступень в развитии воззрений  автора на военное дело...
На первом плане является бытовая мирно-военная картинка; но какая! Десять батальных полотен  самого лучшего мастера, самого большого размера можно отдать за нее. Смело  говорим, что ни один военный, прочитав ее, невольно сказал себе: да это он списал с нашего полка.
Боевые сцены графа  Толстого не менее поучительны: вся  внутренняя сторона боя, неведомая  для большинства военных теоретиков и мирно-военных практиков, а между  тем дающая успех или неудачу, выдвигается у него на первый план в великолепно-рельефных картинах. Разница между его описаниями сражений и описаниями исторических сражений такая же, как между ландшафтом и топографическим планом: первый дает меньше, дает с одной точки, но дает доступнее глазу и сердцу человека. Второй дает всякий местный  предмет с большого числа сторон, дает местность на десятки верст, но дает в условном чертеже, не имеющем  по виду ничего общего с изображаемыми  предметами; и потому на нем все  мертво, безжизненно, даже и для приготовленного  глаза... Нравственная физиономия личностей  руководящих, борьба их с собою и  с окружающими, предшествующая всякой решимости, все это исчезает –  и из факта, сложившегося из тысяч  человеческих жизней, остается нечто  вроде сильно потертой монеты: видны  очертания, но какого лица? Наилучший  нумизмат не распознает. Конечно, есть исключения, но они крайне редко  и во всяком случае далеко не оживляют перед вами события так, как оживляет его событие ландшафтное, то есть представляющее то, что мог бы в  данную минуту с одной точки видеть наблюдательный человек...
Герои Толстого – выдуманные, но живые люди; они мучаются, гибнут, делают великие подвиги, низко труся: все это так, как настоящие  люди; и потому-то они высокопоучительны, и потому-то достоин будет сожаления  тот военный деятель, который  не зарубит себе, благодаря рассказу Толстого, как нерасчетливо приближать к себе господ вроде Жеркова, как  зорко нужно приглядываться, чтобы  увидеть в настоящем свете  Тушиных, Тимохиных; как нужно быть проницаемо-осторожным, чтобы не произвести в герои какого-нибудь Жеркова  или исправного и столь умного и распорядительного после боя  безыменного полкового командира... (М.И. Драгомиров. «“Война и мир” графа Толстого с военной точки  зрения»)
Документы свидетельствуют  о том, что Толстой не обладал  даром легкого творчества, он был  одним из самых возвышенных, самых  терпеливых, самых прилежных работников, и его грандиозные мировые  фрески представляют собой художественную и трудовую мозаику, составленную из бесконечного числа разноцветных кусочков, из миллиона крохотных отдельных  наблюдений. За кажущейся легкой прямолинейностью скрывается упорнейшая ремесленная  работа – не мечтателя, а медлительного, объективного, терпеливого мастера, который, как старинные немецкие живописцы, осторожно грунтовал  холст, обдуманно измерял площадь, бережно намечал контуры и  линии и затем накладывал краску за краской, прежде чем осмысленным  распределением света и тени дать жизненное освещение своему эпическому сюжету. Семь раз переписывались две  тысячи страниц громадного эпоса "Война  и мир"; эскизы и заметки наполняли  большие ящики. Каждая историческая мелочь, каждая смысловая деталь обоснована по подобранным документам; чтобы  придать описанию Бородинской битвы  вещественную точность, Толстой объезжает  в течение двух дней с картой генерального штаба поле битвы, едет много верст  по железной дороге, чтобы добыть у  какого-нибудь оставшегося в живых  участника войны ту или иную украшающую деталь. Он откапывает не только все  книги, обыскивает не только все библиотеки, но и обращается даже к дворянским семьям и в архивы за забытыми документами  и частными письмами, чтоб найти  в них зернышко истины. Так годами собираются маленькие шарики ртути  – десятки, сотни тысяч мелких наблюдений, до тех пор пока они  не начинают сливаться в округленную, чистую, совершенную форму. И только тогда закончена борьба за истину , начинаются поиски ясности... Одна какая-нибудь выпирающая фраза, не совсем подходящее прилагательное, попавшееся среди десятков тысяч строк, – и он в ужасе  вслед за отосланной корректурой  телеграфирует метранпажу в Москву и требует остановить машину, чтобы  удовлетворить тональность не удовлетворившего его слога. Эта первая корректура опять поступает в реторту  духа, еще раз расплавляется и  снова вливается в форму, –  нет, если для кого- нибудь искусство  не было легким трудом, то это именно для него, чье искусство кажется  нам естественным. На протяжении десяти лет Толстой работает восемь, десять часов в день; неудивительно, что  даже этот обладающий крепчайшими нервам муж после каждого из своих  больших романов психологически подавлен...
Точность Толстого в наблюдениях  не связана ни с какими градациями в отношении к порождениям  земли: в его любви нет пристрастий. Наполеон для его неподкупного взора  не в большей степени человек, чем любой из его солдат, и этот последний опять не важнее и не существеннее, чем собака, которая бежит за ним, или камень, которого она касается лапой. Все в кругу земного – человек и масса, растения и животные, мужчины и женщины, старики и дети, полководцы и мужики – вливается с кристально чистой равномерностью в его органы чувств, чтобы также, в таком же порядке, вылиться. Это придает его искусству сходство с вечной равномерностью неподкупной природы и его эпосу – морской монотонный и все тот же великолепный ритм, всегда напоминающий Гомера... (С. Цвейг. Из книги «Три певца своей жизни. Казанова. Стендаль. Толстой»)
Что Толстой любит природу  и изображает ее с таким мастерством, до которого, кажется, никто и никогда  еще не возвышался, это знает всякий читавший его сочинения. Природа  не описывается, а живет у нашего великого художника. Иногда она является даже как бы одним из действующих  лиц повествования: вспомните несравненную сцену святочного катания Ростовых в "Войне и мире"...
Красота природы находит  в Толстом самого отзывчивого  ценителя... Но этот чрезвычайно чуткий человек, чувствующий как красота  природы вливается через глаза  в его душу, восторгается далеко не всякой красивой местностью. Толстой  любит только такие виды природы, которые пробуждают в нем сознание его единства с нею... (Г.В. Плеханов. «Толстой и природа»)
И при меньшем развитии творческих сил и художественных особенностей исторический роман из эпохи, столь близкой к современному обществу, возбудил бы напряженное  внимание публики. Почтенный автор  очень хорошо знал, что затронет еще свежие воспоминания своих современников  и ответит многим их потребностям и тайным симпатиям, когда положит  в основу своего романа характеристику нашего высшего общества и главных  политических деятелей эпохи Александра I, с нескрываемой целью построить  эту характеристику на разоблачающем  свидетельстве преданий, слухов, народного  говора и записок очевидцев. Труд предстоял ему не маловажный, но зато в высшей степени благодарный...
Автор принадлежит к числу  посвященных. Он владеет знанием  их языка и употребляет его  на то, чтоб открыть под всеми  формами светскости бездну легкомыслия, ничтожества, коварства, иногда совершенно грубых, диких и свирепых поползновений. Всего замечательнее одно обстоятельство. Лица этого круга состоят словно под каким-то зароком, присудившим  их к тяжелой каре – никогда  не постигать ни одного из своих  предположений, планов и стремлений. Точно гонимые неизвестной враждебной силой, они пробегают мимо целей, которые сами же и поставили для  себя, и если достигают чего-либо, то всегда не того, чего ожидали... Ничего не удается им, все валится из рук... Молодой Пьер Безухов, способный  понимать добро и нравственное достоинство, женится на женщине, столь же распутной, сколько и глупой по природе. Князь  Болконский, со всеми задатками серьезного ума и развития, выбирает в жены добренькую и пустенькую светскую куколку, которая составляет несчастие его  жизни, хотя он и не имеет причин на нее жаловаться; сестра его, княжна Мария, спасается от ига деспотических  замашек отца и постоянно уединенной деревенской жизни в теплое и  светлое религиозное чувство, которое  кончается связями с бродягами-святошами  и т. д. Так настойчиво возвращается в романе эта плачевная история  с лучшими людьми описываемого общества, что под конец, при всякой картине  где-либо зачинающейся юной и свежей жизни, при всяком рассказе об отрадном явлении, обещающем серьезный или  поучительный исход, читателя берет  страх и сомнение: вот, вот и  они обманут все надежды, изменят  добровольно своему содержанию и  поворотят в непроходимые пески  пустоты и пошлости, где и пропадут. И читатель почти никогда не ошибается; они действительно туда поворачивают и там пропадают. Но, спрашивается – какая же беспощадная рука и  за какие грехи отяготела над  всей этой средой... Что такое случилось? По-видимому, ничего особенного не случилось. Общество невозмутимо живет на том  же крепостном праве, как и его  предки; екатерининские заемные банки  открыты для него так же, как  и прежде; двери к приобретению фортуны и к разорению себя на службе точно так же стоят нараспашку, пропуская всех, у кого есть право  на проход через них; наконец, никаких  новых деятелей, перебивающих дорогу, портящих ему жизнь и путающих его соображения, в романе Толстого вовсе не показано. Отчего же, однако, общество это, еще в конце прошлого столетия верившее в себя безгранично, отличавшееся крепостью своего состава  и легко справлявшееся с жизнью, – теперь, по свидетельству автора, никак не может устроить ее по своему желанию, распалось на круги, почти  презирающие друг друга, и поражено бессилием, которое лучшим людям  его мешает даже и определить как  самих себя, так и ясные цели для духовной деятельности... (П.В. Анненков. «Исторические и эстетические вопросы  в романе “Война и мир”»)
Чрезвычайная наблюдательность, тонкий анализ душевных движений, отчетливость и поэзия в картинах природы, изящная  простота – отличительные черты  таланта графа Толстого... Изображение  внутреннего монолога, без преувеличения, можно назвать удивительным. И, по нашему мнению, та сторона таланта  графа Толстого, которая дает ему  возможность уловить эти психические  монологи, составляет в его таланте  особенную, только ему свойственную силу... Особенная черта в таланте  графа Толстого так оригинальна, что нужно с большим вниманием  всматриваться в нее, и только тогда мы поймем всю ее важность для художественного достоинства  его произведений. Психологический  анализ есть едва ли не самое существенное из качеств, дающих силу творческому  таланту... Конечно, эта способность  должна быть врожденна от природы, как  и всякая другая способность; но было бы недостаточно остановиться на этом слишком общем объяснении: только самостоятельно (нравственной) деятельностью  развивается талант, и в этой деятельности, о чрезвычайной энергии которой  свидетельствует замеченная нами особенность  произведений графа Толстого, надобно  видеть основание силы, приобретенной  его талантом.
Мы говорим о самоуглублении, о стремлении к неутомимому наблюдению над самим собою. Законы человеческого  действия, игру страстей, сцепление  событий, влияние события и отношений  мы можем изучать, внимательно наблюдая других людей; но все знание, приобретаемое  этим путем, не будет иметь ни глубины, ни точности, если мы не изучим сокровеннейших законов психической жизни, игра которых открыта перед нами только в нашем (собственном) самосознании. Кто не изучил человека в самом  себе, никогда не достигнет глубокого  знания людей. Та особенность таланта  графа Толстого, о которой говорили мы выше, доказывает, что он чрезвычайно  внимательно изучил тайны человеческого  духа в самом себе; это знание драгоценно не только потому, что доставило  ему возможность написать картины  внутренних движений человече- ской мысли, на которые мы обратили внимание читателя, но еще, быть может, больше потому, что  дало ему прочную основу для изучения человеческой жизни вообще, для разгадывания характеров и пружин действия, борьбы страстей и впечатлений...
Есть в таланте г. Толстого еще другая сила, сообщающая его  произведениям совершено особенное  достоинство своею чрезвычайно  замечательной свежестью – чистота  нравственного чувства... Никогда  общественная нравственность не достигала  такого высокого уровня, как в наше благородное время, – благородное  и прекрасное, несмотря на остатки  ветхой грязи, потому что все силы свои напрягает оно, чтобы омыться  и очиститься от наследных грехов... Благотворное влияние этой черты  таланта не ограничивается теми рассказами или эпизодами, в которых она  выступает заметным образом на первый план: постоянно служит она оживительницею, освежительницею таланта. Что в  мире поэтичнее, прелестнее чистой юношеской  души, с радостною любовью откликающейся  на все, что представляется ей возвышенным  и благородным, чистым и прекрасным, как сама она?..
Граф Толстой обладает истинным талантом. Это значит, что  его произведения художественны, то есть в каждом из них очень полно  осуществляется именно та идея, которую  он хотел осуществить в этом произведении. Никогда не говорит он ничего лишнего, потому что это было бы противно условиям художественности, никогда  не безобразит он свои произведения примесью сцен и фигур, чуждых идее произведения. Именно в этом состоит одно из главных  достоинств художественности. Нужно  иметь много вкуса, чтобы оценить  красоту произведений графа Толстого, но зато человек, умеющий понимать истинную красоту, истинную поэзию, видит в  графе Толстом настоящего художника, то есть поэта с замечательным  талантом. (Н.Г. Чернышевский. «Военные рассказы Л.Н. Толстого»)
Изображения человеческих личностей  у Л. Толстого напоминают те полувыпуклые человеческие тела на горельефах, которые, кажется иногда, вот-вот отделятся  от плоскости, в которой изваяны  и которая их удерживает, окончательно выйдут и станут перед нами, как  совершенные изваяния, со всех сторон видимые, осязаемые; но это обман зрения. Никогда не отделятся они окончательно, из полукруглых не станут совершенно круглыми – никогда не увидим мы их с другой стороны.
В образе Платона Каратаева  художник сделал как бы невозможное  возможным: сумел определить живую, или, по крайней мере, на время кажущуюся  живой личность в безличности, в  отсутствии всяких определенных черт и острых углов, в особенной «круглости», впечатление которой поразительно-наглядное, даже как будто геометрическое возникает, впрочем, не столько из внутреннего, духовного, – сколько из внешнего, телесного облика: у Каратаева  «круглое тело», «круглая голова», «круглые движения», «круглые речи», «что-то круглое» даже в запахе. Он – молекула; он первый и последний, самое малое  и самое великое – начало и  конец. Он сам по себе не существует: он – только часть Всего, капля  в океане всенародной, всечеловеческой, вселенской жизни. И эту жизнь  воспроизводит он своею личностью  или безличностью так же, как водяная  капля своею совершенной круглостью воспроизводит мировую сферу. Как  бы то ни было, чудо искусства или  гениальнейший обман зрения совершается, почти совершился. Платон Каратаев, несмотря на свою безличность, кажется  личным, особенным, единственным. Но нам  хотелось бы узнать его до конца, увидеть  с другой стороны. Он добр; но, может  быть, он хоть раз в жизни на кого-нибудь подосадовал? он целомудрен; но, может  быть, он взглянул хоть на одну женщину  не так, как на других? но говорит  пословицами; но, может быть, но вставил  хоть однажды в эти изречения  слово от себя? Только бы одно слово, одна непредвиденная черточка нарушила эту слишком правильную, математически-совершенную  «круглость» – и мы поверили бы, что он человек из плоти и крови, что он есть.
Но, именно в минуту нашего самого пристального и жадного внимания, Платон Каратаев, как нарочно, умирает, исчезает, растворяется как водяной  шарик в океане. И когда он еще  более определяется в смерти, мы готовы признать, что ему и нельзя было опре- делиться в жизни, в человеческих чувствах, мыслях и действиях: он и  не жил, а только был, именно был, именно был «совершенно круглым» и этим исполнил свое назначение, так что  ему оставалось лишь умереть. И в  памяти нашей так же, как в памяти Пьера Безухова, Платон Каратаев навеки запечатлевается не живым лицом, а только живым олицетворением всего  русского, доброго и «круглого», то есть огромным, всемирно-историческим религиозным и нравственным символом.... (Д.С. Мережковский. Из трактата «Л. Толстой  и Достоевский», 1902 г.)
Жанровое и сюжетное своеобразие
Роман "Война и мир" – произведение большого объема. Оно  охватывает 16 лет (с 1805 по 1821 год) жизни  России и более пятисот различных  героев. Среди них есть реальные действующие лица описываемых исторических событий, вымышленные герои и  множество людей, которым Толстой  даже не дает имен, например «генерал, который приказал», «офицер, который  не доехал». Таким образом писатель хотел показать, что движение истории  происходит не под влиянием каких-либо конкретных личностей, а благодаря  всем участникам событий. Чтобы объединить такой огромный материал в одно произведение, автор создал не использованный до этого ни одним из писателей жанр, названный им романом-эпопеей.
В романе описываются реальные исторические события: Аустерлицкое, Шенграбенское, Бородинское сражения, заключение Тильзитского мира, взятие Смоленска, сдача Москвы, партизанская война и другие, в  которых проявляют себя реальные исторические личности. Исторические события в романе выполняют и  композиционную роль. Так как Бородинское  сражение во многом определило исход  войны 1812 года, описанию его посвящено 20 глав, оно является кульминационным  центром романа. Произведение вместило картины битвы, сменяющиеся изображением мира как полной противоположности  войны, мира, как существования сообщества многих и многих людей, а также  природы, то есть всего того, что  окружает человека в пространстве и  во времени. Споры, непонимание, скрытые  и откровенные конфликты, страх, неприязнь, любовь... Все это настоящее, живое, искреннее, как и сами герои  литературного произведения.
Оказываясь рядом в  те или иные мгновения своей жизни, совсем не похожие друг на друга  люди неожиданно помогают самим себе лучше понять все оттенки чувств и мотивы поведения. Так, князь Андрей Болконский и Анатоль Курагин  сыграют важную роль в жизни Наташи Ростовой, но их отношение к этой наивной и хрупкой девочке  различно. Возникшая ситуация позволяет  разглядеть глубокую пропасть между  нравственными идеалами этих двух мужчин из высшего общества. Но их конфликт продолжается недолго – увидев, что Анатоль тоже ранен, князь  Андрей прощает своего соперника  прямо на поле боя. По мере развития действия романа мировоззрение героев меняется или постепенно углубляется. Триста тридцать три главы четырех  томов и двадцать восемь глав эпилога  складываются в четкую, определенную картину.
Повествование в романе ведется  не от первого лица, но присутствие  автора в каждой сцене ощутимо: он всегда пытается оценить ситуацию, показать свое отношение к поступкам  героя через их описание, через  внутренний монолог героя или  же через авторское отступление-рассуждение. Иногда писатель предоставляет читателю право самому разобраться в происходящем, показывая одно и то же событие  с разных точек зрения. Примером такого изображения может служить  описание Бородинского сражения: сначала  автор дает подробную историческую справку о расстановке сил, о  готовности к бою с той и  другой стороны, рассказывает о точке  зрения историков на данное событие; затем показывает сражение глазами  непрофессионала в военном деле – Пьера Безухова (то есть показывает чувственное, а не логическое восприятие события), раскрывает мысли князя  Андрея и поведение Кутузова во время  сражения. В своем романе Л.Н. Толстой  стремился выразить свою точку зрения на исторические события, показать отношение  к важным жизненным проблемам, ответить на главный вопрос: «В чем смысл  жизни?» И призыв Толстого в этом вопросе звучит так, что с ним  нельзя не согласиться: «Надо жить, надо любить, надо верить».
Портретная  характеристика героев
В романе Л.Н. Толстого "Война  и мир" свыше пятисот героев. Среди них императоры и государственные  деятели, полководцы и рядовые солдаты, аристократы и крестьяне. Одни герои, как нетрудно заметить, автору особенно симпатичны, другие, напротив, чужды  и неприятны. Средство портретной характеристики – одно из важнейших художественных средств в романе "Война и  мир".
Писатель выделяет какую-то отдельную черту в портрете героя  и постоянно обращает на нее наше внимание: это и большой рот  Наташи, и лучистые глаза Марьи, и  сухость князя Андрея, и массивность  Пьера, и старость и дряхлость  Кутузова, и округлость Платона Каратаева. Но остальные черты героев меняются, и Толстой описывает эти изменения  так, что можно понять все происходящее в душе героев. Часто Толстой применяет  прием контраста, подчеркивая несоответствие между внешним видом и внутренним миром, поведением героев и их внутренним состоянием. Например, когда Николай  Ростов по возвращении с фронта домой  при встрече с Соней сухо поздоровался и обратился к ней на «вы», в  душе они «назвали друг друга на “ты” и нежно поцеловались».
Одни портреты отличаются чрезмерной детализацией, другие, наоборот, едва набросаны. Однако чуть ли не каждый штрих дополняет наше представление  о герое. Например, представляя нам  одного из главных героев Андрея Болконского, писатель отмечает, что это был  «весьма красивый молодой человек  с определенными и сухими чертами». Уже одна эта фраза говорит  о том, что герой отличается сдержанностью, практичностью и сильной волей. Кроме того, мы можем догадываться и о присущей ему «гордости  мысли», которую почувствует в  нем его сестра Марья Болконская. А в ее портрете автор особенно выделит одну-единственную деталь, передающую сущность натуры героини. У  Марьи «некрасивое слабое тело и  худое лицо», но «глаза княжны, большие, глубокие и лучистые... были так хороши, что очень часто, несмотря на некрасивость всего лица, глаза эти делались привлекательнее красоты». Вот эти  «лучистые» глаза красноречивее  всяких слов говорят о душевной красоте  Марье Болконской. Внешней красотой не отличается и любимая героиня  Толстого Наташа Ростова, «черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая...»  Своей живостью, жизнерадостностью  она прежде всего и дорога автору. А вот Соня, кузина Наташи, по словам писателя, напоминает «красивого, но еще  не сформировавшегося котенка, который  будет прелестной кошечкой». И читатель чувствует, что Соне далеко до Наташи, ей как будто бы не хватает того душевного богатства, которым щедро  наделена толстовская любимица.
Самые внутренне красивые герои романа не отличаются красотой внешней. Прежде всего это относится  к Пьеру Безухову. Постоянный портретный признак – массивная, толстая  фигура Пьера Безухова может быть в зависимости от обстоятельств  то неуклюжей, то сильной. Может выражать и растерянность, и гнев, и доброту, и бешенство. Иначе говоря, у Толстого художественная постоянная деталь каждый раз обрастает новыми, добавочными  оттенками. Улыбка у Пьера не такая, как у других. Когда на его лице появлялась улыбка, то вдруг мгновенно  исчезало серьезное лицо и являлось другое – детское, доброе. Андрей Болконский говорит о Пьере: «Один живой  человек среди всего нашего света». И это слово «живой» неразрывно связывает Пьера Безухова с Наташей  Ростовой, антиподом которой является блестящая петербургская красавица  Элен Курагина. Автор неоднократно обращает внимание на неизменяющуюся улыбку, белые полные плечи, глянцевитые  волосы и прекрасный стан Элен. Но, несмотря на эту «несомненно, и слишком  сильно и победительно действующую  красоту», она, безусловно, проигрывает  и Наташе Ростовой, и Марье Болконской, потому что в ее чертах не ощущается  присутствия жизни. То же самое можно  сказать и о брате Элен Курагиной  – Анатоле.
Обратившись к портретам  простых людей, нетрудно заметить, что  Толстой и в них ценит, прежде всего, доброту и живость характера. Не случайно он подчеркивает это, например, в Платоне Каратаеве, рисуя его  улыбчивое круглое лицо.
Однако Толстой использовал  портретную характеристику не только при изображении вымышленных  героев, но и при изображении исторических фигур, например императора Наполеона  и полководца Кутузова. Кутузов и  Наполеон философски противопоставлены  друг другу. Внешне Кутузов ни в чем  не уступает французскому императору: «Кутузов, в расстегнутом мундире, из которого, как бы освободившись, выплыла  на воротник его жирная шея, сидел  в вольтеровском кресле». Наполеон «был в синем мундире, раскрытом  над белым жилетом, спускавшимся на круглый живот, в белых лосинах, обтягивающих жирные ляжки толстых  ног, и в ботфортах». Однако выражения  их лиц заметно отличаются: «на  лице Наполеона была неприятно-притворная улыбка», но «умное, доброе и вместе с тем тонко-насмешливое выражение  светилось на пухлом лице Кутузова». Если в портрете Кутузова подчеркивается непринужденность и естественность, то в лице Напо- леона – притворство.
Кутузов, как простой смертный, «был слаб на слезы», он «неохотно играл  роль председателя и руководителя военного совета», с государем говорил  «ясно и отчетливо», считал своих  солдат «чудесным, бесподобным народом». Он «понимал, что есть что-то сильнее  и значительнее его воли, – это  неизбежный ход событий...» Несмотря на тучность и стариковскую немощь, в нем чувствуется внутренний покой и чистота души.
В образе Наполеона Толстой  подчеркивает некую таинственность. Портретные характеристики французского полководца
и т.д.................


Перейти к полному тексту работы


Скачать работу с онлайн повышением уникальности до 90% по antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru


Смотреть полный текст работы бесплатно


Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.