На бирже курсовых и дипломных проектов можно найти образцы готовых работ или получить помощь в написании уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ, диссертаций, рефератов. Так же вы мажете самостоятельно повысить уникальность своей работы для прохождения проверки на плагиат всего за несколько минут.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Повышение уникальности

Предлагаем нашим посетителям воспользоваться бесплатным программным обеспечением «StudentHelp», которое позволит вам всего за несколько минут, выполнить повышение уникальности любого файла в формате MS Word. После такого повышения уникальности, ваша работа легко пройдете проверку в системах антиплагиат вуз, antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru. Программа «StudentHelp» работает по уникальной технологии и при повышении уникальности не вставляет в текст скрытых символов, и даже если препод скопирует текст в блокнот – не увидит ни каких отличий от текста в Word файле.

Результат поиска


Наименование:


Курсовик Различие подходов к народовольческому и неонародническому терроризму. Народовольцы как авангард освободительного движения, неонародники политические оппоненты большевиков. Проблема взаимоотношений охранки и террористов. История эсеровского терроризма.

Информация:

Тип работы: Курсовик. Предмет: История. Добавлен: 13.07.2009. Сдан: 2009. Уникальность по antiplagiat.ru: --.

Описание (план):


13

Эволюция советской терроризма

В постсталинский период тема индивидуального террора в революционном движении была реабилитирована. Поощрялись, в частности, исследования по истории народовольческого терроризма. Однако применительно к началу XX века тема оказалась не столь желательной. Она рассматривалась лишь попутно, главным образом в контексте изучения неонароднического движения. Различие подходов к народовольческому и неонародническому терроризму объяснимо тем, что место народовольцев определялось в авангарде освободительного движения, тогда как неонародники рассматривались в качестве политических оппонентов большевиков. Эсеровский терроризм воспринимался через призму дискуссии между социалистами-революционерами и социал-демократами. Так, кандидатская диссертация П. Жданова, защищенная уже после смерти И.В. Сталина в 1954 г., не отражала новых общественно-политических веяний и была выполнена в старом методологическом ключе.

История терроризма в трудах советских исследователей экстраполировалась на установленную периодизационную схему развития революционного движения в России. Зачастую цифры терактов подгонялись под априорно сформулированные выводы. Возможности для статистических вариаций представляла неоднозначность самой дефиниции теракт. Так, по утверждению К.В. Гусева, за 1909-1911 гг., т.е. за период традиционно определяемый в советской историографии как столыпинская реакция, эсерами было совершено лишь 5 покушений.

Требовались особые навыки, чтобы сквозь идеологическую завесу советской историографии восстановить полиную картину истории терроризма. Так, по опубликованным и, по-видимому, недостаточно цензурированным в 1956 г. материалам о революционном прошлом Г.И. Котовского, можно было заключить, что его террористическая деятельность носила уголовный, а вовсе не политический характере. После февральской революции, свидетельствовал один из документов, когда все политические заключенные вышли на свободу, тот оставался в тюрьме как уголовник.

Перекос в изучении народовольческого терроризма по отношению к терроризму начала XX века тем более очевиден, что не соотносится с их масштабами. Жертвами терактов за всю последнюю треть XIX в. стало менее ста человек. Между тем численность лиц, пострадавших от террористов в Российской империи начала XX в., оценивается в 17000.

Но если о смысловом различии понятий "эсер" и "народник" сказано было достаточно, то сопоставления терминов "социалист-революционер" и "социал-демократ" не предпринималось. Любимым афоризмом в форме ленинской игры слов было рассуждение, что эсеры как социалисты - не революционеры и как революционеры - не социалисты. При этом историки не считали нужным указывать, что авторство афоризма принадлежало не В.И. Ленину, а Ю.О. Мартову. Доводы меньшевистской критики эсеров были апробированы как аргументы разоблачения эсеров советскими историками, естественно, без ссылок на самих меньшевиков. Сравнение терминов "социал-демократ" и "социалист-революционер" не проводилось, поскольку могло бы обнаружить больший радикализм последних. Из названия "эсеры" следовало: социализм как цель и революция как средство. Тогда как у эсдеков выдвигался идеал демократии, а слово "социалист" заменялось неопределенной категорией "социал". Б.В. Леванов считал, что термин "социалисты-революционеры" был изобретен Х.О. Житловским и применен как самоназвание его террористической группы "Союз русских социалистов-революционеров" в 1894 г. (в действительности эта организация возникла на год раньше). Данное утверждение расходится с встречаемым в русской эмиграции мнением об авторских правах Е.К. Брешко-Брешковской. Ю.В. Анисин предлагал заменить термин "социалист-революционер" более точными, с его точки зрения, наименованиями: "современные террористы", "социал-народники", "левые народники" и "левонародники", "народничествующие эсеры", "новые народники"

Исследования темы критики В.И. Лениным террористической тактики хронологически предшествовали изучению истории самих террористических организаций. Поэтому основные выводы были сформулированы априорно до анализа фактического материала. Последнему предназначалось служить подтверждением готовых идеологических схем. Ссылки на источники заменялись цитатами из произведений классиков марксизма-ленинизма.

Импульсом к изучению истории российских террористических партий явился XX съезд КПСС и разоблачение культа личности И.В. Сталина. Было определено, что в основе культа личности лежит мелкобуржуазная психология. Делался вывод о скрытом проникновении мелкобуржуазной идеологии в среду политического руководства СССР. А именно с мелкобуржуазной идеологией связывалась террористическая тактика. Поэтому сталинский террор и революционный терроризм рассматривались как однопорядковые явления. К постановлениям XX съезда апеллировали многие авторы, исследовавшие историю партий, придерживавшихся террористической тактики. Один из них В.М. Мухин писал: "Революционное генеральство породило "революционное лакейство"... ". Затхлая семиосфера чинопочитания породила своих идолов, которые поработили сознание самих своих создателей. Культ личности, глубоко пустив свои корни, опутал эсеровскую партию сверху донизу". Налицо отождествление культа личности героя-террориста и культа личности вождя в сталинской системе. Некорректность проведения таких аналогий очевидна. Культ личности в революционной субкультуре был построен на почитании героев-одиночек, борцов, даже жертв, тогда как культ Сталина имел субстанционально иную основу, изоморфную царистской идее, основываясь на преклонении перед властителем, а не перед бунтовщиком.

Другой исследователь В.М. Шугрин шел дальше и связывал деятельность Л.П. Берии и его соратников с проникновением в партию инородных, мелкобуржуазных элементов. Автореферат его диссертации "Борьба В.И. Ленина и коммунистической партии против народническо-эсеровской тактики заговора и индивидуального террора (1893-1907) завершался указанием на проявления рецидивов "эсеровщины": "На путь заговора и террора встал презренный империалистический наймит - предатель Берия, сколотивший враждебную советскому государству изменническую группу заговорщиков, в которую входили связанные с ним в течение многих лет совместной преступной деятельности его сообщники: Абакумов, Меркулов, Деканозов, Кобулов, Гоглидзе, Владимирский и др. Эти лютые враги народа, пробравшись в органы государственной безопасности, совершали чудовищные и гнусные преступления, в результате которых многие честные люди стали жертвами коварных провокаций и интриг этой преступной банды. Культ личности органически чужд коммунистическому мировоззрению. Проявлением пережитков субъективно-идеологических народническо-эсеровских воззрений и является культ личности Сталина". Но общественное мнение не было готово связать сталинские "отступления от норм партийной жизни" и эсеровскую идеологию. Показательно, что М.М. Марагин защитил кандидатскую диссертацию "Борьба В.И. Ленина против идеалистической теории культа личности народников и эсеров" только в 1964 г., хотя еще в 1957 г. им была выпущена книга с аналогичным названием, которая включала основное содержание диссертации. В постхрущевское время разоблачение культа личности И.В. Сталина в контексте критики террористической тактики мелкобуржуазных партий больше не предпринималось. Только в перестроечные годы стали вновь вспоминать о террористическом прошлом "вождя народов".

Интерпретация советскими историками терроризма определялась новым идеологическим подходом в понимании природы мелкобуржуазных партий. От тезиса "социал-фашизм" пришлось отказаться еще в предвоенные годы. Он был заменен лозунгом "народный фронт". Поэтому трактовка мелкобуржуазных партий как контрреволюционных не соответствовала времени. Кроме того, в послевоенные годы в Восточной Европе были установлены режимы так называемой народной демократии с сохранением "мелкобуржуазных" партий, входящих зачастую в правящие коалиции с коммунистами. Претворяя изложение истории ПСР, К.В. Гусев цитировал М.А. Суслова: "В Болгарии совместная деятельность коммунистической и крестьянской партий в строительстве нового общества являет собой образец глубокого понимания и творческого применения ленинского учения о союзе рабочего класса и крестьянства". Требовалось доказать историческую оправданность такого рода коалиций. Поэтому одной из главных тем в изучении революционного движения в советской историографии становится политика "левого блока", проводимая большевиками. Данному вопросу посвятили свои исследования В.К. Габуния, А.В. Тихонова, В.А. Решетов, Н.П. Бабаева и др. В деятельности эсеров, максималистов, анархистов исследователи стали обнаруживать прогрессивные, демократические черты. Впрочем, до откровений о совместных террористических операциях "левого блока" дело не дошло. Однако ряд антикоммунистических выступлений в странах Восточной Европы обусловили задачу осуждения мелкобуржуазных партий как предостережение коммунистам об опасности альянса с ними.

Компромиссным выходом из создавшейся дихотомической ситуации явился тезис о двойственной природе мелкой буржуазии и поэтому двойственной политике партий, ее представляющих. С одной стороны, мелкий буржуа как человек труда тяготеет к пролетариату, с другой, как собственник - к буржуазии. Этим объяснялась политика колебаний эсеров и анархистов, непоследовательность, идейный эклектизм, отсутствие внутреннего единства и т.п. Предлагался вывод, что в российских условиях эсеры в конечном счете пошли по второму пути, психология "хозяйчика" оказалась преобладающей. "Превращение эсеров в контрреволюционную белогвардейскую банду убийц, - резюмировал В.М. Мухин итог эволюции бывших революционных террористов, - явилось логическим следствием субъективно-идеалистического мировоззрения и авантюристической тактики, оторванной от масс, не имеющей опоры в массах". Но российский исторический опыт не означал, что в международном социалистическом движении невозможен был альтернативный вариант. Показательно, что В.М. Мухин в качестве выдающегося борца с мелкобуржуазными инновациями в международном социалистическом движении называл Мао Цзэдуна: "За свою многолетнюю историю, например, Коммунистическая партия Китая неоднократно сталкивалась с ошибками субъективно-волюнтаристского характера. Субъективистские оценки политической обстановки, субъективизм в руководстве работой неизбежно ведут либо к оппортунизму, либо к путчизму. Основной источник этих ошибочных взглядов субъективистского порядка Мао Цзэдун, в полном соответствии с ленинским положением, видит в преобладании во многих партийных организациях крестьянских и других мелкобуржуазных элементов". Автор, цитируя Мао, называл общие черты, присущие мелкобуржуазным партиям: "нежелание учитывать субъективные и объективные условия; революционный зуд; нежелание вести упорную, незаметную, кропотливую работу в массах; мечтания о великих подвигах, увлечение иллюзиями; зазнайство в случае победы; излишняя вера в военные силы и неверие в силы народных масс". В работах последующего времени именно Мао Цзэдун преподносился в качестве жупела мелкобуржуазной идеологии. В международном коммунистическом движении СССР перестал играть роль вдохновителя леворадикальных террористических организаций. Среди последних заговорили о буржуазном перерождении СССР. Роль вдохновителя перешла к КНР. Идеи о тотальной герилье, борьбе мирового города и мировой деревни, опора на крестьянство, тактика индивидуального террора, концепция национального социализма, феномен Че Гевары и т.п. для советских историков, исходящих из представления об универсальности мирового развития, означали принятие вывода о рецидивах "эсеровщины" в освободительном движении. В книге М.Г. Шестакова "Борьба В.И. Ленина против идеалистической социологии эсеров" в контексте критики социалистов-революционеров осуждается "идеалистическая социология новых левых Г. Маркузе и Р. Миллса", служащая знаменем различного рода террористических "красных бригад".

К тому же правое крыло в коммунистическом движении, особенно после событий 1968 г. в Чехословакии, было разочаровано в демократическом потенциале советской системы и эволюционизировало от идей "социализма с человеческим лицом" к отрицанию социализма как такового. Для советских теоретиков это подтверждало тезис о закономерности трансформации "мелкобуржуазных", псевдосоциалистических партий в контрреволюционные организации. Дифференциация партии социалистов-революционеров на террористическое максималистское и реформистское энесовское крыло иллюстрировала данное положение. К.В. Гусев писал, что события в Венгрии в 1956 г. и в Чехословакии в 1968 г. обусловливают актуальность изучения истории ПСР в советской историографии: "Распаду эсеров способствовала не только их контрреволюционная политика, но и имевшие место попытки сыграть роль "третьей силы". История краха эсеров, таким образом, свидетельствует об обреченности попыток в обстановке обостренной классовой борьбы встать между двумя борющимися классами, так как даже искреннее желание создать "третью силу" в классовой борьбе в условиях капиталистического общества неосуществимо. Либо с буржуазией против пролетариата, либо с рабочим классом против буржуазии - третьего не дано... События 1956 г. в Венгрии, 1968 г. в Чехословакии показали, что и антисоциалистические элементы начинали свое наступление, как и "демократическая контрреволюция" в России, с атак на коммунистические партии, на их руководящую роль... Немного времени понадобилось и антисоциалистическим силам в Чехословакии, чтобы вслед за заявлением о "гуманизации" социализма перейти к травле партийных кадров, созданию вокруг них семиосферы морального террора... История борьбы с попытками реставрации капитализма в СССР и других социалистических странах показывает, что на определенных стадиях развития социалистической революции, когда буржуазия уже не может идти к массам со своими реставраторскими лозунгами, контрреволюция надевает демократическую маску, принимает форму "демократической контрреволюции". Она старается отравить сознание трудящихся реакционными идеями "чистой демократии" и "абсолютной свободы", враждебная сущность которых была раскрыта В.И. Лениным и подтверждена в России историей партии социалистов-революционеров". На международную актуальность изучения "мелкобуржуазного революционаризма" указывал также Н.М. Саушкин: "Ведь опасность рецидивов социал-революционном рабочем движении не миновала. Если представители различных школ мелкобуржуазного утопического социализма прошлого, в том числе эсеры, сошли с исторической арены, то идейные течения, враждебные научному коммунизму, продолжают распространяться, пытаясь оказать ему противодействие. Мелкобуржуазная революционность и поныне служит источником заскоков, головокружительных прыжков через незавершенные этапы борьбы, шараханий в крайности, быстрых переходов от увлечений к унынию, крикливому пустозвонству и огульному охаиванию организованной борьбы за социализм. Псевдореволюционные фразы, фальсификация ленинизма, тактика подталкивания революции - все это признаки мелкобуржуазного революционаризма".

Тенденция перенесения выводов и оценок по истории ПСР на практику современного общественного движения нашла наиболее полное воплощение в докторской диссертации В.Г. Хороса "Идейные течения народнического типа в развивающихся странах. История и типология". Предложив в качестве перевода понятия "народничество" термин "популизм", автор посредством не вполне корректного перевода объявлял популистскую политику онтологическим принципом партии народнического типа. Терроризм рассматривался как одно из ярких проявлений неонароднического популизма.

Вопреки марксистскому постулату, в странах третьего мира ведущей революционной силой выступил не пролетариат, а те слои населения, которые определялись советскими идеологами в качестве мелкобуржуазных. Опыт кубинской революции являлся классическим примером, подтверждающим данную тенденцию. А.Я. Манусевич писал: "Играя на всякого рода предрассудках, иллюзиях, заблуждениях, буржуазия не только сохраняла влияние на значительную часть средних слоев, но и умело превратила их в орудие самой реакционной, самой антинародной политики. Так было в 20-30-е годы в Италии, Германии и ряде других стран, где средние слои в большинстве своем оказались основной опорой фашизма. Но ход мирового революционного процесса убедительно свидетельствует о том, что ни союз средних слоев, их трудового и прогрессивного большинства с антипролетарскими силами, ни крах представляющих эти слои аграристских и других демократических политических партий и организаций вовсе не является исторической закономерностью. Гренада, Никарагуа, Куба свидетельствуют, что средние слои являлись не только союзниками рабочего класса, но и "застрельщиками революции". Часть средних слоев не только в социально-экономическом отношении, но и политически, и организационно все более обособляются от буржуазии. Зачастую идейно-политическая неустойчивость средних слоев, при их возрастающем разочаровании в капитализме, выливается в революционаризм и экстремизм, имеющий внешние черты сходства с эсеровщиной и, как правило, сочетающийся с крайним антикоммунизмом и антисоветизмом, троцкизмом и маоизмом". Перед советскими историками была поставлена задача организации идеологической борьбы за влияние в среде мелкой буржуазии, что нашло воплощение в теме борьбы большевиков и эсеров за крестьянство и иные социальные группы. Данной проблеме посвятили свои исследования А.Ф. Ненахов, А.А. Шишкова, Ж. Маурер, И.С. Горичев, П.И. Климов, П.Н. Абрамов, И.П. Шмыгин, Л.В. Завадская, М.М. Константинов, П.Н. Першин, В.И. Тропин, СП. Трапезников, ДА. Колесниченко, Г.И. Зайчиков и др. Предлагался вывод, содержащий в себе противоречия, что ПСР, будучи мелкобуржуазной партией, интересы мелкой буржуазии не выражала. Кроме того, становилось очевидным, что партия, трактуемая прежде как исключительно террористическая, занималась, помимо организации терактов, массовой работой. В исследованиях, посвященных революции 1905-1907 гг., вооруженным восстаниям данного периода о роли революционных террористических организаций умалчивалось. Хотя имеются все основания считать, что во многих случаях эта роль была ключевой.

Отказ от наиболее категоричных негативных суждений в освещении революционных террористических организаций был тесно связан с тем, что в 1950-1960-е годы с политической арены сошли последние эсеровские группировки за рубежом (последняя нью-йоркская группа эсеров прекратила существование в середине 1960-х).

Примерно с середины 60-х годов большинство авторов стали воспринимать террористические партии - эсеров, максималистов и анархистов - составной частью революционно-демократического лагеря. Их перестали обвинять в предательстве интересов народа, в прислужничестве помещикам и капиталистам всех времен, признали наличие некоего общего основания для совместных временных выступлений марксистов с ними в "буржуазно-демократической революции".

С начала 1960-х годов наблюдаются тенденции переосмысления историографического клише о революционных террористах как "кадетах с бомбой". Так, уже в 1961 г. Б.П. Козьмин подчеркивал, что революционное и либеральное течения в народничестве не сменяли друг друга, а существовали одновременно. Социалисты-революционеры были представлены наследниками революционных, а не либеральных народников. Крупнейшая дискуссия по данной проблеме состоялась в 1966 г. в АН СССР. Главным сторонником прежней трехчленной периодизации выступил А.Ф. Смирнов, приверженцем нового подхода - НА. Троицкий. В монографии К.В. Гусева и ХА. Ерицяна авторы объявляли социалистов-революционеров продолжателями дела "Народной воли", в то время как кадеты и социал-демократы отступили от народовольческой генеральной линии соответственно вправо и влево. Меньшевиков К.В. Гусев считал идейными наследниками "экономизма". "Начался распад "Народной воли". В то время как одна часть народовольцев все больше ориентировалась на гегемонию буржуазии в русской революции и переходила в ряды либеральной буржуазной интеллигенции, другая (впоследствии составившая ядро партии социалистов-революционеров) оставалась на позициях радикальной мелкой буржуазии и колебалась между буржуазией и пролетариатом, наконец, третья часть начала склоняться к марксизму и ориентироваться на развивающийся и растущий класс наемных рабочих - пролетариат". Такая точка зрения стала в конечном счете преобладающей. Однако некоторые авторы, как, например, М.Г. Шестаков, и в более позднее время продолжали отстаивать прежнюю периодизацию и тезис о преемственности эсеров от либеральных народников. К.В. Гармиза и Л.М. Спирин в рецензии на монографию К.В. Гусева подвергли сомнению его утверждение об эволюции большинства народовольцев к либеральному народничеству ™. По мнению Н.А. Троицкого, большинство народовольцев погибло в борьбе с самодержавием, оставшиеся в живых отошли от партийной работы, сохранившие свои убеждения вошли в партию эсеров, и лишь малая часть примкнула к социал-демократам. Согласно С.В. Семячко, чья точка зрения оказалась, правда, менее популярной, большинство левых народников перешли на позиции социал-демократии и меньшинство - к эсерам. Дифференциация народничества на социал-демократическое и эсеровское направление определялась главным образом отношением к террористической деятельности.

Табуизированной в соответствующий период развития советской историографии оказалась тема большевистского терроризма. Пожалуй, единственной фигурой, дозволенной для рассмотрения в террористическом ракурсе, был Камо (СА. Тер-Петросян). Сам В.И. Ленин именовал того в свое время "кавказским разбойником", a A. M. Горький - "артистом" революции.

Одним из факторов, обусловивших рост интереса исследователей к проблеме взаимоотношений охранки и террористов, стало, по-видимому, убийство американского президента Дж. Кеннеди. Оно дало повод для проведения исторических ассоциаций с покушением на жизнь российского премьер-министра П.А. Столыпина в 1911 г. В обоих случаях обстоятельства указывали на определенную причастность к убийствам высших лиц государств охранных служб. Однако в написанной на основании документов Киевского военно-окружного суда и Киевского охранного отделения статье Б.Ю. Майского была представлена традиционная для советской историографии версия о том, что Д.Г. Богров, будучи формально агентом полиции, а по своим воззрениям - революционером, переиграл охранку. Отъезд его в 1910 г. в Петербург автор объясняет попыткой разорвать порочный круг, образовавшийся в результате вербовки Киевским охранным отделением. Вызов же к начальнику Петербургской охранки М.Ф. фон Коттену "Богров воспринял не только как необратимый крах его личных надежд и чаяний, но и как новое тяжкое покушение на его окрепшие политические и нравственные позиции. Он решил отомстить, хотя бы ценою собственной жизни. Для этого он должен был заручиться доверием фон Коттена. Такое доверие могло открыть ему ход в логово зверя". В действительности Д.Г. Богров направился к М.Ф. фон Коттену по собственной инициативе. Игнорировался Б.Ю. Майским и фактор разоблачения провокаторства Д.Г. Богрова анархистами.

Контекстом изучения истории российского революционного терроризма стала новая террористическая волна, захлестнувшая в 1960-1970-е годы мировое сообщество. Многие из террористических организаций исповедовали леворадикальную революционную идеологию - "Фракция Красной Армии" (РАФ) в ФРГ, "Красные бригады" в Италии, "Красная Армия" в Японии, "Прямое действие" во Франции и др. Параллели с российским революционным терроризмом напрашивались сами собой.

Крупной вехой в изучении истории эсеровского терроризма явилось издание ряда работ К.В. Гусева. В совместной монографии К.В. Гусева и Х.А. Ерицяна проводилась мысль о зависимости эсеровской тактики терроризма от идеологии ПСР. Индивидуальный политический террор рассматривался как отражение политического авантюризма эсеров. Авторы утверждали, что концентрация сил социалистов-революционеров на организации терактов оказало деморализующее влияние на всю партию. По их мнению, эсеры не извлекли ни каких уроков из дела Е.Ф. Азефа, что и предопределило их историческое поражение. К.В. Гусев и Х.А. Ерицян, в соответствии с советской историографической традицией, рассматривали ПСР как низменную в идейном и тактическом отношении организацию. В действительности же террористический период партии социалистов-революционеров был завершен в 1911 г., отражением чего стало упразднение Боевой организации. Роспуск последней как раз и свидетельствовал о пересмотре эсерами своей тактики на основе уроков азефовского дела.

Тема эсеровского терроризма неизменно присутствовала и в последующих исследованиях К.В. Гусева. Автор для обозначения ПСР использовал дефиницию "кадеты с бомбой". Политические последствия терроризма, по его мнению, были крайне ничтожны. Сама по себе террористическая тактика оценивалась как проявление эсеровского индивидуализма, а индивидуализм - как следствие увлечения терактами. Деструктирующее значение терроризма для самой ПСР усматривалась К.В. Гусевым в автономизации Боевой организации. Под сомнение ставилась даже революционная сущность эсеровского терроризма. Для обозначения террористического направления борьбы применялся специальный термин "революционаризм".

Монография К.В. Гусева и Х.А. Ерицяна "От соглашательства к контрреволюции (Очерки истории политического банкротства и гибели партии социалистов-революционеров)" (1968) явилась первым трудом, в котором история образования эсеров рассматривалась на всем ее протяжении. Изучению истории начального террористического периода ПСР отводилась одна глава, тогда как периоду "банкротства" - шесть глав монографии. Тактика эсеров характеризовалась как авантюристическая. Социалисты-революционеры обвинялись в двух, казалось бы, противоположных грехах: с одной стороны, в авантюризме, с другой - в реформистской умеренности. Диалектический метод исследования, декларируемый в советской историографии, позволял эти противоположности представить как две стороны одного явления. Определенное расширение фактического материала по эсеровскому терроризму наблюдается в следующей книге К.В. Гусева "Партия эсеров: от мелкобуржуазного революционаризма к контрреволюции" (1975).

Утверждение некоторых исследователей, что новый период в истории изучения истории социалистов-революционеров, а соответственно ассоциировавшейся с ними темы революционного терроризма начался с публикации в 1963 г. труда К.В. Гусева "Крах партии левых эсеров" (а по изучению начального периода ПСР - с издания в 1968 г. монографии В. Гусева и Х.А. Ерицяна "От соглашательства к контрреволюции"), не совсем точно. Ряд публикаций был издан до указанной даты. Другое дело, что во всех этих работах история ПСР изучалась не как самостоятельная тема, в чем первенство К.В. Гусева бесспорно, а через призму борьбы большевиков и ленинской критики эсеровской террористической тактики.

Общей отличительной особенностью трудов нового периода являлся отказ от однозначной трактовки эсеров как контрреволюционеров и разделение истории ПСР на два этапа - демократический и контрреволюционный. Причем, активная террористическая деятельность эсеров связывалась с демократической эпохой. Но критиковать, даже больше установленной нормы, было более идеологически безопасно, чем превзойти планку хвалебных отзывов, что грозило автору быть заподозренным в симпатиях к чуждой компартии системе взглядов. Данным обстоятельством был обусловлен тот факт, что большинство работ по истории эсеров посвящалось второму периоду, определяемому как "крах" или "банкротство" политики социалистов-революционеров. Тема же терроризма оказывалась на периферии исследовательских разработок.

На ортодоксальных позициях советской историографии в интерпретации индивидуального политического террора стоял Б.В. Леванов. По его мнению, терроризм поглотил всю остальную деятельность ПСР. Увлечение террористическими приемами ввиду необходимой для осуществления терактов конспирации создало почву для провокации. Разоблачение Е.Ф. Азефа, утверждал Б.В. Леванов, окончательно дискредитировало террористическую тактику, устранив героический ореол террористов, сохранявшийся со времен "Народной воли" в представлениях определенной части революционно настроенной интеллигенции.

Особенно плодотворным в изучении истории ПСР, включая опыт ведения ей террористической борьбы, был 1968 г. Таким же он оказался и в западной историографии. Подобную творческую активность можно объяснить актуализацией тематики партийной борьбы в Росси начала XX в. в связи с 50-летием Октябрьской революции. В 1968 г. по связанным с историей ПСР вопросам были защищены кандидатские диссертации 3.3 Мифтахова, В.Г. Хороса, Б.В. Леванова (диссертации Хороса и Леванова переизданы в виде книг соответственно в 1972 и 1974 гг.). В исследовании Мифтахова доказывалось преобладание демократических и прогрессивных черт у социалистов-революционеров в годы формирования партии, а соответственно активной террористической деятельности. В заслугу В.Г. Хоросу можно поставить тот факт, что в качестве основного источника исследования он рассматривал произведения теоретиков эсеровского движения, а не их критиков из большевистского лагеря. Обычно история социалистов-революционеров преподносилась в хронологическом отрыве от развития общественного движения XIX века. Исследование В.Г. Хороса представляет собой один из редких случаев рассмотрения эсеровского движения через призму истории народничества. Автор ввел в научный оборот ставший впоследствии хрестоматийным термин "неонародничество". Если прежде в советской историографии эсеры преподносились как наследники либерального народничества, то В.Г. Хорос писал о возрождении радикально-демократических идей в эсеровской среде: "Если в начале 90-х годов субъективистские теории народников выступали преимущественно своей консервативной, оппортунистической стороной, то теперь идеология народничества постепенно обретает радикально-демократический характер".

В отличие от работы В.Г. Хороса, в монографии Б.В. Леванова количество ссылок на произведения В.И. Ленина и документы эсеровского происхождения относятся как 3: 1, а со ссылками на архив - как 15:

1. Кроме того, цитировался И.В. Сталин, что, по-видимому, отражало неосталинские тенденции в политическом развитии страны. Как уже отмечалось, в хрущевское время И.В. Сталин рассматривался не как критик мелкобуржуазной идеологии, а как политическая фигура, оказавшаяся отчасти подверженная ее влиянию. Сопоставление исследований В.Г. Хороса и Б.В. Леванова, проведенных в одно время, свидетельствуют против упрощенной трактовки о полном единообразии мнений советских авторов. Другое дело, что спектр различий был ограничен едиными идеологическими предписаниями. Б.В. Леванов усилил негативные оценки ПСР периода ее формирования, а о прогрессивных и демократических чертах эсеровской идеологии, в отличие от других исследователей, речи не вел. Смысл деятельности эсеров в первой революции он видел в помехах революционной борьбе большевиков. Основной вред, по его мнению, приносила террористическая деятельность эсеров, сбивавшая народные массы с революционного пути борьбы. "Решению задач революции, - писал Б.В. Леванов, - мешали мелкобуржуазные партии и группы, которые своей идеологией и практической политикой дезорганизовывали революционные силы, отрывали крестьянство от участия в борьбе пролетариата с самодержавием, одурманивали крестьян внесением в их сознание идей мелкобуржуазного социализма. В связи с этим разоблачение мелкобуржуазного мировоззрения, псевдосоциалистической теории и авантюристической тактики мелкобуржуазных партий накануне и в ходе революции 1905-1907 гг. стало одной из главных задач большевистской партии. Большевизм окреп и закалился в неуклонной борьбе на два фронта - как против оппортунизма в рядах социал-демократии, так и против мелкобуржуазной революционности. Наиболее концентрированное выражение мелкобуржуазная антимарксистская теория и волюнтаристская политика получили в деятельности партии социалистов-революционеров (эсеров)". Ленинские определения эсеров, применяемые автором, больше походили на политическую брань, чем на научный анализ: "Авантюризм и маниловщина, громкие фразы и пустозвонство, истерия и кликушество, хвастливость и взвинченность, безыдейность и беспринципность, расплывчатость и неустойчивость, крикуны, герои революционного визга". В 1978 г. Б.В. Леванов выпустил новую книгу "Из истории борьбы большевистской партии против эсеров в 1903-1917 гг. ", расширив хронологические рамки исследования, но систему оценок начального террористического периода истории ПСР оставив без изменений.

Другой исследователь В.Н. Гинев обратился к изучению начального террористического периода истории ПСР после анализа событий 1917 г. Говоря об актуальности исследования истории социалистов-революционеров, он ссылался на постановление Берлинской конференции коммунистических и рабочих партий Европы 1976 г., что "компартии "считают необходимым диалог и сотрудничество между коммунистами и всеми другими демократическими и миролюбивыми силами. В этом плане они исходят из того, что их всех объединяет, и выступают за устранение недоверия и укоренившихся предубеждений, которые могут воспрепятствовать их сотрудничеству". В.Н. Гинев призывал при изучении истории ПСР руководствоваться ленинским предписанием "выделять из неонароднической псевдосоциалистической шелухи реальное, здоровое демократическое зерно, отделять "плевелы от пшеницы"".

Хотя тактика индивидуального террора входила в арсенал средств различных политических партий России начала XX века, еще в дореволюционные годы сложился стереотип оценок ПСР как главной террористической организации. В советской историографической традиции данные оценки были закреплены в качестве догмы. Некоторые исследователи говорили об индивидуальном терроре не только как о главной, а как о единственной форме борьбы ПСР.В.М. Мухин писал: "Т. к. эсеры не могли рассчитывать на активную поддержку со стороны народа, то им ничего не оставалось как сосредоточить все свои помыслы на самих себе. Единственным возможным средством борьбы для них являлся террор". Историков не смущало, что в программных документах эсеров и в статьях эсеровских теоретиков индивидуальный террор был определен в качестве вспомогательного средства. Так, В.М. Чернов заявлял: "Мы - за применение в целом ряде случаев террористических средств. Но для нас террористические средства не есть какая-то самодовлеющая система борьбы, которая одною собственной внутренней силой неминуемо должна сломить сопротивление врага и привести его к капитуляции... Для нас террористические акты могут быть лишь частью этой борьбы, частью, неразрывно связанной с другими частями... (и) должны быть переплетены в одну целостную систему со всеми прочими способами партизанского и массового, стихийного и целесообразного напора на правительство. Террор - лишь одни из родов оружия... только один из технических приемов борьбы, который лишь во взаимодействии с другими приемами может проявить все то действие, на которое мы рассчитываем". В программной статье, помещенной в "Революционной России", эсеры уверяли: "Мы первые будем протестовать против всякого однобокого, исключительного терроризма. Отнюдь не заменять, а лишь дополнить и усилить хотим мы массовую борьбу смелыми ударами боевого авангарда... ". Данное противоречие советские историки разрешали указанием на несоответствие эсеровской фразеологии и реальных дел. Комментируя вышеприведенную выдержку из "Революционной России", Б.В. Леванов писал: "Старясь модернизировать народническую тактику террора, теоретики партии эсеров не скупились на выдачу "гарантий" против ограниченности терроризма. Они утверждали, что террор якобы выдвинут только в "дополнение", а не "в замену", "вместе", а не "вместо" работы в массах. Но это были лишь слова. На деле же главное внимание эсеров было сосредоточено на организации террористических актов, тогда как прочие методы политической деятельности объявлялись "мелкой работой", не заслуживающей внимания "истинного" революционера".

Хотя представление о приоритете террористического направления в работе ПСР было преобладающим в советской исторической науке, но все-таки не всеобщим. Еще в 1968 г.3.3 Мифтахов посвятил свою кандидатскую диссертацию доказательству иной точки зрения. В автореферате, подытоживая предпринятое исследование, он писал: "Нами предпринята попытка доказать необоснованность утверждения некоторых историков о том, что все силы и средства ПСР были направлены исключительно только на подготовку и совершение террористических актов и что вся деятельность этой политической партии сводилась лишь к одиночным политическим убийствам. Мы предприняли попытку обосновать мысль, что политическим террором занималась не вся партия, а только определенная ее часть, другая часть членов эсеровской парии вела пропагандистскую агитационную работу".А.Л. Афанасьев полагал, что в период революции 1905 - 1907 гг. террор перестал быть для эсеров ведущим средством борьбы, отойдя на второй план перед агитационно-пропагандистской работой. Правда, он аргументировал свое мнение в основном ссылками на то обстоятельство, что В.И. Ленин не высказывался об эсерах как исключительно о террористах.

В конце концов прежнее восприятие ПСР как террористической организации было пересмотрено. В1980 г.Д.Б. Павлов констатировал о преобладании в отечественной историографии взгляда на индивидуальный террор эсеров как о важном, но не первостепенном пункте тактики.

Специальным историографическим вопросом в изучении истории ПСР являлась проблема взаимоотношений ЦК ПСР и Боевой организации эсеров. Хрестоматийной была точка зрения, согласно которой в БО царил дух обособления, отсутствовала отчетность боевиков Центральному Комитету, игнорировались постановления руководства партии. Данное положение было обусловлено сакрализацией террора в эсеровской партии. Сложившаяся ситуация послужила источником развития феномена "азефщины". Одним из первых данную точку зрения высказал в 1922 г.В.Н. Мещеряков, который подчеркивал, что своеобразие организационной структуры ПСР и источником будущих бед партии являлось отсутствие контроля ЦК за деятельностью БО. Данная трактовка стала доминирующей в трудах отечественных историков. Так, А.Ф. Жуков писал: "Боевая организация действовала автономно от партии, была совершенно бесконтрольна, что породило азефщину".

Взаимоисключающими тезисами критики ПСР являлись указания на ее организационный нигилизм и сектантство боевиков. Понятно, что при "организационном нигилизме" законспирированные террористические группы эсеров попросту не могли бы существовать.

Студенческие анархистские беспорядки во Франции 1968-1969 гг. пробудили интерес к анархизму в советском обществе. Однако фактически единственной в советской историографии работой, частично реконструирующей канву анархистского терроризма в России, стал сборник лекций В.В. Комина, прочитанных им в рамках соответ и т.д.................


Перейти к полному тексту работы



Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.