На бирже курсовых и дипломных проектов можно найти образцы готовых работ или получить помощь в написании уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ, диссертаций, рефератов. Так же вы мажете самостоятельно повысить уникальность своей работы для прохождения проверки на плагиат всего за несколько минут.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Повышение уникальности

Предлагаем нашим посетителям воспользоваться бесплатным программным обеспечением «StudentHelp», которое позволит вам всего за несколько минут, выполнить повышение уникальности любого файла в формате MS Word. После такого повышения уникальности, ваша работа легко пройдете проверку в системах антиплагиат вуз, antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru. Программа «StudentHelp» работает по уникальной технологии и при повышении уникальности не вставляет в текст скрытых символов, и даже если препод скопирует текст в блокнот – не увидит ни каких отличий от текста в Word файле.

Результат поиска


Наименование:


Реферат Рассмотрение убедительности доказательств геноцида украинцев, содержащихся в книге Конквеста и в докладе Мейса, представленном в 1988 г. конгрессу США. Голод на Украине вследствие ухудшавшегося продовольственного снабжения и его последствия для народа.

Информация:

Тип работы: Реферат. Предмет: История. Добавлен: 13.07.2009. Сдан: 2009. Уникальность по antiplagiat.ru: --.

Описание (план):


d =
Голод 1932-1933 годов
В 1980-х гг. в странах Северной Америки проводилась широкая кампания в связи с 50-летней годовщиной голода на Украине. Против сталинского руководства Советского Союза было выдвинуто обвинение в том, что голод спровоцирован был для уничтожения крестьянства - базы украинского национализма. Тезис этот не нов. В последний раз он прозвучал в 1950-е гг., но не получил тогда поддержки в научном мире. Положение изменилось с выходом книги Роберта Конквеста, известного специалиста в области советской истории. Для обоснования этой версии в 1984 г. был утвержден руководимый Джеймсом Мейсом исследовательский проект, а в 1986 г. даже организована специальная комиссия конгресса США по вопросу об «украинском» голоде. Ее также возглавил Дж. Мейс.
Я хотел бы ограничиться рассмотрением убедительности доказательств геноцида украинцев, содержащихся в книге Конквеста и в докладе Мейса, представленном в 1988 г. конгрессу США.
Утверждение, что «Советский Союз сознательно способствовал распространению голода с тем, чтобы поставить украинцев на колени», восходит еще к 1933 г. По иронии судьбы сам Сталин невольно способствовал утверждению такого мнения. В стремлении переложить вину за катастрофическое положение сельского хозяйства в голодавших областях на плечи местных партийных организаций он санкционировал в конце 1932 г. массовое снятие с постов и аресты местных партийных кадров. Такие факты имели место на Нижней Волге, а также на Северном Кавказе и Украине. С начала 1933 г. стали организовываться «политотделы» при МТС и совхозах, которые призваны были заняться проверкой руководящих кадров колхозов, а также проведена партийная «чистка», в результате которой численность сельских коммунистов в короткий срок сократилась на треть, причем исключение из партии зачастую было связано с арестом и заключением в лагерь. Но только на Украине эта расправа с партийными кадрами связывалась с окончанием политики «украинизации» и обвинениями в «сепаратизме», предъявленными бывшим функционерам. Нейтральные наблюдатели усматривали здесь прямую зависимость. Упрек в «сепаратизме» расценивался ими как абсурдный, они подчеркивали, что до того как разразился голод едва ли можно было говорить об украинском национальном движении. Только в условиях преступно допущенного, хотя и без умысла, голода встал вопрос о доверии к партийному господству, что дестабилизировало положение. Тому же способствовал «переворот» в Германии в конце 1933 г., т.е. приход к власти национал-социалистов. В результате создавалась реальная опасность возникновения на Украине сепаратистских тенденций. Гитлер не скрывал, что рассматривает Украину как житницу германского рейха. Поэтому, как полагали немецкие дипломатические представители, московское партийное руководство имело основание в условиях начавшегося в 1933 г. голода принять меры против украинского национального движения. Именно в связи с этими мерами у украинцев могло создаться впечатление, что сам голод был частью этой новой политики.
Для любого наблюдателя, который следил за ходом событий беспристрастно, такой вывод с самого начала не вызывал доверия. Последовавшее уже в начале 1932 г. общее снижение хлебного пайка рабочих в городах отразило все ухудшавшееся продовольственное снабжение. В значительной части традиционного зернового региона сельское население голодало уже зимой 1932 г., хотя массовой гибели людей от голода еще не отмечалось. Так было и на Северном Кавказе, где в 1931 г. собрали рекордный урожай, и на пораженной засухой Нижней Волге Ответственность за это в значительной степени лежит на правительстве, в сентябре 1931 г. издавшем распоряжение, в соответствии с которым выполнение плана хлебозаготовок, а не формирование колхозного фонда кормов, являлось первоочередным. В итоге зимой 1931/32 г. пало 6,6 млн. лошадей - четвертая часть из еще оставшегося тяглового скота, остальной скот был крайне истощен. В зернопроизводящих районах, прежде всего ощутивших нехватку зерна, ситуация была еще тяжелее. В обстановке жесткого давления, оказываемого правительственными верхами с целью увеличения поставок зерна государству, местные руководители даже запрещали создание семенного и продовольственного фондов. Массовой смертности от голода зимой 1931/32 г. не произошло по двум причинам: в колхозах вопреки правительственным распоряжениям зачастую поддерживались эгалитарные принципы распределения продовольствия и благодаря тому, что значительное число колхозников вступило в колхозы в начале 1931 г. и имело право убрать урожай с полей, засеянных ими осенью 1930 г. Посевная кампания 1932 г. в наиболее пострадавших от голода регионах обеспечивалась преимущественно с помощью государственного «семенного заемного фонда».
Урожай 1932 г. оказался низким. По официальным советским данным, производство зерна на душу населения более чем на 12% уменьшилось по сравнению с 1927 г. - годом «хлебного кризиса». Тем не менее, без учета этого обстоятельства зерно вывозилось из традиционных зернопроизводящих районов, поскольку вся политика была направлена на индустриализацию страны. К тому же давление на деревню, которое оказывалось в предшествующие годы, сменилось беспрецедентным массовым террором, затронувшим не только местный аппарат, но и крестьян. Летом 1932 г. участились «кражи» зерна с колхозных полей, поскольку голодающие крестьяне опасались, что, как и в прошедшем году, хлеб будет вывезен на государственные заготовительные пункты и не попадет в колхозные амбары. В связи с этим последовал указ от 7 августа 1932 г. «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации», согласно которому даже самое мелкое хищение каралось заключением в лагерь на срок не менее 10 лет или даже расстрелом. По данным российского историка В.П. Данилова, до конца 1932 г. по этому закону были осуждены 54645 человек, из них 2110 приговорены к расстрелу и в отношении каждого второго приговор приведен в исполнение.
Ослабленные голодом колхозники, в распоряжении которых имелась едва ли половина поголовья тяглового скота по сравнению с 1929 г., часто были не в силах полностью убрать урожай с полей. Партийное руководство расценивало это как проявление открытого саботажа политики индустриализации со стороны крестьянства и расширяло репрессии. В ходе безжалостной битвы за хлеб по всей стране были арестованы по обвинению в саботаже сотни тысяч крестьян и местных руководителей. Когда в конце 1932 г. участились случаи голодной смерти, правительство издало закон о паспортах с тем, чтобы воспрепятствовать массовому оттоку населения из голодающих областей в города, продовольственное снабжение которых также оставляло желать много лучшего. Милиция теперь получила право высылать из городов крестьян, у которых не было договоров о найме с промышленным предприятием, а также препятствовать самовольному уходу из деревни. В телеграмме, подписанной Сталиным и Молотовым, местной администрации предписывалось снимать с поездов и отправлять обратно беженцев, которые названы были в документе «организованными врагами советской власти». Согласно статистическим данным, в связи с этой акцией было задержано 220 тыс. человек. При этом, как отметил В.П. Данилов, неизвестно, учитывались ли в упомянутых данных сведения о тех, кто скончался от голода на контрольных станциях?
Таким образом, голод был повсеместным явлением, что Конквест и Мейс, ограничиваясь анализом событий на Украине, либо вовсе обходят, либо рассматривают только через призму отдельных правительственных мер. Но это необходимо учитывать при оценке тезиса о том, что голод якобы был не непредвиденным следствием политики индустриализации, а вполне осознанным проявлением национальной политики.
Голод, бесспорно, не был вызван региональным неурожаем, но стал результатом жестко проводимой государством линии на изъятие зерна, что привело к гибели миллионов людей. Точное число жертв голода до сих пор неизвестно, но нет оснований сомневаться, что принятая в западной литературе цифра - 5-6 млн. погибших - далека от действительности. К числу погибших от голода и сопутствовавших ему эпидемий относят всех «безвременно» умерших в 1932-1934 гг. Возможно, что среди жертв голода действительно больше половины составляли украинцы. Но это не доказано, так как известно, что в 1934 г. от голода в массовом масштабе гибли люди в областях восточнее Украины. Конквест оценивает общее число жертв голода примерно в 7 млн. человек, но при этом количестве умерших только на Украине он исчисляет в 5 млн. Мейс идет еще дальше, говоря о пяти, семи и даже о десяти миллионах украинцев, погибших голодной смертью. В последние годы стали доступны новые источники о демографических процессах в 1930-х гг. Прежде всего это книги регистрации рождений и смертей в пострадавших от голода регионах. Хотя не все жертвы голода официально регистрировались, но даже эти данные позволяют судить о том, где и в каких масштабах свирепствовал голод. Нередко этот источник дает возможность проследить рост смертности от голода по месяцам. Тем не менее, споры об общем числе жертв голода не могут считаться оконченными.
Для подкрепления тезиса о геноциде не имеет особого смысла доказывать, что голод действительно был. Общее количество жертв при этом также не имеет существенного значения. Гораздо существеннее показать, что украинцы погибали из-за своей национальной принадлежности и что голодный мор был вызван именно с таким умыслом. Поскольку состояние источников на сегодняшний день позволяет однозначно ответить на первый вопрос, стоит начать именно с него, прежде чем перейти ко второму, по поводу которого Конквест и Мейс приводят только умозрительные рассуждения.
Украинские эмигранты ограничивались простым утверждением, что голодом поражена была, прежде всего, Украина и населенный кубанскими казаками, этнически якобы относящимися к украинцам, район Северного Кавказа, тогда как «собственно русские земли не знали голода». Утверждение это настолько противоречит всем известным фактам, что даже Конквест и Мейс его не поддержали. Они признают, что среди жертв голода были представители и других национальностей, в том числе и, скорее по недоразумению, как они полагают, русские. Хотя голодная смерть в советской деревне начала 1930-х гг. отнюдь не была исключительным явлением, тем не менее, в качестве проявления геноцида они рассматривают только гибель украинцев. Так, Конквест подробно описывает «казахскую трагедию». Принудительный переход к оседлости кочевников-казахов в ходе коллективизации лишил их привычных условий существования и привел к голоду. Но Конквест выступает против того, что их гибель была вызвана сознательно, и это утверждение выглядит весьма произвольно в рамках системы аргументации, касающейся украинцев: «Голод в Казахстане был вызван искусственно, подобно голоду 1921 г., в том смысле, что он явился результатом бездумно применявшейся идеологически мотивированной политики. Он не был, подобно голоду на Украине, вызван сознательно и целенаправленно <… > Тем не менее существует точка зрения, что эффект незапланированного голода в Казахстане в смысле ликвидации сопротивления на местах оказался полезной моделью для Сталина, когда речь зашла об Украине».
Конквесту, безусловно, известно, что наряду с украинцами тогда же гибли и другие советские крестьяне: «К северу и западу голод поразил район Нижней Волги, частично населенный украинцами и русскими, но в основном поволжскими немцами». И хотя исследователь приводит свидетельства, что на Волге погибали русские, далее он поясняет: «Но большая часть нашей информации идет из республик немцев Поволжья, которая, по-видимому, представляла основную мишень. Немецкая евангелическая церковь получила от российских немцев около 100000 писем, в которых говорится о голоде и, как правило, взывающих о помощи».
Мейс идет еще дальше и приводит мотив, побудивший-де Сталина, направить свой гнев против немцев и украинцев: «Если мы зададим себе вопрос, кого можно с определенностью назвать наибольшей помехой на пути создания СССР этого нового типа - административно-централизованного, русоцентричного, вооруженного идеологией русского национализма, мы можем с определенностью ответить следующим образом: это украинцы, которые упорно боролись за свою независимость и которые настояли на создании относительно автономного территориального образования даже в рамках СССР; казаки Северного Кавказа, которые вначале сформировали собственное правительство, а позднее послужили основой вооруженного движения против большевиков во время гражданской войны; а также немцы, которые в 1918 г. приветствовали германскую оккупацию Украины с распростертыми объятиями. И именно эти народы с их территориями стали жертвами искусственно вызванного голода». Мейс считает свою аргументацию настолько убедительной, что не затрудняет себя приведением каких-либо доказательств.
Можно было бы ожидать, что результатом исследований Конквеста и Мейса станет вывод о наличии геноцида не только в отношении украинцев, но и немцев. Но они не делают этого, предоставляя читателю догадываться о причинах умолчания. Возможно, в рамках кампании, в ходе которой геноцид в отношении украинцев ставится на одну доску с еврейским холокостом, кажется неудобным упоминать о геноциде против немцев? К тому же негативная роль украинских эмигрантов в этом втором холокосте уже достаточно выявлена. Или причина умолчания о немцах содержится в следующем утверждении Конквеста: «В письмах иногда отмечается прибытие посылок с Запада. По этой, а, возможно, и по другим причинам, смертность там не была столь велика, как на Кубани». Служит ли для Конквеста количество жертв достаточным критерием того, что мы имеем дело с геноцидом?
Аргументация Конквеста в этом вопросе уязвима и с другой стороны. Свою гипотезу о том, что голод в Поволжье затронул в первую очередь немцев, он обосновывает тем, что имеется больше фактических данных именно о республике поволжских немцев. Однако это легко объяснимо. На Западе наряду с систематическими подборками сообщений очевидцев, составленными в начале 1950-х гг. по инициативе организаций украинских эмигрантов, прямыми свидетельствами голода являются только письма поволжских немцев, отправленные родственникам в Германию и Северную Америку. Описаний голода в других регионах не сохранилось. Запрет на исследование этой темы в Советском Союзе способствовал тому, что обширному материалу об украинцах можно противопоставить только единичные свидетельства о голоде на Северном Кавказе и в Поволжье. До сих пор нет работ о голоде в Центральном Черноземном районе и на Урале. У русских на Волге и в других голодающих регионах не было родственников на Западе, которым они могли бы написать, они не эмигрировали в таком масштабе, как украинцы, в годы Второй мировой войны. Однако дают ли имеющиеся в распоряжении Конквеста источники основание полагать, что населенные русскими области были незначительно или вовсе не затронуты голодом? Простой объем информации для стремящегося к установлению истины историка не является достаточным критерием.
В действительности, за исключением эмигрантской украинской литературы, в исследованиях историков нет значительных расхождений по поводу границ зоны массовой смертности от голода. Так, Д. Дэлримпл отмечает: «Голод был наиболее жесток, с чем, по-видимому, согласны все, на Украине и Северном Кавказе, Средней и Нижней Волге, а также в Казахстане. В целом голод в наибольшей степени свирепствовал в зернопроизводящих регионах. Именно там коллективизацию провели наиболее полно». С.В. Кульчицкий пишет о следующих пострадавших от голода областях: «Неоспорим тот факт, что зимой и весной 1933 г. голод, унесший множество жизней, свирепствовал не только на Украине, но также и в сельских местностях Западной Сибири, Южного Урала, Северного Казахстана, Северного Кавказа, Кубани и Поволжья, а также в Ростовской, Тамбовской и частично в Курской областях Российской Федерации».
В этой связи особый интерес представляют подсчеты одного недавно эмигрировавшего украинского демографа, публикующегося под псевдонимом «Максудов». Исходя из убедительной посылки, что в период голода малолетние дети имеют минимальные шансы выжить, и используя метод реконструкции региональной возрастной структуры населения по Переписи 1939 г., он смог установить, насколько различные области пережили массовую гибель людей от голода: «Спроецировав этот показатель на карту, мы увидим, что на территории Украины количественный разрыв между поколениями - и демографические потери
возрастают с северо-запада на юго-восток, усиливаясь в центральных областях по вектору, проходящему через Киев, Черкассы, Кировоград, Днепропетровск, Харьков и Ворошиловград. Все примыкающие к Украине с севера русские области - Курская, Белгородская и Воронежская, а также Западная Белоруссия и Западная Украина, аннексированные Советским Союзом в 1939 г., сохраняют нормальные возрастно-групповые соотношения. За пределами Украины зона демографических потерь расширяется, захватывая Кубань, где ситуация заметно ухудшается, распространяясь на Волгоградскую и Саратовскую области, покрывает часть Южного Урала и по убывающей на территорию Казахстана».
Выводы Максудова имеют важное значение для дискуссии о геноциде. Его наблюдения свидетельствуют, что сама Украина в неравной степени была охвачена голодом, поскольку в ряде ее областей обнаруживается лишь слабая потеря населения. Впрочем, этот факт можно истолковать и в рамках концепции Конквеста о различной квоте жертв голода. Примечательно, что в сильнейшей степени пострадали области к востоку от Украины. Данный вывод подтверждается советской статистикой того времени о составе семей. Голод, без сомнения, опустошил и многие населенные в основном русскими зернопроизводящие районы. Зона распространения голода явно не совпадает с границами расселения отдельных национальностей.
Максудов, правда, подчеркивает, что две граничащие с Украиной с севера области - Белоруссия и Центральный Черноземный район, очевидно, не попали в зону голодной смерти. Для Белоруссии объяснение достаточно просто: она принадлежала к зоне завоза хлебов наряду с Северо-Западным и Центральным районами страны, которые традиционно не могли обеспечить себя собственным зерном и дополнительно снабжались за счет зернопроизводящих регионов. В 1930-е гг. здесь и относительно слабее была развита система госпоставок зерна, и репрессивные меры соответственно проводились не столь ожесточенно, как в зерновых районах. Это не относится к Центральному Черноземному району, который считался зерно производящим и в начале 1930-х гг. должен был обеспечивать по разверстке около 10% всего поставляемого государству хлеба. Почему же данный район в отличие от остальных русских зерновых областей в известной степени обошла стороной голодная волна? Конквест, равно как и Мейс, пытается поддержать тезис о геноциде, приводя сведения о чрезвычайных мерах на этом участке российско-украинской границы: «Существенным представляется, что фактически имели место распоряжения, направленные на недопущение украинских крестьян в Россию, где продовольствие было доступнее. Когда же им удавалось миновать кордоны, предписывалось конфисковывать продукты, которые они несли с собой, перехватывая их по возвращении. Явно был отдан приказ у самого верха, и мотив у него мог быть только один». В качестве доказательства существования этих «приказов» и «декретов» Конквест приводит слова одного украинского эмигранта о конфискации зерна и недопущении украинских крестьян через границу с русскими областями. Те же источники содержат, тем не менее, сведения, что какая-то часть зерна все же попадала таким путем в голодающие районы.
Нет сомнения, что приводимые украинскими эмигрантами факты соответствуют действительности. Однако делаемый Конквестом вывод о том, что их следует рассматривать в связи с осуществлением национальной политики, представляется неубедительным. Конквест обходит при этом некоторые само собой напрашивающиеся вопросы: украинские крестьяне подвергались гонениям потому, что они были украинцами, или поскольку они являлись крестьянами? Почему умирали от голода русские крестьяне в Поволжье и в восточных зернопроизводящих районах? И почему, в противоположность тому, голод до какой-то степени пощадил северо-западную часть Украины? Многое говорит за то, что осуществляемые правительством меры касались всего советского крестьянства, а ни в коем случае не одних украинцев. Так, пишет сам Конквест, украинские рабочие могли брать с собой хлеб для собственного пропитания, когда отправлялись на работу в пораженные голодом области. Согласно произвольной интерпретации американского историка, представителями украинского народа должны в таком случае считаться только украинские крестьяне, против которых якобы было направлено острие правительственной политики. Конквест утверждает даже, что в украинских городах, населенных преимущественно русскими, не было голодных смертей. Наблюдение это не выдерживает критики, хотя, безусловно, среди городских рабочих и служащих жертв голода было немного. В нашем распоряжении есть данные о родившихся и умерших в Киеве, из которых следует, что в 1932-1933 гг. в городе сверх среднестатистической величины умерло 60 тыс. человек, или почти 10% населения, скончавшихся главным образом, как можно предположить, вследствие эпидемий, вызванных прогрессирующим недоеданием. Массовая гибель от голода наблюдалась лишь в сельской местности зерновых районов, однако симптомы постоянного недоедания зимой 1932/33 г. были отмечены в большинстве областей, включая и города.
Чтобы придать правдоподобие тезису о геноциде, ввиду отмеченных случаев голодной смерти в русских зернопроизводящих регионах, Конквесту следовало бы доказать, что на границах между российскими административными округами не применялись меры, аналогичные тем, что были введены на границе Украины с Россией. Однако сделать это очень трудно. Приведенные наблюдения отчасти связаны с применением общего паспортного режима, в соответствии с которым и внутри Украины искавшие убежища в городах крестьяне силами милиции высылались обратно в деревню. Ограничение всех советских колхозников в гражданских правах, санкционированное законом о паспортах, оставалось в силе вплоть до 1974 г.
Применение заградотрядов для пресечения провоза хлеба через административные границы также нельзя отнести к украинской специфике. Они использовались впервые зимой 1928 г. в комплексе чрезвычайных мер по заготовке зерна. Поскольку руководители местных партийных и советских органов несли персональную ответственность за выполнение плана поставок зерна, они всеми средствами пытались воспрепятствовать неконтролируемому вывозу зерна из своих районов. Контроль на границах, очевидно, был и т.д.................


Перейти к полному тексту работы



Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.