Здесь можно найти образцы любых учебных материалов, т.е. получить помощь в написании уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ и рефератов. Так же вы мажете самостоятельно повысить уникальность своей работы для прохождения проверки на плагиат всего за несколько минут.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Повышение уникальности

Предлагаем нашим посетителям воспользоваться бесплатным программным обеспечением «StudentHelp», которое позволит вам всего за несколько минут, выполнить повышение уникальности любого файла в формате MS Word. После такого повышения уникальности, ваша работа легко пройдете проверку в системах антиплагиат вуз, antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru. Программа «StudentHelp» работает по уникальной технологии и при повышении уникальности не вставляет в текст скрытых символов, и даже если препод скопирует текст в блокнот – не увидит ни каких отличий от текста в Word файле.

Результат поиска


Наименование:


Диплом Соотношение консерватизма и либерализма в идеологическом феномене консервативный либерализм. Место либерализма в общественно-политической борьбе второй половины XIX века. Отличия зарубежного и российского либерализма в данном хронологическом периоде.

Информация:

Тип работы: Диплом. Предмет: История. Добавлен: 26.09.2014. Сдан: 2010. Уникальность по antiplagiat.ru: --.

Описание (план):


130
Дипломная работа
на тему:
«Либеральная мысль в Российской империи во второй половине XIX века»

Введение

Либерализм как идеология и общественно-политическое движение сыграл решающее значение в становлении современного мира таким, каким мы видим этот мир сейчас. Идеология, какой бы она ни была, представляет собой одну из наиболее влиятельных форм политического сознания, воздействующую на содержание властных отношений и имеет в своей доктрине огромный преобразующий потенциал, который действительно трудно переоценить. Неслучайно во всех странах мира к идеологическим вопросам всегда относились с повышенным вниманием. Именно идеология либерализма во многом создала западное общество, о котором на протяжении всей российской истории так яростно спорили российские интеллектуалы, общество, на которое мы вольно или невольно равняемся. Предпосылками возникновения западного общества, названного Карлом Поппером «открытым», является мировоззренческий рационализм, признание самоценности человеческой личности, проявляющееся в гарантиях как гражданского равенства и права собственности, так и политических прав. Признание прав человека не только на политическую свободу, но и на достойное существование закреплено в концепции социального правового государства, которая получает распространение в странах Запада, по крайней мере, со второй половины XIX века [13, стр. 3]. Соответственно ведущими политическими идеями либерализма были и остаются правовое равенство граждан, договорная природа государства, а также в более позднее время, сформировавшееся убеждение о равноправии соперничающих в политике «профессиональных, экономических, религиозных, политических ассоциаций, ни одна из которых», не может иметь «морального превосходства и практического преобладания над другими». С момента своего возникновения либерализм отстаивал критическое отношение к государству, принципы высокой политической ответственности граждан, религиозную веротерпимость и плюрализм, идею конституционализма [23, стр. 289]. Несомненно, что эти нормы в своей совокупности образуют либеральную систему ценностей, формирование которой является важным фактором в деле модернизации традиционных обществ, переходе к открытому обществу [13, стр. 3].
В императорской России одной из альтернатив либерализму был консерватизм - официальная идеология верховной власти. Консерватизм как политическая идеология являет собой не только систему охранительного сознания, предпочитающую прежнюю или существующую систему правления (независимо от ее целей и содержания) новой, но и весьма определённые ориентиры и принципы политического участия, отношения к государству, социальному порядку и. т.д.
Их система воззрений базировалась на приоритете преемственности перед инновациями, на признании незыблемости естественным образом сложившегося порядка вещей, предустановленной свыше иерархичности человеческого сообщества, а стало быть, и привилегией известных слоев населения.
По их мнению, сохранение прошлого способно снять всё напряжение настоящего и потому должно рассматриваться как моральный долг по отношению к будущим поколениям. Понятно, что такие принципы отрицали оптимизм либеральной идеологии относительно общественного прогресса, тот дух индивидуальной свободы, который, с точки зрения консерваторов, разрушал целостность человеческого сообщества [23, стр. 291]. В известной степени консерватизм и либерализм находились в состоянии борьбы на протяжении всего XIX столетия и начала XX века.
Политической науке известно такое понятие, как идеологический дискурс.
Под идеологическим дискурсом понимают реальное сосуществование и постоянное взаимодействие разнообразных идеологических течений. С содержательной точки зрения он предполагает целый спектр возможных вариантов духовного взаимодействия: от взаимного дистанцирования идеологий до их объединения и соответствующего синтеза тех или иных идеалов, норм, политических требований и прочих своих элементов. Причём как в мировом или, предположим, региональном масштабе, так в рамках отдельно взятой страны могут складываться самые разнообразные и противоречивые тенденции идеологического диалога [23, стр. 301]. Так, в Российской империи XIX века сложился особый идеологический феномен, получивший наименование «консервативный либерализм». Научная новизна проблемы состоит в выявлении соотношения консерватизма и собственно либерализма в этом причудливом идеологическом образовании.
Сложности процесса становления либерализма в России во многом обусловлены особенностями исторического развития страны. В силу ряда причин ведущую роль во всех сферах русской жизни играло государство, в то время как общественные институты находилились в зачаточном состоянии. В России не сложилась аристократия, отстаивающая свои сословные права. До середины XVIII в. даже дворянская собственность не была гарантирована от возможности произвольных конфискаций. Крепостническая система являлась мощным препятствием для формирования гражданского равноправия [13, стр. 4]. Но всё же и на этом объективном фоне либеральная мысль в России была представлена как в деятельности либеральной бюрократии, которая сыграла огромное значение в деле либерализации российских реалий проводя реформы сверху, так и в трудах видных публицистов и учёных. Либеральная мысль в российских условиях не стояла на месте, а эволюционировала во времени, хотя и своеобразно.
В данной работе либеральная мысль рассматривается на протяжении всей второй половины XIX века, разумеется, в контексте всей российской истории.
Таким образом, объектом данного исследования является либеральная идеология, а предметом - эволюция либеральной мысли в России второй половины XIX века.
Основными историческими источниками по данной теме являются авторские работы ведущих теоретиков российского либерализма XIX века А.Д. Градовского, К.Д. Кавелина и Б.Н. Чичерина.
Из научных работ А.Д. Градовского для нас представляют интерес следующие его статьи: «О современном направлении государственных наук», «Общество и государство», «Государство и прогресс», «История местного управления в России»
В работе «О современном направлении государственных наук» автор даёт анализ причинам разрыва между политической наукой и политической практикой, отмечает негативное влияние этого разрыва. Он отмечает, что «наука, не имеющая доступа к практическим вопросам государственной жизни, кидается в область утопии; из полезной общественной силы она делается элементом разрушительным», «общество, не участвующее в государственной жизни не в силах сдерживать утопических стремлений и делается их жертвою» [3, стр. 24], «когда мы с этой же точки зрения говорим, что общество должно участвовать в государственных делах, это значит, что государство должно отказаться от некоторых своих прав в пользу общества, которое как бы завоёвывает их от государства» [3, стр. 26]. Этот источник представляет для нас интерес тем, что в нём даётся теоретическое обоснование возможности участия общества в государственных делах при абсолютной монархии.
В работе «Общество и государство» А.Д. Градовский критикует договорную теорию происхождения государства, даёт разбор иных вопросов теории государства и права, но для нас представляет важность одна из глав этой работы, а именно «Либерализм и социализм». Половина этой обширной главы посвящено подробному анализу либеральной доктрины в её историческом развитии. Показаны исторические корни либерализма, преимущественно на примере французской истории, отмечается, что либерализм был доктриною просвещённых средних классов европейского общества, желавших сбросить с себя и с народа бремя абсолютизма. А.Д. Градовский пишет о космополитичности либерализма. «В понятие общечеловеского пропадали не только маркизы, герцоги, графы, бароны, прелаты, крестьяне, мастера и подмастерья, но и французы, немцы, турки, индусы, негры и готенготы» [4, стр. 36]. По мнению А.Д. Градовского, задача либерализма состоит в том, чтобы напоминать об естественных правах человека, изложить их в точных формулах. «Всё, что нарушает или стесняет свободу человека противно природе человека, попирает права разума и природы. Свобода одного ограждается только свободою другого; за этою границею она переходит в произвол и насилие» [4, стр. 40]. С консервативных позиций критикуется оборотная сторона либерализма - атомизация общества. В работе даётся также подробный анализ социалистической доктрины, которая подвергается критике. Безусловно, указанный труд А.Д. Градовского помогает уяснить представление российских либералов о собственной идеологии, и других идейных течениях рассматриваемого времени.
В статье «Государство и прогресс» А.Д. Градовский анализирует взгляды известного деятеля Великой французской революции Филиппа Бюше. Подробно излагая работы Бюше, автор делится с читателем и своими мыслями. Вот они-то и представляют для нас научный интерес. В своей работе известный либеральный профессор предстаёт перед нами как консерватор, защитник и поборник традиций. Он пишет о том, что «охранение своих исторически выработанных идей, передача из рода в род великих национальных целей - вот истинное назначение общества». Он считает правительство, а не общество двигателем прогресса. Все эти и другие мысли А.Д. Градовского, высказанные в указанной статье, очень важны для понимания сущности консервативного либерализма.
«История местного управления в России» - известная научная работа А.Д. Градовского, состоящая из трёх глав: «государство и провинция», «общественные классы в России XVI и XVII века», «административное деление и местное управление в России XVI и XVII века». Исходя из предмета и объекта данного исследования, для нас представляет интерес только глава «Государство и провинция», в которой доказывается необходимость местного самоуправления для лучшего управления государством в целом. Работа помогает уяснить отношение А.Д. Градовского к институту местно самоуправления в пореформенной России.
Из публицистических работ А.Д. Градовского выделим только две: «Надежды и разочарования» и «Реформы и народность».
В статье «Надежды и разочарования» А.Д. Градовский полемизирует с противниками продолжения и углубления Великих реформ 60-70 годов XIX столетия. Это статья важна для нас тем, что позволяет понять не только отношение либералов к последствиям Великих реформам, но и их аргументы, которые они выдвигали в защиту своего требования продолжения реформ.
В статье «Реформы и народность» А.Д. Градовский утверждает, что правительству следует искать опору в земствах, всемерно поощрять земство с целью противостоять революционерам-социалистам. А.Д. Градовский защищает в своей статье либералов от нападок консервативных публицистов, которые обвинили первых в антинародности и в поддержке революционеров. Статья важна тем, что показывает отношение либералов к консерваторам и революционерам.
Другими источниками по данной теме являются работы Б.Н. Чичерина.
В своей статье «Различные виды либерализма» Б.Н. Чичерин подчёркивает, что без свободы нельзя обойтись в «благоустроенном государстве» и что «человек - не средство для чужих целей, он сам абсолютная цель». Автор выделяет три разновидности либерализма: уличный либерализм, для представителей которого характерна нетерпимость к иному мнению и популизм, оппозиционный либерализм, характеризующийся односторонностью оценок, и охранительный либерализм, сущность которого состоит в примирении начала свободы с началами власти. Симпатии либерального автора всецело на стороне охранительного либерализма. Интересно отметить, что именно в этой своей статье Б.Н. Чичерин выдвинул свой известный лозунг «либеральные меры - сильная власть», дав ему подробное обоснование. Данная работа Б.Н. Чичерина, безусловна, важна для понимания сущности консервативного либерализма.
Другой важной для нас работой Б.Н. Чичерина является статья «Конституционный вопрос в России», написанная после русско-турецкой войны 1877-1878 года и последующего снижения налоговых поступлений. В своей работе он выступает против идей демократического цезаризма («равенство бесправия - худший из всех возможных общественных порядков») и ратует за начало введения конституционных форм правления («самодержавие, которое везде играет роль воспитателя юных народов, не соответствует уже эпохи их зрелости»). Работа важна для нас тем, что, во-первых, показывает эволюцию взглядов Б.Н. Чичерина по конституционному вопросу, во-вторых, показывает отношение Б.Н. Чичерина к сословным привилегиям дворянства.
Безусловно, фундаментальной работой является научный труд Б.Н. Чичерина «Собственность и государство». Здесь Чичерин опровергает те крайние точки зрения на роль государства в жизни общества и отдельного человека, которые были особенно популярны в его эпоху. В своей работе, посвященной критике концепций социализма и марксизма, Чичерин обращается, прежде всего, к экономической стороне жизни общества и понятию «собственности». Наперекор всем требованиям, сводящимся к убеждению в необходимости радикального вмешательства государства в структуру отношений собственности, либеральный автор отстаивает идею полной свободы экономических отношений, подлежащих ограничению в самой минимальной степени (с современных позиций, можно констатировать, что автор стоит на радикальных позициях экономического либерализма). Можно также сказать, что книга «Собственность и государство» стала первым капитальным опровержением философской и экономической теорий социализма и коммунизма в русской философской традиции.
Важным историческим источником является совместно написанное К.Д. Кавелиным и Б.Н. Чичериным «Письмо к издателю» (А.И. Герцену). В этом письме два известных российских либерала пытаются доказать А.И. Герцену, что в России нет почвы для революции, как и необходимости в ней: «русские люди всё-таки бунтовать не станут, потому что нет у нас бунтовщиков». В письме, написанном до отмены крепостного права, предложена программа-минимум российского либерализма на тот момент: «мы думаем о том, как бы освободить крестьян без потрясения всего общественного организма, мы мечтаем о введении свободы совести в государстве, об отменении или, по крайней мере, об ослаблении цензуры». Большое внимание в письме уделено критике социалистических идей, которых придерживался А.И. Герцен. Указанный источник позволяет прояснить отношение либералов к социал-демократическому лагерю.
Из творческого наследия К.Д. Кавелина наибольший интерес представляет работа «Дворянство и освобождение крестьян», написанная уже после крестьянской реформы. К.Д. Кавелин отмечает, что крестьянской реформой остались недовольны и крестьяне, и дворяне, но считает, что это недовольство должно пройти. Осознавая критическое положение дворянства после отменены крепостного права, автор пытается дать свой ответ на вопрос: что же станет теперь с дворянством? Прогноз либерального идеолога был следующим: дворянство трансформируется в класс земледельцев и постепенно сравняется во всех гражданских правах с прочими сословиями. Признаком принадлежности к высшему сословию станут не рождение и пожалование, а наличие крупного землевладения, таким образом «высшее сословие будет продолжением и завершением низшего, а низшее - служить питомником, основанием и исходною точкою для высшего». К.Д. Кавелин предупреждает дворян о недопустимости сословного эгоизма: «исключительность, привилегии, узкий, близорукий эгоизм - вот подводные камни, о которых разбились и разрушились высшие сословия в большей части государств». В своей работе К.Д. Кавелин пишет также о недопустимости принятия «дворянской конституции», в тоже же время, считая, что недворянская конституция просто невозможна из-за низкого уровня образования большинства населения. Данный исторический источник позволяет выяснить позицию К.Д. Кавелина по сословному и конституционному вопросу.
Исторические взгляды К.Д. Кавелина можно проследить по трём его работам: «Взгляд на юридический быт древней России», «Краткий взгляд на русскую историю», «Мысли и заметки о русской истории». Эти работы можно охарактеризовать сразу все вместе, так как, высказанные в них мысли идентичны. К.Д. Кавелин сравнивает исторические пути Европы и России, отмечает своеобразие российской истории, но делает заключение о принадлежности русского народа к европейской семье. Цель российской и европейской истории общая - безусловное признание прав и достоинства человека. В работах рассматриваются все исторические периоды, рисуется картина закрепощения и раскрепощения сословий. Основное внимание в работах уделено фигуре Петра I, который выразил собою стремление прогрессивного меньшинства, которое тяготилось бытом тогдашнего времени, и стоял в его главе. Но эпоха петровских реформ наступила, по Кавелину, не внезапно, она была подготовлена всей предыдущей историей. Можно сказать, что Кавелин восхищается Петром I и его вкладом в отечественную историю.
В советское время по вполне понятным причинам либеральная мысль в Российской империи второй половины XIX столетия не исследовалась в полной мере, даже более того в достаточной мере. Было написано огромное количество монографической литературы, посвященной социалистической мысли (так называемому революционно-демократическому лагерю), а монографии, касающиеся либеральной проблематике можно сосчитать по пальцем двух рук. К сожалению, в постсоветском периоде количество выпущенных монографий не изменило ситуацию кардинальным образом.
К общетеоретическим работам, посвящённым российскому либерализму XIX столетия относится монография В.В. Ведерникова, В.А. Китаева, А.В. Луночкина «Конституционный вопрос в русской либеральной публицистике 60-80-х гг. XIX века». В монографии характеризуются взгляды крупнейших идеологов российского либерализма 1860-1880-х годов по вопросам конституционных преобразований, прослеживаются изменения, которые произошли в понимании либералами проблемы ограничения самодержавия в России. Авторы подчёркивают, что пока либералы видели в неограниченной монархии надёжный инструмент разрешения социальных противоречий, но политика ограничения уже проведённых реформ, недоверие правительства к общественной инициативе разрушали надежду на возможность либеральных преобразований в условиях господства авторитарного режима. По мнению авторов, это не могло не вести к изживанию в либеральной среде иллюзий относительно реформаторских возможностей бюрократического самодержавия и к преодолению скепсиса в отношении идеи представительства.
Другой общетеоретической работой является монография В.А. Китаева «От фронды к охранительству. Из истории русской либеральной мысли 50-60 годов XIX века», выпущенная издательством «Мысль» в 1972 году. В этой монографии освещены следующие ключевые проблемы: «западники в либеральном движении середины 50-х годов XIX века», «государство и государственное устройство в системе историко-политических взглядов западников», проблема сословно-классовых отношений и крестьянский вопрос в воззрениях либералов, «западники и революционная демократия». Предпочтение отдается революционной демократии.
По новому освещается либерализм и его роль в политической жизни XIX века в работе А.В. Оболонского «Драма российской политической истории: система против личности». (Москва. Институт государства и права РАН. 1994 г.) В этой работе подчёркивается персоноцентризм либеральной идеологии, в отличие от системацентризма социалистической доктрины и российского консерватизма. Либеральный курс рассматривается как нереализованная альтернатива имперской и советской систем власти. По мнению автора, последовательное воплощение либеральной программы в действительность, должно было размыть самую основу существующего порядка, в корне изменить принципы взаимоотношений в российском обществе, поскольку менялись его главные компоненты: в общественной морали различные модификации традиционализма постепенно должны были уступить этике индивидуализма, стал бы вырабатываться новый тип политической культуры, в котором развивались бы иные, не деспотические, а либеральные стереотипы политического поведения, наконец, модернизировалась бы шкала социальных ценностей. Однако, режим не проявил достаточной гибкости, а давление на него либеральных кругов общества оказалось слишком слабым.
Общетеоретические проблемы затронуты и в монографии А.Н. Верещагина «Земский вопрос в России: политико-правовые отношения» Работа выпущена издательством «Международные отношения» в 2002 году. Автор подробно освещает взгляды либеральных теоретиков Кавелина, Чичерина, Градовского по ряду ключевых тем: по вопросу о местном самоуправлении, по конституционному вопросу, по вопросу о правах человека, по вопросу сословных отношений. А.Н. Верещагин подчёркивает, что главной точкой опоры для либерализма была сама верховная власть, к которой и апеллировали либеральные теоретики, по мысли которых единение власти и общества должно произойти в сфере местного самоуправления. Автор не только освещает концепции местного самоуправления, но и анализирует их, указывая сильные и слабые стороны.
К общетеоретическим работам можно также отнести монографию В.Д. Зорькина «Чичерин: из истории политической и правовой мысли» (Москва, «Юридическая литература», 1984 год). Кратко характеризуя жизненный и творческий путь Б.Н. Чичерина (в первой главе) автор основное внимание уделяет разбору теоретических концепций либерально настроенного профессора. Рассматриваются две таких концепции: учение Б.Н. Чичерина о праве и государстве (глава II). Отмечается, что Б.Н. Чичерин выступал с резкой критикой позитивистской теории государства и права и строил свою политико-правовую философию на основе неогегельянства. Указывается отличие подходов Гегеля и Чичерина, рассматриваются взгляды Б.Н. Чичерина по самым различным вопросам теории государства и права (развитие государственности, исторические пути России и Запада, формы государственного устройства). В последней главе В.Д. Зорькин рассматривает применимость политических идеалов Б.Н. Чичерина к российской действительности.
Среди работ, рассматривающих либерализм не с общетеоретических позиций, а в контексте эпохи, «духа времени», в системе взаимодействия людей разных взглядов можно выделить монографию С.С. Секиринского и В.В. Шелохаева «Либерализм в России: очерки истории (середина XIX века - начало XX века)», увидевшую свет в 1995 году. Авторы стремились проследить эволюцию отношений либерализма с властью и обществом в динамике поколений и судеб видных деятелей либерального склада, раскрыть характер взаимодействия разных слагаемых либеральной традиции на этапе её становления во второй половине XIX столетия и показать либерализм как относительно целостное явление оппозиционной культуры в начале XX столетия. В работе делается попытка раскрыть логику взаимодействия либеральной идеи с общественно-политической реальностью имперской России. Монография представляет собой серию очерков по истории. Первый раздел, посвященный XIX веку, состоит из трёх глав: «Дворянская вольность и царская служба: наследие Петра против учений Монтескье и Констана», «Либеральная автократия: от идеи к воплощению», «Самодержавие и либералы после освобождения».
Примерно такой же подход, только в плохом исполнении, можно увидеть в монографии под общей редакцией Б.С. Итенберга «Революционеры и либералы». Работа выпущена издательством «Наука» к столетию со дня рождения историка Б.П. Козьмина и выдержана в официальном идеологическом ракурсе советской эпохи. Это несколько бросается в глаза, так как работа написана в 1990 году, то есть за год до крушения советской системы. Ветры перемен этой монографии не коснулись, и это хорошо видно по редакционной статье Б.И. Итенберга «Революционеры и либералы в пореформенной России», где автор отказывает либерализму в праве на самостоятельное звучание, рассматривает его как жалкое подобие то революционеров - социалистов, то консерваторов. Работа посвящена как революционерам, так и либералам и в основном затрагивает частные вопросы, например, статья Е.А. Дудзинской посвящена общественно-политической деятельности А.И. Кошелева в пореформенное время, А.С. Нифонтова рассматривает письма русского посла Н.А. Орлова в 1959-1865 годах, а В.Я. Гросул пишет о том, как газета «Общее дело» смотрит на события в юго-восточной Европе в 80-ые годы XIX века.
Безусловно, интересной работой является монография эмигрантского историка В.В. Леонтовича «История либерализма в России (1762-1924)». В своей монографии автор делает акцент на анализе того, как либеральная идея выражалась, преломляясь в деятельности российских императоров. Таким образом, автор обращает наше внимание не столько на саму систему идей, а, сколько на то, как эти идеи выражаются в конкретной политике. Особенность позиции автора заключается в том, что он считает настоящим либерализмом лишь либерализм консервативный. В.В. Леонтович полагает, что либерализм должен решительно предпочитать просвещенный абсолютизм революционной диктатуре.
Среди работ, посвященных персоналиям, хотелось бы выделить монографию «Российские либералы» под редакцией Б.С. Итеберга и В.В. Шельхаева, выпущенная в 2001 году издательством «Росспэн». В работе представлена галерея российских либералов XIX и начала XX века. В целом в указанном научном труде делается акцент не на идеологические воззрения того или иного либерального автора (хотя эти воззрения и освещаются), а на его биографию и деятельность. В работе освещена жизнь и деятельность таких либералов, как Александр Иванович Тургенев, Константин Дмитриевич Кавелин, Борис Николаевич Чичерин, Александр Дмитриевич Градовский, Владимир Александрович Черкасский, Андрей Николаевич Бекетов, Николай Андреевич Белоголовый. В разделах, посвященных К.Д. Кавелину, Б.Н. Чичерину, А.Д. Градовскому подробно изложены их идеологические воззрения, их оценки политической ситуации в Российской империи. В монографии освещены и либеральные деятели первой четверти XX века.
В «Новом издательстве» в 2004 году в рамках проекта «Либеральная миссия» вышла подобная предыдущей монография «Российский либерализм: идеи и люди». Её составитель известный политолог Алексей Кара-Мурза. В монографии освещены биографии и взгляды М.М. Сперанского, А.И. Тургенева, Т.Н. Грановского, А.А. Краевского, И.С. Аксакова, А.И. Кошелева, К.Д. Кавелина, Б.Н. Чичерина, К.Н. Романова, А.В. Головнина, Д.Н. Замятнина, А.И. Васильчикова, А.В. Никитенко, Н.А. Белогового, В.А. Гольцева, М.И. Венюкова, М.М. Стасюлевича, В.О. Ключевского, а также либеральные деятели первой четверти XX века. Как нетрудно увидеть, в список либералов включены славянофилы и представители либеральной бюрократии, включая князя Константина Николаевича Романова.
Таким образом, исходя из анализа источников и литературы, мы можем выделить цель и поставить задачи для данного исследования.
Цель данной выпускной квалификационной работы проследить эволюцию российской либеральной мысли во второй половине XIX века. Следовательно, её задачами являются:
1) выявить соотношение консерватизма и собственно либерализма в идеологическом феномене «консервативный либерализм»
2) выявить место и роль либерализма в общественно-политической борьбе второй половины XIX века
3) выявить отличительные черты российского либерализма в указанном хронологическом периоде.
1. Консервативный либерализм. Сравнительный анализ взглядов К.Д. Кавелина, Б.Н. Чичерина и А.Д. Градовского
Особенность российского либерализма во второй половине XIX столетия заключается в его близости к российскому консерватизму. Российский либерализм не был классическим в западноевропейском понимании, а представлял собой синтез западноевропейских идей с элементами консервативной идеологии тогдашней России. Поэтому многие исследовали, изучающие данную проблематику, предпочитают употреблять вместо выражения «либеральная мысль» другую дефиницию «либерально-консервативная мысль». Консервативный либерализм был своеобразным идеологическим феноменом в российской истории и стал предтечей российского классического либерализма первой половины XX столетия.
В советской историографии российских либералов зачастую называли западниками. Конечно, этот термин имеет право на существование, но нельзя забывать, что термин «западники» не во всей полноте показывает убеждения и мировоззрение людей, к которым он применяется. Более того, он может ввести в заблуждение, так как можно подумать, что российские либералы призывали к заимствованию всего западного без учёта внутренней специфики Российской империи. Однако, это просто не так. Либералы во второй половине XIX столетия всегда очень пристально вглядывались в сущностные черты, как российской, так и европейской истории, хотя действительно считали, что пути России и Запада, в конце концов, пересекутся в одной точке. Вот почему в данной выпускной квалификационной работе термин «западники» употребляется редко.
Либеральная мысль во второй половине XIX столетия представлена в творчестве многих авторов (А.И. Тургенева, К.Д. Кавелина, Б.Н. Чичерина, А.Д. Градовского, В.А. Черкасского, А.Н. Бекетова, Н.А. Белоголового, В.А. Гольцева, М.И. Венюкова, М.М. Стасюлевича), однако в этом разделе она будет рассматриваться только исходя из работ трёх самых видных российских либералов: К.Д. Кавелина, Б.Н. Чичерина и А.Д. Градовского. Это объясняется тем, что именно эти люди имели обширные научные и публицистические труды, которые позволяют развёрнуто рассмотреть либеральную доктрину, прояснить либеральный взгляд по целому ряду теоретических и практических вопросов. Все трое имели высокие научные степени и звание профессора, отлично разбирались в вопросах истории и теории государства и права, поэтому их взгляды отличает системность и логичность, что, безусловно, облегчает решение тех задач, которые поставлены в данной выпускной квалификационной работе.
Между этими видными либералами существовали и теоретические разногласия, политические споры. Поэтому имеет смысл изложить их взгляды по ключевым вопросам, показав при этом эволюцию этих взглядов на протяжении второй половине XIX столетия.
1.1 Российские либералы об абсолютной форме правления

1.1.1 К.Д. Кавелин об абсолютной форме правления
Как и большинство либералов Кавелин не возражал в принципе против конституционной монархии или республике как форм правления, но не считал их подходящими для России своего времени. Давайте разберёмся почему же Кавелин считал, что для России во второй половине XIX века больше подходит абсолютная монархия?
Представительное правление получало смысл только в том случае, считал Кавелин, если его установлению предшествовала готовность общества к политической жизни. Иначе оно превращается «в театральные декорации, в намалеванные кулисы, ничего не значащие, ничего не стоящие». Конституционный порядок предполагал наличие готовых элементов представительства в народе. Ничего подобного, по его мнению, в России не было [13, стр. 12]. Для того чтобы доказать своё утверждение о том, что страна не готова к конституции, ограничивающую волю монарха, Кавелин обращается к рассмотрению двух главных сословий в России - дворянству и крестьянству. Крестьянство, с точки зрения его готовности к конституционному правлению, он характеризует самым нелицеприятным образом. «Что касается до масс народа, - писал Кавелин, - то, конечно, никто, зная их хоть сколько-нибудь, не сочтет их за готовый, выработанный элемент представительного правления. Дай бог, чтоб эти безграмотные, большей частью бедные, не развитые массы, лишь со вчерашнего дня вышедшие из рабства, сумели как следует пользоваться своими гражданскими правами и тою скудною долею самоуправления, которая им предоставлена законом» [6, стр. 155]. Оставалось дворянство. Но исключительно дворянское представительство было неприемлемо для Кавелина так же, как и участие в нем крестьянства. Идея дворянской конституции казалась ему «немыслимой», противоречащей духу перемен в России.
Если бы такой порядок и был установлен (что Кавелин считал маловероятным), он продержался бы совсем недолго, так как враждебное основной массе народа, дворянство не могло бы справиться с ролью политического сословия. «Дворянство материально расстроено, политически стоит изолированно или враждебно с прочими классами, не представляет ничьих интересов, кроме своих собственных, не составляет стройного, органического сословия, не пользуется даже своими сословными правами…» [6, стр. 156]. «При таких условиях представительное правление у нас невозможно; мысль о нём не более как праздная мечта, отголосок раздражения и страсти, не взвешивающей настоящего, глубокого смысла слов» [6, стр. 156]. Единственно доступным пока и наиболее соответствующим возможностям дворянства поприщем было местное самоуправление.
Деятельное участие в земских учреждениях обещало, по мысли Кавелина, значительное увеличение политического капитала дворянства, имело бы своим результатом освобождение его от сословного эгоизма. Где, как ни в решении местных дел, могли прийти к единству сословно-классовые интересы, должно было сложиться верное представление о характере общественных нужд? Развитое местное самоуправление представляло, таким образом, естественную и необходимую основу конституционализма. «Пока земские учреждения не сложатся, - писал Кавелин, - не принесут пользы стране, не выкажут понимания местных интересов и умения вести их хорошо, до тех пор я не жду никакой хорошей перемены в центральном управлении государством…» [19, стр. 126].
Итак, Кавелин предпочитал неограниченную монархию конституционным переменам, не сулившим, как ему казалось, ничего, кроме представительства с неизбежным перевесом дворянства. Такая конституция явно не соответствовала требованиям момента. Вместо того чтобы способствовать закреплению результатов крестьянской реформы и стабилизации положения в стране, она, превратившись в орудие дворянской реакции, могла привести только к новому взрыву народного недовольства [13, стр. 13]. Таким образом, представительное правление не могло по мысли либерального автора принести России в условиях проведения Александром II радикальных реформ ничего позитивного.
После успешного проведения Великих реформ позиция Кавелина осталась неизменной. Константин Дмитриевич считал, что в России нет ответственных политических сил, способных взять управление в свои руки. По его мысли им просто неоткуда было взяться. Он писал А.Л. Корсакову в 1865 г.: «Самостоятельной церкви нет; аристократии, городского сословия - и не бывало! Огромная, несметная масса мужиков, не знающих грамоте, не имеющих даже зачатков религиозного и нравственного наставления, да 150 т. дворянских семейств-землевладельцев, из которых почти все взрослое мужское поколение находится в рядах бюрократии. Извольте тут найти образовательных элементов в борьбе сословий, в противодействии слоев общества всепоглощающей силе централизованной бюрократии!» [19, стр. 127].
Однако с течением времени взгляды Кавелина трансформировались, так как менялась и сама внутриполитическая обстановка. Появились люди, прежде всего с земств, к которым нужно было бы уже прислушиваться. Нет, в 80-ые годы Кавелин был все равно против немедленного введения конституционной монархии английского образца, но он уже выступал за неконституционное выборное представительство. Неконституционное выборное представительство предлагалось Кавелиным как естественное средство объединения «всех составных частей государственного организма», «периодического обновления государственного механизма притоком свежих сил». В письме М.Т. Лорис-Меликову от 19 февраля 1880 г. Кавелин говорил об исключительной способности представительства «укрепить власть, ослабленную теперь висящим на воздухе составом высших и низших чиновников».
В неопубликованном при его жизни «Разговоре» (1880 г.), Кавелин толковал представительство именно как особый орган, даже как систему органов: «Я начинаю с крестьянской общины, вполне автономной во всех делах, до ее одной касающихся; затем союзы общин уездные и губернские со своими выборными представительствами: а целое завершится общим земским собором под председательством самодержавного, наследственного царя». В программе же ближайших политических преобразований, адресованной Кавелиным Александру III, представительству нашлось место только в составе Государственного совета [13, стр. 28].
Самое поразительное в воззрениях либеральных консерваторов заключалось в том, что они считали гражданские свободы и самодержавие совместимыми. Не исключение здесь и Кавелин. В сентябре 1848 года он писал Т.Н. Грановскому: «Я верю в совершенную необходимость абсолютизма для теперешней России; но он должен быть прогрессивный и просвещенный. Такой, каков у настолько убивает зародыши самостоятельной, национальной жизни». А в том, что культура, просвещение, национальная жизнь и литература должны быть самостоятельны и что это совместимо с абсолютизмом, Кавелин был уверен вполне. Поэтому он так резко выразился по поводу смерти императора Николая спустя семь лет, в марте 1855 года: «Калмыцкий полубог, прошедший ураганом, и бичом, и катком, и терпугом по русскому государству, в течение тридцати лет вырезавший лица у мысли, погубивший тысячи характеров и умов, истративший беспутно на побрякушки самовластия и тщеславия больше денег, чем все предыдущие царствования, начиная с Петра I, это исчадие мундирного просвещения и гнуснейшей стороны русской натуры околел наконец, и это сущая правда! До сих пор как-то не верится! Думаешь, неужели это не сон, а быль?. Экое страшилище прошло по головам, отравило нашу жизнь и благословило нас умереть, не сделавши ничего путного! Говори после этого, что случайности нет в истории и что все совершается разумно, как математическая задача. Кто возвратит нам назад тридцать лет и призовет опять наше поколение к плодотворной и вдохновенной деятельности!» [25, стр. 90]. Таким образом, в либеральном консерватизме Кавелина мы не найдём резкой критике самодержавия как строя, мы лишь можем найти лишь резкую критику отдельных императоров.
1.1.2 Б.Н. Чичерин об абсолютной форме правления
В принципе Б.Н. Чичерин был сторонником конституционной монархии и рассчитывал на будущее самоограничение царской власти. В книге «О народном представительстве» Чичерин, ничуть не пытаясь обойти острые углы, открыто признавал, что «пока власть независима от граждан, [личные] права их не обеспечены от ее произвола», а потому «политическая свобода является последствием личной, как высшее обеспечение последней». Однако он был убежден, что русское общество к политической свободе еще не готово, что пока «у нас общественная сфера хуже официальной», а если и «делается что-нибудь порядочное, так это единственно благодаря правительству», без которого вопрос об освобождении крестьян «покоился бы еще 50 лет и никто не думал бы его трогать» [14, стр. 48].
«Основная мысль моего сочинения, - вспоминал Чичерин о своей работе «О народном представительстве», - заключалась в том, что теоретически конституционная монархия - лучший из всех образов правления, что к представительному порядку стремится всякий образованный народ, но что он требует условий, которые не везде налицо. Исследование этих условий составляло, по моему мнению, пробел в самой европейской литературе, посвященной этому предмету, и я хотел его восполнить, имея главным образом в виду состояние русского общества, но, не делая прямых приложений, а, обсуждая вопросы с общей точки зрения и предоставляя читателю самому выводить заключения. Между тем, многие приняли меня, вообще, за противника представительных учреждений». Существо своих мыслей Чичерин выразил так: «Не скрою, что я люблю свободные учреждения; но я не считаю их приложимыми всегда и везде, и предпочитаю честное самодержавие несостоятельному представительству». Более того, «преждевременное вручение политического права одному поколению определяет судьбу последующих и может навлечь на них несчетные бедствия».
Сами же конституционные учреждения не в состоянии создать для себя общественную опору. «Как выражение общественных сил и высшее их средоточие, народное представительство тогда только прочно, когда оно является венцом окрепшего общественного здания, а не основанием нового» [24, стр. 97].
Естественным и надежным основанием конституционной монархии могли стать только «средние классы». Какое содержание несла в себе эта социальная категория? «К ним, - писал Чичерин, - принадлежит всякий, кто успел приобрести какое-нибудь образование и достаток; они не только совершенно открыты для массы, но переплетаются с нею и корнем и ветвями. По существу своему средние классы стремятся не столько к власти, сколько к свободе, необходимой для развития труда и промышленности. (…) Они… служат связующим звеном между крайностями богатства и бедности. Все это делает их самым существенным элементом народного представительства» [19, стр. 132].
Чичерин как политический мыслитель, наверное, больше, чем кто-либо еще в тогдашней России, умел различать идеал и действительность, желаемое и осуществимое при тех или иных обстоятельствах. Рисуя отдаленный идеал конституционной монархии, он находил в преобразованиях Александра II политический оптимум для России на достаточно долгий срок. «Русскому человеку, - полагал Борис Николаевич, - невозможно становиться на точку зрения западных либералов, которые дают свободе абсолютное значение и выставляют ее непременным условием всякого гражданского развития. Признать это, значило бы, - по мнению Чичерина, - отречься от всего своего прошедшего, отвергнуть очевидный и всеобъемлющий факт нашей истории, который доказывает яснее дня, что самодержавие может вести народ громадными шагами по пути гражданственности и просвещения» [24, стр. 97].
Ещё раз необходимо отметить, что для России своего времени, для текущего политического момента, самодержавие лучший строй, по Чичерину. Понятие конституции применительно к России служило для него синонимом социальной катастрофы. В письмах к своему брату, В.Н. Чичерину, относящихся к 1863 г., он характеризовал конституционный порядок не иначе как «несчастие», «величайший вред», «величайшее безумие», способное «переворотить» Россию «вверх дном».
Оказывавшееся невозможным ввиду господства «сословного раздражения» и свойственной «переходному состоянию» расшатанности учреждений, представительство в России не имело под собой никаких исторических оснований. Одностороннее развитие правительственной деятельности лишало русский народ духа инициативы, сделало его неспособным к политической свободе. «Он естественно стремится к абсолютизму», - заявлял Чичерин.
Сохранения самодержавия требовал не только исторически сложившийся тип отношения общества к государству. Географические условия России, особенности русского национального характера более всего соответствовали абсолютистскому режиму.
Обширные страны с преобладанием земледелия, а таковой и была Россия, медленнее других двигались к свободе и нуждались в «более сосредоточенной власти». Русский народ к тому же не обладал качествами, необходимыми для успеха представительных учреждений, для «разумного и умеренного употребления свободы». «Те великие достоинства русского народа, - писал Чичерин, - которые сделали Россию одною из первенствующих европейских держав, несокрушимое терпение, безропотное перенесение всевозможных лишений и тяжестей, готовность всем жертвовать для царя и отечества - прямо противоположны духу личной свободы. (…) Для самоуправления они менее всего пригодны». Общество, в течении веков терпевшее безграничную власть над собою, не в состоянии было совершить скачок к политической свободе. Делая такую попытку, оно рисковало, по словам Чичерина, «произвести всеобщее потрясение и надолго устранить возможность прочного порядка». Неумение держаться в известных пределах, отличавшее русскую натуру, сыграло бы в этом случае роковую роль [19, стр. 131-132].
Однако при этом Чичерин вовсе не считал, что каждому народу, в зависимости от его характера и духа, присуща своеобразная неизменная форма государства. «Политические учреждения, - возражает он де Местру и всем находящимся в состоянии политической ностальгии, - отнюдь не имеют свойств вечности; они, по существу своему, подвержены нападкам и колебаниям; во всяком прогрессивном обществе они являются как результат борьбы разнообразных и противоположных друг другу мнений и интересов» [16, стр. 56].
Зададимся вопросом, как же мог один и то же человек одновременно петь дифирамбы и конституции, и абсолютизму? Скорее всего, прав Верещагин, который отмечает, что при самодержавии слишком настойчиво проводить идею неизбежности его ограничения было трудно и весьма небезопасно. Поэтому из двух сторон политической теории Чичерина, из которых одна доказывала способность самодержавия «вести народ огромными шагами по пути гражданственности и просвещения», а другая исподволь внушала желательность его ограничения в будущем, первая вышла гораздо более яркой и выпуклой [14, стр. 48].
Однако не будем забывать, что Чичерин не лукавил, когда говорил о необходимости сохранять самодержавие. Просто самодержавие было для Чичерина не целью в себе, а лишь орудием либеральных реформ. Кроме того, как и Кавелин, он полагал, что при исключительном преобладании дворянства в законодательстве государственные интересы будут принесены в жертву сословным интересам [17, стр. 682].
Чичерин не исключал и возможности того, что дворянство, как он говорил, «встретит отпор» со стороны крестьянских представителей в законодательном собрании и, таким образом, снова обострится вражда сословий. «Сословные вопросы, - писал он, - особенно при разгаре страстей, должны разрешиться не самими сословиями, а высшею властью, которая одна в состоянии сохранить должное беспристрастие. По этим причинам мы полагаем, что, при настоящем положения дел, совещательное собрание из представителей от сословий представляет слишком большие затруднения для государства» [19, стр. 130-131].
Переоценка творческих возможностей самодержавия, его способности совладать с бюрократией и опереться на общество в стране, где бюрократия была не столько инструментом в руках правительства, сколько могущественной традиционной прослойкой, плотно окружившей собою власть, - ахиллесова пята чичеринской концепции 1860-х годов. Со временем это понял и сам Чичерин; в своем письме от 31 августа 1900 г. к Д.А. Милютину он признавал: «Когда в шестидесятых годах возник конституционный вопрос, я был против, потому что считал опасным менять зараз и политический, и общественный строй. Но я всегда думал, что конституционное правление должно составлять естественное и необходимое завершение преобразований Александра II. Иначе будет неисцелимое противоречие между новым, основанным на свободе зданием и унаследованною от крепостного права вершиной. Это противоречие оказалось раньше и ярче, нежели даже можно было ожидать. Износившееся самодержавие обратилось в игрушку в руках шайки людей, преследующих исключительно свои личные интересы».
Надо сказать, что эта переоценка была слабым местом не только Чичерина, но и других западников [14, стр. 49]. И всё же нельзя не заметить, что Чичерина всегда отличала реалистичность и чёткость, ясность теоретических представлений. Так, в отличие от Кавелина и Градавского, он верно понимал принципиальную несовместимость самодержавия и либеральных свобод. Б.Н. Чичерин указывает: «государство не есть чисто нравственный союз, как церковь; это союз по существу своему юридический, а потому все установляющиеся в нем отношения тогда только получают силу и прочность, когда они облекаются в юридические формы. Нет сомнения, что и в государстве нравственный элемент всегда сохраняет существенное свое значение; кто пренебрегает им, тот рискует возбудить всеобщее неудовольствие. Но постоянным деятелем в государственной жизни этот элемент становится только тогда, когда он соединяется с элементом юридическим. Общество, которое ограничивается одним нравственным влиянием, отказывается от участия в решении государственных вопросов.
Против этого нельзя ссылаться на то, что власть, посягающая на основы народной жизни, непременно встретит сопротивление. Конечно, если бы какое-либо правительство вздумало уничтожить народную религию или повально рубить головы по своей прихоти, то граждане, доведенные до отчаяния, пожалуй, схватились бы даже за оружие, чтобы положить конец невыносимому порядку вещей. Но из того, что безумствующая власть может довести подданных до отчаяния, нельзя сделать никакого вывода относительно правильного государственного порядка и ежедневного действия государственных учреждений. В минуты опасности народ готов подняться как один человек, но в обыкновенном течении жизни, если общество не имеет своих постоянных и законных органов, оно остается бессильным» [12, стр. 703-704]. «И теория, и опыт равно говорят, что если для известного общества требуется самодержавная власть, то нечего толковать о широком развитии свободы. Самодержавная власть, которая дала бы значительный простор свободе, не вводя ее в организованные учреждения, тем самым вызвала бы в обществе полнейший хаос, подорвала бы собственные свои основы и, в конце концов, для того чтобы дать правильный исход возбужденному ею волнению, принуждена была бы даровать народу политические права» [12, стр. 705-706] Таким образом, подведём итог: конституционалист Чичерин считал, что к отмене самодержавия Россия была не готова не по каким параметрам, и потому он считал призывы к введению конституции недопустимыми. Он до конца надеялся, что самодержавие будет двигаться по либеральному пути реформ, объективно готовя почву для собственной трансформации. Однако к началу XX века Чичерину стало ясно, что верховная власть не выполнила либеральную программу в необходимом объёме.
1.1.3 А.Д. Градовский об абсолютной форме правления
Позиция А.Д. Градовского по крайней мере изначально отличалась от позиции Б.Н. Чичерина. В своей рецензии на книгу Чичерина «О народном представительстве» Градовский критикует Чичерина за то, что тот видит в представительстве некое право граждан, отличное от прав государства, и тем самым «не идет дальше Гегеля». По мнению Градовского, вопрос об исконных правах граждан «есть печальный продукт революционно-метафизической школы» и со времен французской революции использовался для разрушения существующего порядка. На самом же деле право представительства «принадлежит не к числу прирожденных прав гражданских, а к числу прав приобретаемых или даруемых верховною властию ввиду чисто государственных потребностей». Итак, Градовский разделяет важнейший позитивистский постулат: права исходят от государственной власти и даются ею ради достижения определенных целей.
Другой упрек Градовского Чичерину состоит в том, что для него народное представительство является единственно возможной формой участия в политической жизни страны. При такой постановке вопроса «форма является чем-то главным, высоким, единственным, к чему народ должен готовиться целые века». Сам же Градовский считает, что не в форме дело. Представительное правление есть участие общества в правительственной деятельности, а те или иные классы общества получают это право тогда, когда они становятся «действительными по отношению к правительству силами». Чтобы они не превратились «во вредную и оппозиционную силу», вызывающую общественные потрясения, нужно «ввести их в правительственные сферы, где они сделаются живою связью между верховной властью и народом, обильным источником правительственных сил». Слово «сила» отнюдь не случайно так часто встречается у Градовского: очевидно, что для него, как вообще для позитивистов, в особенности немецких (Р. Иеринг и др.), сила рождает право, а право без силы - ничто.
Поэтому, согласно Градовскому, корень вопроса лежит именно в том, чтобы «ни один элемент общества… не оставался вне правительственной организации и участия в политической жизни страны». «С точки зрения истинной социологии» форма этого участия может быть самая разная: политически зрелое общество «сумеет само выработать пригодную для себя форму». Но в любом случае в вопросе о представительстве речь идет «не о сокращении сферы правительственной и расширении области частной деятельности, а о новой организации правительственной сферы, чрез введение в нее общественных элементов, которым через это придается правительственный характер».
К этой аргументации стоит присмотреться внимательнее. Социологический подход к правовым институтам, дающий их содержанию первенство перед формой, позволял Градовскому настаивать на допущении общества к некоторому участию в государственной жизни, прежде чем станет возможным введение полноценного народного представительства. Рассматривая государство как разумную силу, примиряющую «разнообразие общественных стремлений», говоря о единстве интересов государства и общества, Градовский расчищал путь для идеи о совместимости самодержавия с либеральными принципами (свободой печати, местным самоуправлением и т.д.), доказательством которой он впоследствии прославился. Вместе с тем в его статье угадывается желание дать понять власти, что введение народного представительства в будущем неизбежно и стремлением к нему общества опасно пренебрегать [14, стр. 76-77].
И всё же оценка института неограниченной монархии в России была у А.Д. Градовского явно некритичной. На основании движения законодательства он доказывал эволюцию самодержавия в XVII-ХVIII вв. от «произвольного» к режиму, основанному на соблюдении существующих законов. Русский царь, считал публицист, отличается от восточного деспота тем, что не может нарушить существующее законодательство. Такую форму государственного устройства, соединяющую самодержавие с формально осуществляющимся принципом законности, Градовский называл «правомерным государством». Нереалистичность подобного подхода очевидна. Но следует заметить и другое. Закон, по мнению Градовского, должен определять не только обязанности подданных перед властью, но и обязанности самой власти перед подданными.
Вопрос о государственном строе Градовский вообще считал не самым существенным. Гораздо важнее спора о формах правления ему представлялась проблема «способов управления», т.е. возможности практического осуществления гражданами своих прав и участия в делах государства. И возможностей для этого в условиях самодержавия он видел не меньше, чем в западных конституционных государствах. По его мнению, «право петиций, сходок, адресов, свобода печати» являлись куда более надежными средствами довести до власти народное мнение, нежели «пресловутые палаты». Свобода «сходок и адресов», считал публицист, не посягала на основы самодержавия и была вполне достижима в России. Первостепенное же значение он придавал свободе печати, явно преувеличивая влияние прессы в пореформенной России. Неподцензурная печать казалась Градовскому даже своеобразной альтернативой представительным учреждениям, поскольку именно на ее страницах общество могло «защищать свое убеждение, обсуждать… действия правительственных лиц, рекомендовать то или другое направление». Такой порядок допускал возможность легальной оппозиции, «того, что в Англии известно под именем «оппозиции ее величества»
Помимо свободы печати другими важнейшими формами привлечения общества к государственным делам публицист считал суд присяжных и местное самоуправление. Нетрудно увидеть в этой программе сходство со взглядами К.Д. Кавелина. Это не было случайным - историческая концепция Градовского во многом повторяла построения Кавелина. Подобно Кавелину, Градовский видел в земстве хорошую школу гражданского воспитания, способную сплотить все сословия в единую «разумную и нравственную силу». Независимость земских органов от администрации, заложенная в принципах земской реформы 1864 г., казалось, давала для этого все основания. Новые судебные установления, помимо участия представителей общества в процедуре судопроизводства, помогали бороться с незаконными действиями администрации и в известной степени контролировать ее деятельность. Пытаясь создать некую систему защиты простых граждан от произвола власти, Градовский с особой тщательностью разрабатывал вопросы о праве жалоб на действия администрации, об условиях законности распоряжений начальников и. т. п. [13, стр. 19-20].
В конце 70-х годов произошла определённая трансформация взглядов А.Д. Градовского. В это время уже не был принципиальным противником конституции и парламентаризма. В декабре 1878 г. он в качестве эксперта по правовым вопросам участвовал в работе Особого совещания по выработке проекта болгарской конституции, где активно добивался возможно большей её демократичности [13, стр. 25]. В журналах совещания зафиксированы ежедневные многочисленные замечания Градовского с частыми пометками «принято». 16 декабря Александр Дмитриевич подает записку с изложением своего - мотивированного понимания принципов устройства Болгарского княжества, подвергнув Органический устав серьезной критике.
Градовский отстаивал законодательный характер Народного собрания Болгарии, которое по первоначальному проекту мыслилось законосовещательным. «Но тогда, - доказывал либеральный эксперт, - деятельность Собрания низведется к простому голосованию по вопросам да или нет», прения станут «бесцветными беседами», «что произведет или полное охлаждение к законодательным вопросам или раздражение в массе представителей». В Петербургском проекте, - в отличие от первоначального, Народное собрание получило законодательные фукнции.
Градовский выступил и против многостепенных выборов в Народное собрание, предусмотренных Органическим уставом: в Петербургском проекте выборы вводились прямые. Протестовал либеральный правовед и против участия в Народном собрании представителей администрации. Он настаивал, чтобы первый князь (княжество мыслилось наследственным) избирался возможно большим числом народных представителей. В Уставе же количество приглашаемых в Народное собрание и назначенных русским эмиссаром значительно превышало число избранников народа. Хотя из лиц, входивших в Собрание по занимаемой должности, удалось исключить губернаторов и вице-губернаторов, этот пункт оказался наименее скорректированным. Между тем Градовский доказывал важность вопроса об избрании князя: народная поддержка должна была обеспечить стабильность политической жизни княжества, исключить внутренние распри. Прогнозы Градовского оправдались: Александр Баттснбсргский - первый князь Болгарии - у власти не удержался.
Выявляя важную роль либерального юриста в создании петербургского проекта конституции Болгарии, принятой в Тырнове, стоит отметить, что роль эта во многом была обусловлена расстановкой сил в верхах [24, стр. 130-131]. В марте 1881 г. он подал записку правительству с изложением первоочередных мер, необходимых для успокоения страны после убийства Александра II. В ней предлагалось создание однородного правительства во главе с первым министром и образование при Государственном совете постоянной совещательной комиссии из лиц, избираемых губернскими земскими собраниями. Последняя мера очень напоминает лорис-меликовский план созыва «временных подготовительных комиссий», но идет дальше - комиссия у Градовского постоянная, и элемент выборности становится главным принципом. Само по себе предложение Градовского выглядит весьма умеренным, но в перспективе регулярное участие в работе высшего законосовещательного органа выборных с мест могло стать прецедентом для создания настоящего парламента [13, стр. 26].
Градовский никогда открыто не позиционировал себя как конституционалиста, в отличие от Кавелина и Чичерина, однако многие его современники считали его этим самым конституционалистом, только тайным, замаскированным, прячущимся. Так один из слушателей его лекций Сементковский видит причину тому в «антиправительственных аллегориях, которыми он зачастую угощал нас на лекциях», и этот факт подтверждают другие слушатели Градовского. Таково было мнение не только студенческой среды - недаром печать приписывала Градовскому авторство проекта болгарской конституции, а затем и «конституции Лорис-Меликова». Намеки конституционного свойства, хотя и очень осторожные, содержатся и в научных произведениях Градовского [14, стр. 87]. Во всяком случае, не видя возможности изменить сам источник власти - неограниченную волю монарха, - Градовский (а вслед за ним и лучший ученик его, Коркунов) старался связать ее посредством юридических процедур и обрядов (судебной проверкой указов, нормой о непротиворечии их законам и. т. п.), а также приведением в систему наличного законодательства, с которым хотели приучить считаться самого его автора, - самодержавную власть. Видимо, по их замыслу, это было бы ограничением абсолютизма исподволь и укрощением его деспотической сущности [14, стр. 87].
1.2 Б.Н. Чичерин о гражданском обществе и о его взаимосвязи с государством

Идея «гражданского общества» в настоящий момент является неотъемлемой частью либерального мировоззрения. Взаимоотношения между государством и гражданским обществом - ключевая проблема во многих государствах мира. Остро эта проблема стояла и в Российской империи. Концепция «гражданского общества» в наибольшей степени была разработана в научных трудах Б.Н. Чичерина. Как же смотрел либеральный правовед на общество и государство?
Государство Б.Н. Чичерин определяет как союз народа, связанного законом в одно юридическое целое, управляемое верховной властью для общего блага. В него входят, «с одной стороны, соединяющиеся лица, а с другой - система учреждений, которые служат ему органами». Общество же не составляет одного юридического лица, ибо не обладает необходимым для этого единством и постоянством воли; оно представляет собой совокупность частных отношений между входящими в его состав лицами, и этим отличается от государства. Поэтому не правы социологи-позитивисты, считающие общество единым целым или организмом (Г. Спенсер, Р. Иеринг и др.). «Государство, как единое целое, есть реальное явление; общество, как единое целое, есть фикция» [14, стр. 137]. Как и Гегель, Чичерин исходит из идеи развития Абсолютного духа, высшей ступенью которого признавалось человеческое общество. Последнее, в свою очередь, дифференцируется на союзы, именно: семейство, церковь, гражданское общество и государство. За исключением государства в каждом из этих союзов воплощается субъективная сторона человеческой личности, ее свободный выбор. И только государство преследует общую цель, общее благо, поэтому оно и представляет собой высшую форму союза, объединяющего все остальные. Границей правомочий государства служит право как объективный способ осуществления власти и утверждения справедливости. Вместе с тем право ограничивает сферу деятельности государства, выступая тем регулирующим фактором, при помощи которого охраняется свобода лица [15, стр. 147-148]. Отсюда и деление права на частное и публичное. Первым определяется область частных или гражданских отношений между людьми, вторым - строение и деятельность союзов, образующих единое целое, т.е. государств. В области публичного права господствуют принципы власти и иерархии, а в частном праве - принципы закона и свободы [14, стр. 137]. Именно здесь лежат истоки гражданского общества. Чичерин считает «установление понятия о гражданском обществе… одною из самых плодотворных мыслей Гегеля».
Русский мыслитель всесторонне анализирует сущность гражданского общества. Прежде всего, это совокупность частных отношений между лицами, управляемыми гражданским, или частным, правом. С этой точки зрения, в гражданское общество входит семейство, но оно не поглощается им, хотя и состоит у него в подчинении. Гражданское общество находится в государстве, но не как часть его, а как совершенно самостоятельная область явлений. Оно также не растворяется в государстве, как и семейство. «Для человеческой личности, для ее свободы и прав, - отмечает Чичерин, - это признание самостоятельности гражданского общества имеет в высшей степени важное значение, ибо этим оно ограждается от поглощения целым». Таким образом, сущность гражданского общества обусловливается главенством индивидуализма, свободой личности, тогда как государства - централизмом, выдвижением на первый план монархического начала. Вот почему, согласно Чичерину, без широкой свободы гражданской не может быть и свободы политической.
Другая отличительная особенность гражданского общества - примат нравственных отношений над экономическими. Речь не идет об их полном противопоставлении. Чичерин признает, что «между экономическими отношениями и нравственными требованиями есть та общая черта, что те и другие суть явления свободы, вследствие чего эти две области остаются самостоятельными, а соглашение их представляется свободной воле лиц». Однако экономические отношения преследуют цель накопления капитала, чреватого развитием неравенства, а, следовательно, приводящего к разделению гражданского общества на сословия или классы. Тем самым открывается новое поприще для вмешательства государства, расширения правомочий власти. Экономические явления оказываются двойственными по своей природе, равно входя и в структуру гражданского общества, и государства. Оттого при одних обстоятельствах они усиливают централизм, при других - индивидуализм. Непонимание этого может легко привести к тому, что интересы власти возобладают над интересами личности [15, стр. 148-149].
Таким образом, подводя итог вышесказанному, можно отметить, что Чичерин понимал гражданское общество в русле классической либеральной доктрины как систему частных отношений между лицами, регулируемых частным правом. «Но, устанавливая гражданский закон, государство даёт только общую форму, в которую могут вмещаться права и обязанности лиц. Самое же приобретение прав, равно как и их прекращение, совершается свободною деятельностью лиц» [12, стр. 603]. Основное начало гражданского общества - свобода личности с её правами и интересами.
Осознание государством и обществом своих границ, умение и того и другого действовать в своей собственной сфере, не нарушая законных пределов, - признак зрелости общественного развития [19, стр. 101].

1.3 Российские либералы о правах человека

1.3.1 К.Д. Кавелин о личности и её правах
Проблема соотношения личности и государства становилась одной из центральных проблем русской духовной жизни, крайне важной для самоопределения образованных людей в XIX столетии и направленности внутренней политики России. Как раз этой проблеме во многом посвящено творчество Константина Дмитриевича Кавелина. Точкой отсчета мирового прогресса он считал возникновение личности. Здесь сразу надо заметить, что под личностью Кавелин понимал не просто человека, включенного в социальные отношения и имеющего социальный опыт (это современное понимание личности), а человека, обладающего яркой индивидуальностью, активного субъекта общественных отношений, ориентирующегося на собственное видение мира. Кавелин хотел доказать, что появление в России личностного самосознания - закономерное явление русской истории. Необходимо было дать историческое обоснование этому феномену.
Строго говоря, Кавелин распространил на Россию тезис западников о том, что история движется лишь там, где есть развитая личность, что только при этом условии страна становится цивилизованным государством, в котором развиваются промышленность, система образования, распространяется просвещение. Для народов, утверждал он, призванных ко всемирно-исторической деятельности, существование без начала личности невозможно. Личность есть необходимое условие духовного развития народа. В 1863 году, на чтениях в «профессорском клубе» в Бонне об освобождении крестьян, он в своем «Кратком взгляде на русскую историю» четко сформулировал: «Если мы европейский народ и способны к развитию, то и у нас должно было обнаружиться стремление индивидуальности высвободиться из-под давящего ее гнета; индивидуальность есть почва всякой свободы и всякого развития, без нее немыслим человеческий быт»
«Наше больное место, - писал позднее Кавелин в статье «Наш умственный строй», - пассивность, стертость нравственности личности. Поэтому нам предстоит выработать теорию личного, индивидуального, личной самодеятельности и воли». Однако, будучи убежденным западником, Кавелин резко возражал против бездумного заимствования западных идей и теорий без учета российского «коэффициента преломления». Личность, по его мнению, есть продукт воспитания, а не подражания: «Нам не следует, как делали до сих пор, брать из Европы готовые результаты ее мышления, а надо создать у себя такое же отношение к знанию, к науке, какое существует там. В Европе наука служила и служит подготовкой и спутницей творческой деятельности человека в окружающей среде и над самим собой. Ту же роль должны мысль, наука играть и у нас… Такой путь будет европейским, и только когда мы на него ступим, зародится и у нас европейская наука…»
Первой свободной личностью в истории России Кавелин считал императора Петра: «В Петре Великом личность па русском почве вступила в свои безусловные права, отрешилась от непосредственных, природных, исключительно национальных определений, победила их и подчинила их себе. Вся частная жизнь Петра, вся его государственная деятельность есть первая фаза осуществления начал личности в русской истории». Именно пробуждающимся в России личностным началом объяснял Кавелин просветительский западнический радикализм Петра: «В обществе, построенном на крепостном начале, личность могла заявить себя не иначе как с большою ненавистью к порядку дел, который её давил, со всею необузданностью и гневом угнетенной силы, рвущейся на простор, с пристрастием к цивилизованной Европе, где личность служит основанием общественного быта и права, свобода её признана и освящена».
Найдя «первую свободную личность» в России в образе самодержца-просветителя, Кавелин последовательно связывал развитие личностного начала в России с европеизацией русской государственности, именно от государства ожидая распространения в обществе личностных свобод. Кавелин полагал, что царская власть всегда была в России «деятельным органом развития и прогресса в европейском смысле» [25, стр. 88-89].
Постулируя в своих преобразовательных проектах второй половины 1860 - начала 1870-х гг. неограниченный характер полномочий монарха, Кавелин все внимание сосредотачивал на обеспечении личных прав его подданных. «Не только для дворянства, но и для целого народа совершенно необходимы личная и имущественная неприкосновенность, ограждённая от произвола и насилия независимым, гласным судом, уголовным и гражданским; необходим правильный государственный бюджет, публикуемый во всеобщее известие, и вообще правильное финансовое устройство; необходимы хорошее управление и полиция, действующие по законам, а не по произволу, и ответственные перед правильным, обыкновенным судом; необходимы умные, толковитые и приспособленные к потребностям страны уголовные и гражданские законы, расширение гласности, развитие народного просвещения в обширных размерах и.т. п.» [6, стр. 152].
В то же время, извлекая уроки из прошлого опыта и откликаясь на запросы своего времени, Кавелин все более приходил к выводу о необходимости укрепления личности «изнутри» как путем научной разработки вопросов психологии и этики, так и посредством «выработки чувств и воли каждого человека в постоянном, неуклонном, внутреннем стремлении к правде, добру и истине».
Главная забота Кавелина о развитии в России личностного начала, приобретала отныне отчетливо выраженный двуединый характер: «необходимо предстоящее обновление поднятием нравственности, опирающейся на социологию, и развитием правового порядка» [24, стр. 77].
1.3.2 Категория «прав человека» в философии права Б.Н. Чичерина
Понять отношение к личности и правам человека Б.Н. Чичерина невозможно без понимания его философии права. Чичерин был сторонником концепции естественного права, естественных прав человека, а, значит и либеральных свобод. Чтобы чётко представить связь между принципами свободы личности и естественным правом, вспомним суть обозначенной правовой теории. В соответствии с этой теорией различаются два понятия: естественное права (или просто право) и законы (положительное или позитивное право). Законы произвольно устанавливаются государством, право же вытекает или из божественных установлений или же из природы человека, которая понимается абстрактно. Исходя из этой природы или если угодно сущностных чёрт психики человека выводятся определённые ценностные критерии (справедливость, свобода и.т.д.), на основе которых делается вывод, что любой человек имеет право на жизнь, на собственность, на свободу веры, свободу слова, и.т.д. В итоге мы получаем права личности, которые присущи человеку от рождения (в силу человеческой природы) и которые неотчуждаемы. Само собой государство не имеет право своими законами попирать эти права, которые существуют сами по себе, а не устанавливаются. Не понимая этой концепции нельзя понять Чичерина и его отношение к личности и правам человека. Взгляды Чичерина по рассматриваемому вопросу, как уже было сказано, вытекают из его философии права, поэтому рассмотрим его правовую концепцию более подробно.
Чичерин в значительной степени воспроизводит гегелевский подход к праву как развитию идеи свободы, реализации свободной воли. В этой связи он резко критикует вульгарно-утилитаристские теории, отождествляющие право с интересом, с политикой силы или с законом, изданным государством (юридический позитивизм). В то же время Чичерин считает гегелевскую философию права этатистской, антилиберальной, антииндивидуалистической, в которой человеческая личность как носитель духа есть лишь преходящее явление общей духовной субстанции, выражающейся в объективных законах и учреждениях. В таком случае индивид лишен самостоятельности и поглощен государством. Поэтому гегелевскую философию права Чичерин перерабатывает в либерально-индивидуалистическом ключе [16, стр. 29].
Право Чичерин трактует как начало индивидуалистическое и метафизическое, которое вытекает из свободы разумного существа. Личность, утверждает он, есть «корень и определяющее начало всех общественных отношений»; индивидуализм составляет «краеугольный камень всякого истинно человеческого здания». «Носитель Абсолютного, человек сам себе начало, сам - абсолютный источник своих действий…, и только в силу этого свойства он должен быть признан свободным лицом, имеющим права; только поэтому с ним не позволительно обращаться как с простым орудием» [16, стр. 29].
В отличие от положительного права, естественное право выступает у Чичерина в виде идеальных юридических норм, которые познаются наукой и служат руководством для позитивного законодательства. Естественное право составляет предмет философии права как дисциплины, призванной заменять позитивистскую общую теорию права, которая отказывалась от познания сущности и ценности права. «Область права не исчерпывается положительным законодательством. Последним определяются те юридические нормы, которые действуют в данное время и в данном месте. Но юридические законы не остаются вечными и неизменными, как законы природы, которые нужно только изучать и с которыми всегда надобно сообразовываться. Положительные законы суть произведения человеческой воли и, как таковые, могут быть хороши или дурны. С этой точки зрения они требуют оценки. По той же причине они изменяются сообразно с изменениями потребностей и взглядов. Чем же должен руководствоваться законодатель при определении прав и обязанностей подчиняющихся его велениям лиц? Он не может черпать руководящие начала из самого положительного права, ибо это именно то, что требуется оценить и изменить; для этого нужны иные, высшие соображения. Он не может довольствоваться и указаниями жизненной практики, ибо последняя представляет значительное разнообразие элементов, интересов и требований, которые приходят в столкновение друг с другом и между которыми надобно разобраться. Чтобы определить их относительную силу и достоинство, надобно иметь общие весы и мерило, то есть руководящие начала, и их может дать только философия. Нельзя разумным образом установить права и обязанности лиц, не зная, что такое право, где его источник и какие из него вытекают требования. Это начало тесно связано с самою человеческою личностью, а потому необходимо исследовать природу человека, ее свойства и назначение. Все это вопросы философские… Отсюда та важная роль, которую играла философия права в развитии европейских законодательств. Под влиянием выработанных ею идей разрушался завещанный веками общественный строй и возводилось новое здание»
Требования естественного права, согласно Чичерину, воздействуют на законодательство и служат критерием его оценки. Положительное право развивается под влиянием «теоретических норм, которые не имеют принудительного значения, но служат руководящим началом для законодателей и юристов». Отсюда рождается понятие о праве естественном в противоположность положительному. «Это - не действующий, а потому принудительный закон, а система общих юридических норм, вытекающих из человеческого разума и долженствующих служить мерилом и руководством для положительного законодательства. Она и составляет содержание философии права».
Под влиянием концепции, идущей от Платона, Аристотеля и римских юристов, Чичерин в основу естественного права кладет понятие справедливости, или правды. Последняя образует общее разумное начало, мерило, масштаб, с помощью которого разграничивается область свободы отдельных лиц и устанавливаются соответствующие законы.
Справедливость, по мнению Чичерина, выражается, прежде всего, в равенстве. Справедливым считается то, что одинаково прилагается ко всем. Это начало, на его взгляд, вытекает из самой природы человеческой личности. Люди одарены разумом и свободной волей и, как таковые, равны между собой. «Признание этого коренного равенства составляет высшее требование правды, которая с этой точки зрения носит название правды уравнивающей». Уравнивающая правда состоит в признании за всеми равного человеческого достоинства и свободы, в равенстве прав как юридической возможности действовать. Здесь равенство остается отвлеченным, или формальным, началом, в соответствии с которым общий закон одинаково распространяется на всех, устанавливает общие для всех нормы и одинаковые для всех способы приобретения прав. В этом состоит равенство перед законом [16, стр. 30-32].
Права и свободы - прежде всего равенство перед законом, право частной собственности, свобода договоров, неприкосновенность личности и. т.д. - составляют в данной теории конечную цель развития человечества, идеал юридического порядка. «Далее этих норм в гражданской области идти невозможно. Установлением строя, основанного на свободе и равенстве, идеал достигнут» [16, стр. 33].
Когда в последние годы XIX столетия в Европе и России появились первые признаки возрождения естественного права и отхода от прежде почти безраздельного господства позитивистских идей, то Чичерин оказался одним из немногих (а в России - чуть ли не единственным), кому не нужно было ничего «возрождать», ибо с первых же шагов своей научной деятельности он был приверженцем философского подхода к праву [14, стр. 136].
1.3.3 А.Д. Градовский о правах человека
А.Д. Градовский всегда ратовал за одно из фундаментальных прав человека - право на свободу слова и её выражение на страницах печати. Когда в ноябре 1869 г. в обществе распространились зловещие слухи о том, что печати, по требованию всесильного шефа жандармов П.А. Шувалова, хотят «зажать рот» Градовский тут же взялся за перо, выступив в «Судебном вестнике» с циклом статей в защиту прессы. Он напоминал о роли гласности в деле подготовки реформ, убеждая власть, что печать ее мощная опора. Он объяснял правительству, что пресса не только необходимый источник сведений о положении дел в центре и на местах, но и верный способ влияния на общество. Снова и снова доказывал, что печать, находящаяся под контролем власти, не может представлять для нее опасности.
Среди других статей в защиту печати от готовившихся утеснений выступление Градовского не осталось незамеченным. «Превосходная статья Градовского в «Судебном вестнике», в которой разбирается вопрос, совместима ли свобода печати с самодержавием», - записал в дневнике А.В. Никитенко, не без иронии заметив, что «автор решает вопрос, конечно, утвердительно». Сам Никитенко, имевший опыт работы в цензуре, считал закон о печати, равно удовлетворяющий правительство и общество, тем «философским камнем», который вряд ли удастся отыскать [24, стр. 118-119]. Свобода печати - сквозная тема творчества Градовского-публициста обсуждалась им при наступивших цензурных послаблениях более интенсивно и достаточно наступательно. В представленной Н.С. Абазе записке, излагавшей необходимые преобразования в области печати, нашли отражение многие доводы Градовского о целесообразности отказаться от административных мер воздействия на печать, решая спорные вопросы нарушения законодательства о печати через суд [24, стр. 149].
В одной из своих статей Градовский написал: «Большинство тех условий, от которых в настоящее время зависит дальнейшее развитие нашей родины, сводится, главным образом, к этому одному слову: освобождение… Какое другое слово слышится во всех совершенных уже преобразованиях? Какое другое слово применимо ко всему тому, что ежемесячно и ежедневно высказывают толстые журналы и тонкие газеты?» Радея за освобождение личности и гарантию ее прав, Градовский убежден, что «никакие общественные установления не могут развиться, ни даже пустить корней, если человеческая личность не обеспечена в своих элементарных правах». Защита неотъемлемых и естественных человеческих прав, какими Градовский считал гражданские права, не сопровождалась у него соответствующей критикой существующего режима. Свобода личности мыслилась вполне осуществимой в его рамках. В его публицистике нет тех гневных инвектив против «бессловесности и бессудности» российских порядков, их «узаконенной беззаконности», что мелькали в демократической журналистике. Идеи европейского либерализма сочетались у Градовского с уверенностью в их совместимости с самодержавием, как и с великодержавными стремлениями [24, стр. 149].

1.4 Либеральные мыслители о реформах и революции как о возможных путях трансформации российского общества

К.Д. Кавелин и Б.Н. Чичерин безусловно отрицательно относились к революции и революционным формам борьбы. Наиболее наглядно эта позиция отразилась в их письмах к Герцену. В «письме к издателю» Кавелин и Чичерин писали Герцену много нелицеприятных строчек: «Вы кинулись в объятия западной революционной партии и вместе с нею мечтаете о низвержении существующего порядка, о разрушении исторически образовавшегося тела, о господстве низших классов народонаселения, призываемых революционной партией к обновлению мира буйною силою» [Цит. по 19, стр. 42]. «Мы готовы столпиться около всякого сколько-нибудь либерального правительства и поддерживать его, - писали Кавелин и Чичерин в «Письме к издателю», - ибо твердо убеждены, что только через правительство у нас можно действовать и достигнуть каких-нибудь результатов» [Цит. по 19, стр. 43].
«Наша любовь к родине выше всяких подозрений, русский и изменник - два понятия, которые между собою никак не клеятся. А что касается тайных обществ, оппозиции, революционных и разрушительных планов, все это неизмеримо далеко от теперешнего пробуждения России. (…) В самых задушевных и смелых разговорах я еще ни разу не слышал, чтоб кто-нибудь выразил мысль о необходимости тайного общества, революции, ограничения самодержавной власти или что-нибудь подобное».
Поставленная между «преступной» бюрократией и «невежественной» массой, либерально настроенная интеллигенция в России не имела, по мнению авторов «Письма к издателю», ни материальной опоры, ни политического значения. Взгляд на нее как на силу, представляющую опасность для правительства, был выдумкой той же «алчной, развратной и невежественной» бюрократии, которая искусственно поддерживала разрыв между царем и Россией. «Доказательства, - писали Кавелин и Чичерин, - под глазами: сорок лет у нас пренебрегали мыслью, и какой же тому результат? - Революции у нас от этого не было (…) Русские люди все-таки бунтовать не станут, потому что некому, потому что нет у нас бунтовщиков» [19, стр. 202].
«К нам революционные теории не только неприложимы: они противны всем нашим убеждениям и возмущают в нас нравственное чувство. Вы не думайте, однако же, чтобы мы стояли на точке зрения русских и западных тупоумных консерваторов. Значение революций мы понимаем; мы знаем, что там, где господствует упорная охранительная система, не дающая места движению и развитию, там революция является как неизбежное следствие такой политики. Это вечный закон всемирной истории. Но мы смотрим на это как на печальную необходимость, как на грустную сторону человеческого развития и считаем счастливым народ, который умеет избежать насильственные перевороты. Потоки невинной крови, которые льются в междоусобных войнах, возбуждаемых нетерпимостью, вызывают в нас одно чувство горести и негодования против виновников кровопролития. Сделать же из революции политическую доктрину, проповедовать мятеж и насилие, как единственное средство для достижения добра, сделать из ненависти благороднейшее чувство человека, поставить кровавую купель непременным условием возрождения, - это, воля ваша, оскорбляет и нравственное чувство, и убеждения, созданные наукой. Ваши революционные теории никогда не найдут у нас отзыва, и ваше кровавое знамя, развевающееся над ораторскою трибуною, возбуждает в нас лишь негодование и отвращение.
И что вы делаете из истории? Что за бесплодное отрицание прошедшего? По-вашему, человечество до сих пор шло не тем путем, каким следовало; монархи и попы умышленно заграждали от него истину и для собственной выгоды искажали в нем умственные и нравственные понятия. Так давайте же ниспровергать все существующее здание, и, обагренные кровью, начнемте работу сызнова. А почему вы знаете, что сызнова будет лучше?» [9, стр. 29-30].
В письме к Герцену Кавелин предупреждал: «Выгнать династию, перерезать царствующий дом, - это очень нетрудно, и часто зависит от глупейшего случая; снести головы дворянам, натравивши на них крестьян, - это вовсе не так невозможно, как кажется; приучить солдата к мысли, что он должен идти против того, против кого ему вздумается, с некоторым усилием тоже не невозможно. Словом, я считаю совсем не таким трудным подточить все теперешние основы общества в России, выжившиеся, выветрившиеся, и дать ей с них рухнуть всею тяжестью. Только что будет затем? То, что есть, не создаст нового, по той простой причине, что будь оно новым, - старое не могло бы существовать двух дней… Все скристаллизуется по-старому, на первый раз, по большинству наличных элементов и понятий, да вдобавок со всею ненавистью к новому…» [24, стр. 69].
Кавелин болезненно воспринимал углубление революционного кризиса в России. Самым удручающим образом подействовали на него майские пожары в Петербурге в 1862 г., совпавшие с распространением крайне революционной по своему содержанию прокламации «Молодая Россия». Авторы «Молодой России» писали, что они не испугаются, если для ниспровержения современного порядка придется пролить втрое больше крови, чем пролито якобинцами в 90-х годах XVIII в. «Бред и горячка в российских головах, - писал Кавелин Д. Галахову в июле 1862 г., - разрешились, как и следовало ожидать, невероятными нелепостями, за которые многие теперь расплачиваются. Кого очень жаль - это молодежь, между которой столько талантливых и умных голов и которая сбита с толку. Нечего себя обманывать: я считаю это поколение погибшим; многие в нем дурно кончат, искренне считая себя мучениками великого и правого дела, и найдутся глупцы, которые им будут в этом поддакивать. Когда кончится это вавилонское столпотворение и смешение языков?» У Кавелина не было никаких сомнений в том, что пожары, так же как и прокламации, - дело рук революционной молодежи.
Еще совсем недавно не стеснявшийся открыто говорить о своем расположении к Чернышевскому, он принимал теперь как должное его арест. «Я бы хотел, чтоб ты был правительством, - писал Кавелин Герцену, - и посмотрел бы, как бы ты стал действовать против партий, которые стали бы против тебя работать тайно и явно. Чернышевского я очень, очень люблю, но такого брульона, бестактного и самонадеянного человека я никогда еще не видал». Кавелин демонстративно отказывался от связей с деятелями революционно-демократического лагеря, ставивших под сомнение его благонадежность.
Кавелинские письма начала 60-х годов дают нам основание утверждать, что автор их не переоценивал возможностей революционной «партии». Пожалуй, только весной 1863 г. он был всерьез обеспокоен положением, складывавшимся в России. В остальное время его не покидала уверенность в том, что попытки революционного переворота останутся безуспешными. Революционеры, по его мнению, не имели корней в «народных массах, мужицких и солдатских». «Надобно совершенно не знать ни те, ни другие, - писал Кавелин, - чтобы думать иначе, а без них никто ничего не сделает. Потому-то я и считаю безумною нашу революционную партию, что она действует, совершенно не зная и не понимая наши массы, очертя голову. Если б она хоть сколько-нибудь их знала и понимала, она пришла бы к совсем другим убеждениям».
Ту же самую мысль Кавелин проводил и в своей записке о нигилизме, предназначавшейся для Александра II (1866 г.). Он отрицал в ней всякую связь революционно-демократического движения с нуждами народа. Более того, «нигилизм», как ему казалось, был вообще «диаметрально противоположен» истинным его стремлениям [19, стр. 250-251]. И Кавелин и Чичерин выступали за путь реформ.
Схожую позицию занимал и А.Д. Градовский. Призывая идти дальше путем реформ, Градовский убеждал, что только они оздоровят обстановку в стране: создадут условия для приложения сил тем оппозиционным элементам, которые сейчас способны увеличить ряды революционеров. Так, правильно поставленная земская деятельность уже сама по себе способна сосредоточить на себе усилия молодежи, жаждущей служить народу [24, стр. 134].
А.Д. Градовский в своей публицистике активно возражал тем, кто призывал демонтировать реформы, проведённые Александром II, тем, кто ратовал за прекращение дальнейших либеральных преобразований, ссылаясь на полученный ряд негативных результатов. Чтобы доказать им необходимость дальнейших реформ, которых он рассматривал как единственно правильный путь для России, он приводил следующую аллегорию: «Большой, но плохо содержавшийся город пригрет лучами весеннего солнца; тает снег, полились потоки, обнажается земля, пуская пар под действием животворящего светила. Да здравствует весна! Но какая масса нечистот открывается из-под таящего снега; какие зловонные испарения несутся изо всех дворов, из никогда не вычищавшихся помойных ям; какие плодятся лихорадки, какие губительные тифы и иные заразительные болезни! Откуда все это? Ведь зимою при двадцатиградусном морозе ничего не воняло, ничто не испускало зловредных миазмов: комки навоза мирно и безвредно лежали на улицах; дохлые собаки и кошки покоились в виде мерзлой массы; выгребные ямы «содержали» всякие нечистоты без вреда для окрестных жителей. Что же - проклятие весеннему солнцу и да здравствует двадцатиградусный мороз? Не благоразумнее ли будет, однако, оставив в стороне весеннее солнце, которое делает свое дело, постараться вычистить и убрать эти нечистоты, приняв за правило, что и на будущее время город следует содержать в чистоте?
Нечего удивляться, что при первом веянии общественной весны дурные инстинкты и привычки, накопленные в поразительном количестве за прежнее время, проявляются, может быть, с большею силою, даже в более неприглядной форме, чем прежде, при трескучем морозе. Это неудивительно уже потому, что все эти нечистоты под действием весеннего солнца разлагаются, пуская свои испарения во все стороны, временно заражая воздух. Тяжело жить в этой атмосфере; но глаз уже видит пробивающуюся травку, налившиеся почки, а ум знает, что под действием тепла все нечистоты разложатся быстро, тогда как на морозе они лежали бы неприкосновенными целые века, подобно трупу мамонта, найденному в сибирских льдах. Весна возьмет своё, трава вырастет, деревья покроются цветами и дадут плод, если сумеют сохранить их от весенних заморозков» [2, стр. 440].
Градовский отмечает несколько условий, необходимых для успешных реформ. Во-первых, отмечает он, для успеха реформы необходимо точное уяснение искомой цели; без этого «лучше не трогать частных вопросов». Во-вторых, нельзя оценивать правительственные меры с точки зрения какого-нибудь одного, специального явления, например, достоинства земских учреждений, новых судов, законов о печати, развития или упадка революционных стремлений в обществе и. т.д. Главным здесь должен быть учет того, насколько реформа дает каждой личности самостоятельное развитие и каждой общественной потребности практическую реализацию. В-третьих, недопустимо слишком долгое пребывание в реформаторском состоянии; надо быстрей завершать «процесс общественного перерождения», ибо всякое замедление или торможение чревато обострением таких симптомов «ненормального хода» жизни, как нигилизм, социализм, анархизм. Подтверждением своей правоты ученый считает - и не без основания - время царствования Александра II [15, стр. 147]. Наконец, нововведения не должны сопровождаться полной ломкой старого, которое должно бережно переноситься в новые условия, но лишь в той части, которая не противоречит движению вперед. В этом смысле Александр Дмитриевич считал, что либерализм неизбежно должен содержать элементы консерватизма, идти в будущее с определенным багажом из прошлого. Здесь он вполне сходился с разумными консерваторами, которые по его наблюдению, вовсе не отрицали новшеств в общественной жизни. Он отличал их от реакционеров, желавших жить одним прошедшим, не мирясь с вторжением нового [24, стр. 134].
Градовский не выступал за революционный путь развития, однако признавал за революциями и революционной деятельностью определённое значение. Во-первых, угроза народного выступления «делает невозможной осуществление эфемерных планов и частных затей» честолюбивых правителей, и, во-вторых, борьба в обществе приводит в конце концов к «установлению прочной политической организации» [15, стр. 146], то есть к появлению устойчивой и более эффективной политической системы.
Таким образом, можно сделать вывод, что согласно либеральному мировоззрению, исторические долиберальные государственные формы нельзя разрушать революционным переворотом, а надо их преобразовывать [20, стр. 20]. Кроме того, согласно либеральному миропониманию, долгое существование государственной формы, менее совершенной, чем правовое либеральное государство, часто доказывает, что в стране или в народе еще нет нужных условий для перехода к либеральному государственному устройству и к либеральному общественному порядку, а такие условия или предпосылки, конечно же, невозможно создать насильственной акцией [20, стр. 21].
1.5 Российские либералы о социализме и социалистах

1.5.1 Б.Н. Чичерин и К.Д. Кавелин о социализме и социалистах
Б.Н. Чичерин и К.Д. Кавелин в своём послании к Герцену, которое получило название «Письмо к издателю» выражают своё отношение к социализму и социалистах.
«Вы, социалисты, считаете себя новыми христианами, призванными к вторичному обновлению мира. Но христиане шли, укрепленные верой в Спасителя, принесшего на землю слово искупления; они в своей проповеди отрицали земное во имя небесного, открытого им самим Сыном Божиим. А вы на что можете опереться? Или вам достаточно внутреннего убеждения в истине ваших слов? Но с какого права имеете вы самонадеянность думать, вы, чуть заметная горсть в человеческом роде, что вы единственные обладатели истины? Проходят тысячелетия медленного и мучительного развития, человечество в борьбе и страданиях вырабатывает себе жизненные начала, упорным трудом создает формы общественного быта, кровью своих мучеников и бойцов запечатлевает каждый шаг вперед, каждое завоевание мысли и труда. И вдруг после всех этих усилий и страданий являются люди, которые провозглашают, что вся предыдущая история - не что иное, как ряд обманов и заблуждений, которые отвергают все созданное доселе, призывают народы к разрушению старого здания и утверждают, что они одни сумеют воздвигнуть новое. Откуда же эти люди? Получили ли они откровение свыше? Нет, они не признают ни откровения, ни авторитетов; они опираются на одни начала человеческие и во имя этих-то, выработанных человечеством начал, отрицают все, что до сих пор создано человеком. Не есть ли это крайняя степень противоречий? Неужели вы не понимаете, что без высшего авторитета вам нельзя говорить с такой самоуверенностью, и что для вас единственный авторитет есть человеческий род, единственное доказательство - история, что вы тогда только можете оправдать свое учение, когда покажете, что оно составляет необходимое следствие предыдущего, зреющий плод разумного развития обществ? Или вы до сих пор не пришли к убеждению, что ваше дело не отрицание, а утверждение, что всякий, проповедующий религию земную, должен не разрушать, а созидать, и в том, что уже создано показать присутствие мысли и добра? Иначе он докажет только бессилие человека, а никого не убедит в том, что и новое учение не будет так же бессильно к водворению добра на земле, как и все предшествовавшие попытки.
Но вы, социалисты, кажется, всего этого не сознаёте. Несмотря на то, что вы считаете себя апостолами возрождения, вы всеми своими воззрениями принадлежите прошедшему. Вы даже не люди XIX века, а наследники благородных, но поверхностных мыслителей XVIII столетия; от них вы не ушли ни на шаг. Люди XIX века не довольствуются уже общими фразами и безотчетными верованиями. С неба они сошли на землю; от метафизики они перешли к изучению явлений; от социальных утопий к практическому приложению мысли к жизни, не путем отрицания, а путем постепенного развития. А вы все еще остаетесь при своих идеальных стремлениях и вместо плодотворной деятельности разыгрываете комедии вроде друзей мира, проповедующих прекращение войны посреди кровавых браней и междоусобий. Вы созываете сходки, ни на что не нужные и ни к чему не ведущие; всей силой ораторского красноречия стараетесь убедить Кошута, Маццини, Ледрю-Роллена и других, что у них есть единомышленники в нашем отечестве. Революционные выходцы всех стран и народов, составляющие в Лондоне ничем не властвующее правительство, по вашему ходатайству примиряются с Россией и принимают ее в свой союз. О, как мы счастливы! Как легко нам стало на душе! И кнут как-то уже не так больно ложится на спине, и цензура как будто бы уже не так туго стягивает наш ум. Ну, признайтесь, не чистая ли это комедия? Полноте разыгрывать эти фарсы и морочить себя и других фантастическими представлениями о небывалых сообщниках. Дело нам нужно, а не громкие фразы и не мелодраматические сцены Вы до такой степени забыли историю, что не видите в ней даже закона постепенности, проникающего все явления. С высокомерным презрением трактуете вы все средние формы и ступени, все посредствующие звенья исторической цепи. А между тем эти средние формы составляют жизнь обществ и народов; по ним совершается движение вперед, их созидание составляет практическую задачу современной истории. Вы воображаете, что перейти от одной формы быта к другой так же легко, как переехать из Москвы в Лондон, и предлагаете нам плод своих мечтаний и размышлений для непосредственного осуществления в жизни. Это как яблоко, которое мы должны проглотить, чтобы вдруг измениться с головы до ног. Неужели же нам нужно напоминать вам, что всякий народ должен воспитаться для известной формы жизни, и что история, как природа, не делает скачков? Случаются в ней внезапные перевороты, среди которых всплывают наружу самые крайние теории, но это дело временное и, успокоившись, народ опять-таки возвращается на прежнюю точку и продолжает свое шествие, медленное и постепенное, но зато уже неизбежно достигающее цели.
Не понимаю, почему вы именно русский народ считаете несвязанным историческими формами? Неужели восьмилетнее отсутствие заставило вас забыть, что мы народ, по преимуществу привязанный к преданиям и привычкам? Вы видите в нас семя будущих социальных учреждений; но ведь для того, чтобы семя принесло плод, нужно сначала, чтобы оно развилось в целое дерево. Это историческая азбука, которую странно вам напоминать. Но, отрешившись от исторической почвы, вы, по-видимому, забыли и саму азбуку. Не сумев осилить резкие и затверделые формы земной поверхности, вы отчалили ладью свою от берега и пустились в даль безграничного океана. Там на пространстве, где видны лишь небо да вода, мечты могут разгуляться на просторе, и волшебные замки возникают один за другим перед вашим воображением. Не видя перед собою ни границы, ни преграды, мысль ваша расплывается вширь, как волна морская, но зато она бесплодна, как океан» [9, стр. 30-33].
«Письмо к издателю» - исторически очень важный документ, так как в нём российские либералы по большому счёту впервые публично отмежевались от социал-демократического лагеря и выразили своё полное отрицание социалистических идей.
Теоретическое обоснование бессмысленности и опасности социализма мы можем увидеть в научной работе Б.Н. Чичерина «Собственность и государство». Б.Н. Чичерин стремится прежде всего показать в своей работе абсурдность главного требования социалистов - материального равенства. Он пишет: «неравенство положений есть мировой закон, от которого человек столь же мало изъят, как и все остальные существа. Возмущаться против него нелепо и отвергать его нет никаких оснований, ибо во имя чего стали бы мы против него ополчаться? Во имя справедливости, которая будто бы требует, чтобы никто по рождению не имел преимуществ перед другим? Но в таком случае мы должны признать несправедливым, что один рождается более сильным, более здоровым, более красивым, более умным, нежели другой. А так как это нелепо, то очевидно, что наше требование неуместно. Те, которые держатся чистого опыта, могут объяснить неравенство сил и способностей, достающихся людям по рождению, единственно тем, что эти свойства они получили от родителей, произведших их на свет. Но если мы должны довольствоваться этим объяснением, то во имя чего будем мы отвергать другие наследственные преимущества? Если родители могут передать своим детям лучшее здоровье, большую силу, красоту или умственные способности, нежели какими обладают другие, то почему же они не могут передать им большее богатство или лучшее воспитание? Не справедливость, а единственно зависть может возмущаться против такого рода преимуществ. Справедливость же требует, чтобы каждому воздавалось своё. Она возмутилась бы, напротив, если бы неравные лица были подведены под равную мерку, если бы во имя отвлеченного равенства мы стали отнимать у одних, чтобы давать другим. Она возмутилась бы, если бы мы стали калечить здорового, потому что существуют увечные, безобразить красивого, потому что есть уроды, лишать образования умного, потому что глупые не в состоянии учиться, отнимать наследство у богатого, потому что другому отец ничего не оставил» [12, стр. 258]. «Как свободное существо, всякий человек, одинаково с другими, является независимым источником деятельности; но так как материальные и умственные силы и способности людей, их наклонности, их положения, наконец, те условия и обстоятельства, среди которых они действуют, неравны, то и результаты их деятельности не могут быть одинаковы. Свобода необходимо ведет к неравенству. Отсюда ясно, что уничтожить неравенство можно только подавивши самую свободу, из которой оно истекает, искоренивши в человеке самостоятельный центр жизни и деятельности, и превративши его в орудие общественной власти, которая, налагая на всех общую мерку, может, конечно, установить общее равенство, но равенство не свободы, а рабства» [12, стр. 256]. В своей работе Б.Н. Чичерин отводит много места доказательству неизбежности социального неравенства, но мне хотелось бы обратить внимание на другой аспект: либеральный идеолог на страницах своей книги рисует пророческую картину тоталитарного общества и государства в случае попытки осуществить социалистические идеалы: «в этом фантастическом представлении личное начало совершенно устраняется, человек становится подчиненным звеном в общем механизме, чиновником, несущим государственную службу и вечно прикованным к своим обязанностям. Выхода для него нет, о самоопределении, о собственных планах, о самостоятельном устройстве своей жизни не может быть речи. Гражданское общество как самостоятельный союз исчезает, государство поглощает его всецело, проникая всюду, властвуя над всем. При таком порядке всякий разумный образ правления становится невозможным» [12, стр. 722].
Читая следующие строки, рисуется образ И.В. Сталина: «но возможно ли представить себе человека, в руках которого сосредоточивались бы не только все силы государства, но и все существующие в обществе материальные средства и руководство всею частною деятельностью граждан? Таким руководителем могло бы быть только Божество; вверенная же слабому человеку, подобная власть обратится в орудие самого нестерпимого гнета. А так как одному лицу подобное полновластие очевидно не по силам, то здесь неизбежно образуется привилегированное сословие мандаринов, в руках которых будет находиться действительное управление и которые будут неограниченно распоряжаться лицом и имуществом всех и каждого» [12, стр. 723]. Б.Н. Чичерин совершенно не верил в возможность того, что, нарисованная им картина когда-то станет похожей на реальность, но, как известно, сказка стала былью.

1.5.2 А.Д. Градовский о социализме и социалистах
Усиление социалистических тенденций в русском общественном движении, весьма заметное к концу 70-х. годов, заставило либерального профессора специально обратиться к проблемам социализма, его перспективам в России. В начале 1879 г. в №1 «Русской речи» публикуется статья Градовского «Социализм на Западе Европы и в России». Растянувшаяся на три месяца - с января по март публикация завершилась накануне покушения А.К. Соловьева на Александра II - 2 апреля. Далее события в революционной среде развивались стремительно, приведя в августе к созданию «Народной воли». Выдвигая столь близкие российским либералам требования гражданских свобод, созыва Учредительного собрания, эта самая крупная революционная организация объявляла целью борьбы - социализм.
Ко времени появления названной статьи Градовского была создана уже достаточно обширная антисоциалистическая литература - преимущественно охранительного направления - от антинигилистичсских романов до публицистики. Однако статья Градовского в нее не вписывалась, находясь особняком. В отличие от своих предшественников, автор обнаруживает серьезное знакомство с социалистической литературой, свободно ориентируясь среди ее течений. Не в пример писавшим о социалистах в «Русском вестнике» или «Гражданине», он весьма точно их цитирует. Градовский, по сути, дает едва ли не первый в русской печати обзор социалистической мысли от французских утопистов-социалистов до немецкой социал-демократии, уделив внимание и социалистам России. Мелькают имена Прудона и К. Маркса, А. Бебеля и К. Либкнехта, Бакунина, Лаврова, Ткачева. В отличие от «обличительной» литературы изданий Каткова или Мещерского, где все они выступали как анархисты, разрушители и ниспровергатели, Градовский останавливается на различиях в их программах. Дает представление и о критике социализма в европейской печати - консервативной и либеральной - сам во многом на нее же опираясь.
В социалистах Градовский видит людей, оторвавшихся от родной почвы, оказавшихся под чужим знаменем. Это близко консервативной критике социализма. Однако Градовский отказывается считать причиной этого отрыва реформы, которые якобы эту почву подорвали, нарушив естественноисторическое развитие страны. Либеральный публицист настаивает, что именно приостановление реформ, парализованных в самом начале, внесло смуту в общество, в котором не оказалось сколько-нибудь законченных и цельных теорий, способных противостоять социализму. Тем самым Градовский не только признал несостоятельность официальной идеологии, но и неспособность либерализма удовлетворить запросы молодежи и интеллигенции.
Образ русской смуты на рубеже 1870-1880-х гг. в публицистике Градовского запечатлен ярко и достоверно. Неотъемлемой частью «хаотического положения» стала социалистическая пропаганда, отражавшая общественное недовольство, его использовавшая и усиливавшая. «Общество слышит от подпольных деятелей обвинение в эксплуатации «народа», выслушивает слова ненависти, обращенные к нему наряду с европейской «буржуазией», безмолвно принимает угрозы, что его достояние будет вырвано у него «вместе с жизнью». Оно знает и чувствует очень хорошо, что от исполнения революционных планов пострадают прежде всего его интересы - недаром эта партия называется «социальной» и лозунгом своим избрала «передел земли» и отмену капиталистического производства. И вот громадная империя должна обратить внимание на незримого и неуловимого врага, затаившегося в ее недрах».
Социализм отталкивает Градовского прежде всего революционным способом переустройства старого мира, своими разрушительными тенденциями. Не приемлет профессор и пропаганды вседозволенности, освобождающей от принципов общечеловеческой морали как от неких «предрассудков». Правда, отсутствие нравственных преград в революционной борьбе он не совсем правомерно распространяет на все революционно-народническое движение, подтверждая это цитатами из «Катехизиса революционера». Вслед за Достоевским либеральный мыслитель ставит вопрос о соотношении цели и средств, напоминая, что самые прогрессивные идеалы были погублены, будучи залиты кровью. При этом Градовский вовсе не отрицает закономерности и исторического смысла революций вообще: «Революционные движения имеют практический успех лишь настолько, насколько они содействуют устранению отживших форм, и всегда терпят крушение в попытках «радикального» пересоздания общественного порядка». Он убежден, что «история не заставляет человечество начинать с начала свое развитие», возражая тем самым революционным программам и прокламациям, где строительство нового мира предполагалось на расчищенном пепелище старого.
Градовский весьма дельно разбирает экономические идеи социалистических учений, показывая, что общество, построенное на принципах уравнительности в труде и распределении, не даст роста производительных сил - все в нем будут одинаково бедны. Сделав общими труд и собственность, социализм делает общею и личность. Нормальное развитие возможно лишь, если человек находит опору в своей индивидуальности, собственности, семье, - но всего этого и лишает социализм.
Самое главное обвинение, предъявленное либеральным мыслителем социализму, заключается в том, что этот строй предполагает уничтожение условий самобытного развития личности.
Социализм с его коллективизмом в труде, распределении, формах собственности, ставящий целью освобождение масс, страшен подавлением личности, ее полной нивелировкой. Социалисты покушаются на самые важные и естественные общечеловеческие ценности и законы общественного развития, ликвидируя индивидуальную свободу личности и право собственности. Подобно тому, как частные имущества исчезают в общих, частные хозяйства становятся коллективными, личность также делается общим достоянием. «Коллективный человек» - атрибут социализма - строя, при котором член общества становится безраздельной и бессильной принадлежностью коллектива, отрекаясь от своей индивидуальности.
Градовский напоминает при этом «чудное место» из «Мертвого дома» Достоевского: как болезненно сжалось сердце заключенного, при вступлении в острог, осознавшего, что никогда уже он не будет один - и в горе и в радости он останется под общими взглядами при невозможности уединиться со своими мыслями и чувствами. Характерно, что социалистическая общность ассоциируется у Градовского - как и у Достоевского - и с острогом, и с католическим монастырем.
Под пером Градовского, раскрывающим, что стоит за социалистическими лозунгами, возникает общество, «где всякий будет вставать, работать, есть, ложиться и опять вставать по звонку, когда каждое его движение и каждое слово, каждый поступок будут «контролироваться» и обсуждаться «миром»… когда от этого «мира» некуда будет уйти».
В справедливом отвращении от картин «золотого века», нарисованных на основе анализа социалистических программ, либеральный публицист восклицает: «Найдите же человека, который, сознавая свое «я», подчинится порядку, при котором он никогда не будет работать на себя и вечно станет служить другим, при котором он никогда не будет иметь ничего своего, даже собственной мысли!» [24, стр. 137-141].
В своей другой работе «Общество и государство» А.Д. Градовский высказывает схожие мысли: «Несмотря на все усилия учителей и проповедников социализма, человеческая личность останется фундаментом общества, и от того, в какой мере эта личность будет крепка, просвещена, свободна, обеспечена в своих правах, зависит благосостояние и нравственное достоинство самого общества. Если мы, отбросив этот фундамент, станем исключительно наточку зрения «общества распределяющего», если мы потребуем, чтобы труд каждого сообразовался с требованиями «распределения благ», то мы легко придем к такому состоянию, когда эти блага не будут иметь никакой цены для личности, их получающей» [4, стр. 53]. «Как бы мы ни старались обратить человека в незаметную часть великой общественной машины, все же мы потребуем от этой «части» известной деятельности в пользу целого. Но чем будет вызвана эта деятельность, когда в человеке вкоренится понятие о всесилии и всемогуществе этого целого? Для того чтобы человек был деятельною и производительною частью целого, в нем должно жить сознание его свободы и ответственности за его дела. Заставьте человека всегда и во всем полагаться на общество, ожидать от него всего доброго и дурного, хлеба и труда, здоровья и болезни, веры и знания, и вы сразу убьете в нем ту силу, которая из бедных рыбаков сделала основателей новой религии, из горсти пуритан - основателей нового государства, из философов XVIII в. - основателей нового политического миросозерцания, ту силу, которая ежедневно приносит нам новые изобретения, приспособления и знания, покрывает землю железными дорогами, улучшает методы преподавания, способы технических производств и без которой обществу нечего было бы «распределять» [4, стр. 54].

1.6 Российские либералы о местном самоуправлении и земской реформе 1864 года

1.6.1 Б.Н. Чичерин о местном самоуправлении и земской реформе 1864 года
Б.Н. Чичерин в целом приветствовал закон о местном самоуправлении от 1 января 1864 года. Местное самоуправление представляется Чичерину неразрывно связанным с «общей администрацией» и до известной степени зависимым от нее. Четко границы этой зависимости он не оговаривает, полагая, что найти их поможет опыт, но считает, что даже в неограниченной монархии «местная свобода» нужна, ибо противодействует безмерному владычеству бюрократии и ее злоупотреблениям. Аналогичную роль играют и сословные привилегии: «одной из самых глубоких и верных» идей Монтескье Чичерин считал мысль о том, что «в чистой монархии необходимы сословные привилегии. Как скоро эти последние сдержки исчезают, так правление неизбежно становится деспотизмом». Только так и возможно в «чистой монархии» составляющее цель всякого общества «соглашение свободы с порядком».
Из этих соображений вытекают и практические предложения Чичерина. Он предлагает поместить центр тяжести самоуправления в губернии, а не в уезде: во-первых, губерния ближе к центральному правительству, и, во-вторых, в уезде мало «элементов для хорошей администрации», то есть дворянства, в руки которого, как прямо заявляет Чичерин, и должно достаться местное самоуправление. Дворянство имеет государственное значение, и его задача - наведывать общественными делами на местах. Вне дворянства русская жизнь еще не выработала класса, способного его заменить, «среднее сословие» «содержит в себе слишком еще мало просвещенных сил».
По Чичерину, степень заинтересованности в местных делах еще не вполне может определять меру участия в них. Поскольку местные дела составляют и государственный интерес, то важна и способность управлять ими, а она сильнее в сословии, которому государственный интерес ближе всего, - в дворянстве. Поэтому выбирать в земство следует от сословий. Чичерин резко протестует против возможности, что дворянство, эта единственная надежная точка опоры при том брожении, которое охватило общество после отмены крепостного права, будет «распущено» в земстве. Это может привести к взаимной вражде сословий и крушению всего государственного здания. Уничтожение сословных перегородок возможно только с преобладанием среднего сословия, когда «личные и свободные элементы общества» достаточно разовьются, чтобы стать опорой для государства. Так было во Франции, но в России время для этого еще не пришло, и необходимо сильное государство, само направляющее этот процесс. Сословное земство с административно-хозяйственным кругом деятельности под твердым контролем правительства - суть тогдашних взглядов Чичерина, осененных общей идеей порядка, органичности и продуманности перемен [14, стр. 46-47].
Принципиально важным является то, что Чичерин относит местное самоуправление именно к частной, а не к публичной сфере, как это неизменно делали позитивисты. Можно сказать, что для него проблема сущности земства есть конкретный случай более широкого вопроса о соотношении общества и государства. По Чичерину, органы самоуправления суть учреждения именно общества, поскольку изначально предназначены служить не интересам государства, а частным «интересам известного разряда лиц или местности». Они являются выражением «не государственных, а общественных интересов и потребностей». Истинный дух земских учреждений есть дух самоуправления, то есть «заведования своими собственными делами на основании своих собственных решений» и за собственный счет.
Согласно Чичерину, «естественную область деятельности местных учреждений составляют хозяйственные нужды местности», «чисто местные дела»; однако он понимал, что «даже чисто местные интересы являются вместе и интересом общим», поэтому органы самоуправления должны находиться под контролем правительственной власти, которая, впрочем, не имеет права вмешиваться в частную деятельность, пока та не влияет «на общее благосостояние».
Чичерин допускал, что органы самоуправления могут ведать и государственными делами, но тогда они выступают уже в качестве органов правительства, которое подвергает их «ближайшему контролю и руководству»: его право на такой контроль обусловлено тем, что «за исполнение общих государственных дел оно одно ответственно». Иными словами, нельзя ведать дела, за которые отвечает правительство, не подчиняясь ему и оставаясь от него независимым. «Здесь вопрос не о большем или меньшем доверии правительства к обществу, а о юридической постановке дела», - подчеркивал Чичерин. Государство, передавая органам самоуправления свои дела, вручает им принадлежащую ему принудительную власть.
Эти взгляды Чичерин развивал и в публицистических статьях на земскую тему. Полемизируя в одной из них с В.И. Герье, назвавшим в докладе Московскому губернскому земскому собранию земские учреждения государственными, Чичерин метко указал на уязвимость этого взгляда и опасные перспективы, которые он открывает. «Для него (т.е. В.И. Герье - автор) размежевание отдельных сфер деятельности путем юридических определений есть признак недоверия, между тем как именно это составляет основу всякого благоустроенного порядка. Без этого общественная жизнь превращается в хаотическое брожение ничем не сдержанных и [ничем не] ограждаемых сил, ведущее только к нескончаемым притеснениям». Приверженцы «государственного» самоуправления, отрицая негосударственный характер местных дел, тем самым лишают земство реальной почвы. Ведь если «единственно в видах целесообразности государство предоставляет некоторые дела выборным лицам», то «оно всегда может, ввиду той же всему поддающейся целесообразности, взять все управление на себя» и упразднить земство. Словом, идея «государственного» земства не только не могла защитить его от бюрократии, но даже идеологически вооружала последнюю. А между тем «Россия более, нежели какое-либо государство, нуждается в бережном отношении к общественным силам, ибо это - самая слабая ее сторона», с горечью писал Чичерин.
В 1890-е годы он выступает сторонником «сильного, облеченного правами земства». Только такое земство, считал Чичерин, способно обуздать бюрократию: «всякие другие сдержки совершенно несостоятельны». Полагая, что самодержавная власть с присущей ей бюрократической централизацией свое призвание выполнила, он выражает взгляды, суть которых его бывший ученик и т.д.................


Перейти к полному тексту работы



Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.