На бирже курсовых и дипломных проектов можно найти образцы готовых работ или получить помощь в написании уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ, диссертаций, рефератов. Так же вы мажете самостоятельно повысить уникальность своей работы для прохождения проверки на плагиат всего за несколько минут.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Повышение уникальности

Предлагаем нашим посетителям воспользоваться бесплатным программным обеспечением «StudentHelp», которое позволит вам всего за несколько минут, выполнить повышение уникальности любого файла в формате MS Word. После такого повышения уникальности, ваша работа легко пройдете проверку в системах антиплагиат вуз, antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru. Программа «StudentHelp» работает по уникальной технологии и при повышении уникальности не вставляет в текст скрытых символов, и даже если препод скопирует текст в блокнот – не увидит ни каких отличий от текста в Word файле.

Результат поиска


Наименование:


Курсовик Средство реализации подтекста тоски, одиночества и неудовлетворенности в произведениях А.П. Чехова. Взаимодействие системы образов и темы природы в системе трех произведений: Степь, Счастье и Свирель. Анализ идейной нагрузки, текста и подтекста.

Информация:

Тип работы: Курсовик. Предмет: Литература. Добавлен: 26.09.2014. Сдан: 2009. Уникальность по antiplagiat.ru: --.

Описание (план):


38
Содержание

    Введение
    Глава 1. "Степь": взаимодействие системы образов и темы природы как средство реализации подтекста тоски, одиночества и неудовлетворенности.
    Глава 2. - "Счастье": от тональности монотонности и бездуховности к мотиву "другой жизни" через тему пастух-овцы-природа; параллeли со "степью"
    Заключение
    Список использованных источников и литературы

Введение

Литературная эпоха прямо отражала и выражала эпоху историческую. В конце ХІХ века человечество, имея на острие движения Россию, вступало в завершающую стадию колоссального исторического периода и уже готовилось к новому. Объять многое и подвести итоги многому дано было скромному сыну мелкого таганрогского лавочника. И не с орлиных высот, а снизу и изнутри. Когда Чехов начинал молодым московским медиком, то, конечно, не думал, что ему предстоит стать, может быть, самым великим во всей истории нового времени диагностом-писателем. Говоря об избранности писателя, Чехов так определил свое место: "Каждый из нас в отдельности не будет ни "слоном среди нас" и ни каким-либо другим зверем… мы можем взять усилиями целого поколения, не иначе. Всех нас будут называть ни Чехов, ни Тихонов, ни Короленко, ни Щеглов, ни Баранцевич, ни Бижецкий, а "80-е годы" или "конец ХІХ столетия". Некоторым образом артель" (цит. по 15. С.116).

Тем не менее, только об одном из этих "артельщиков" - восьмидесятников, о Чехове, будет сказано Горьким, что он делает эпоху в истории литературы и в настроениях общества. "Все его творчество, - отметил в своем "слове" о Чехове Т. Манн, - отказ от эпической монументальности, и тем не менее оно охватывает необъятную Россию во всей ее первозданности и безотрадной противоестественности дореволюционных порядков" (цит. по 15. C.I54).

Самым немонументальным способом Чехов создал самую монументальную картину всеобщей человеческой жизни. Но это и потому, что в ней, в этой картине, есть свое единство. Единство личности автора. Если бы следовало назвать суть Чехова, все в его творчестве и жизни определившую одним словом, то это - свобода. Чехов не был революционным писателем, но, если можно так сказать, он был самым предреволюционным писателем. Россия, в Чехове-писателе уже как бы отринула всю старую жизнь и подобно тому, как на вызов, брошенный Петром, "ответила колоссальным явлением свободного человека - Пушкина, на новый исторический вызов приготовилось ответить свободным человеком Чеховым" (Цит. по 2. С.94).

Чеховская норма, неоднократно им заявленная, - "абсолютная свобода человека, свобода от насилия, от предрассудков, невежества, черта, свобода от страстей и прочее" (I.Т.12. С.125). Но если свобода у Пушкина как бы изначально задана, то чеховская свобода - завоевана. "Душа моя просится вширь И ввысь, но поневоле приходится вести жизнь узника ушедшую в сволочные рубли и копейки. Нет ничего пошлее мещанской жизни с ее грошами, харчами, нелепыми разговорами, и никому. не нужной условной добродетелью.

Надо бы выкупаться в серной кислоте и совлечь с себя кожу и потом обрасти новой шерстью" (Т.12.С.128).

Все его творчество - это и вырабатывание в себе свободного человека со свободным отношением к миру. Каждый его рассказ и каждая повесть не отражение просто, отнюдь не описание чего-то лишь вовне располагающегося, но всегда и акт внутреннего становления, и освобождения, выдавливание яда, переливание крови, неустанное самоврачевание.

Жизнь России оказалась просвеченным рентгеном чеховской мысли, чувства и слова. Все должно было пройти испытание на фальшь. Свобода должна была стать абсолютной, чтобы ничему хоть чуть-чуть ложному, хоть капельку суетному не предаться. И только такая абсолютная, безусловная свобода могла проникнуться абсолютным же сознанием безусловной человеческой ответственности, ни на что не сваливающей, ни за кого не прячущейся, ни от чего не уклонившейся. Но как это, оказывается, мало: честно ,думать и верно действовать. В рассказе "Мужики" женщина говорит мужу: "У вас честный образ мыслей, и потому вы ненавидите весь мир. Вы ненавидите верующих, так как вера есть выражение не развития и невежества и в то же время ненавидьте и неверующих за то, что у них нет веры и идеалов; вы ненавидите стариков за отсталость и консерватизм, а молодых - за вольнодумство.: Вам дороги интересы народа и России, и потому вы ненавидите народ, так. как в каждом подозреваете вора и грабителя. Вы всех ненавидите." (I. Т.5.С.201.)

Любое слово и любое дело, и их рознь, и ИХ единство испытывались у Чехова на "чистоту нравственного чувства", если воспользоваться старым , еще Чернышевским, словом.

Чехов любил людей. И не отвлеченно. Oтcюда то, что и определило ответственность, - все усиливающееся чувство вины. " Неопределенное чувство вины. Это чувство русское", - заметил он однажды. Т.11. С. 25). Чехов поехал на Сахалин именно потому, что чувствовал себя виноватым в том, что был Сахалин, и в том, что было на Сахалине: " ... в места, подобные Сахалину, мы должны ездить на поклонение ... мы сгноили в тюрьмах миллионы людей ... мы гоняли людей по холоду в кандалах десятки тысяч верст, заражали сифилисом, развращали, размножали преступников и все это сваливали на тюремных красноносых смотрителей - виноваты не смотрители, а все мы, но нам до этого дела нет, это неинтересно" (1.Т.11.С.250). Под словом "мы" А.Н. Чехов подразумевал интеллигенцию конца ХІХ столетия, вина которой заключалась и в бездействии, от которого страдал простой мужик, крестьянин.

Чехов не был сторонником теории и «малых дел» но в жизни он не ушел ни от одного, самого малого: и строя школу, и леча занедуживших мужиков, и собирая книги для таганрогской библиотеки. С самого малого начинается самое большое, и к нему он двигался с нарастающей стремительностью, которую во многом диктовал уже сам стремительный ход русской истории. Писатель, начинавший, если воспользоваться его же словом, с исторической скуки, заканчивал исторической надеждой. Молодой литературовед Русакова в своей работе "Мировая душа обывателя", рассуждая в пьесе "Вишневый сад" пишет: "А.П. Чехов - истинный герой пьесы: ощущается в каждом персонаже, во всей структуре пьесы, едва уловимых чуть-чуть. Он - И мировая душа, так он одинок среди нас. Он - и дьявол, так он скучает без человека. И ждет, и ждет его ... И когда это случится, когда долгожданный смех зазвучит на комедии Чехова человечество в своем нравственном развитии встанет на качественно новую ступень" (12. С.230).

А.П. Чехов неисчерпаем. Почти век прошел со времени написания пьес "Вишневый сад", "Чайка", а споры между литературоведами и режиссерами театров не утихают... Каждый новый спектакль раскрывает свой взгляд, доказывает свою концепцию, перенося даже действие пьес на несколько десятилетий вперед (драмтеатр Валмиера в постановке Мацулевича), предпринимая тем самым попытку философского осмысления размещенности человека в отведенном ему пространстве и времени. Творчество Чехова бессмертно, как бессмертна его вера в людей.

В рассказе "Ионыч" Чехов писал: "Я так понимаю, что вера есть способность духа. Она все равно что талант, с нею надо родиться. Насколько я могу судить по себе, по тем людям, которых я видел на своем веку, по всему тому, что творилось вокруг, эта способность присущая русским людям в высочайшей степени ... " (1. T.6.C.I80). " ... Если русский человек не верит в бога, то это значит, что он верует во что-нибудь другое ... " (1.Т.б.С.180).

Чехов, подобно Тютчеву, не просил веры как подачки и уж тем более не принял бы суррогата. Но он жаждал веры, ибо "осмысленная жизнь без определенного мировоззрения не жизнь, а тягота, ужас". "Я хотел только честно и откровенно сказать людям: посмотрите на себя, посмотрите, как вы плохо и скучно живете. Самое главное, чтоб люди это поняли, а когда это поймут, они непременно создадут в себе другую, лучшую жизнь. Я ее не увижу, но я знаю, она будет совсем иная, не похожая на ту, что есть. А пока ее нет, я опять и опять буду говорить людям - поймите же, как вы плохо и скучно живете" (1. T.11. С.240). "Мимо всей этой скучной серой толпы бессильных людей прошел большой, умный, ко всему внимательный человек, посмотрел он на этих скучных жителей своей родины с грустной улыбкой, тоном мягкого, но глубокого упрека, красивым искренним голосом сказал: "Скверно вы живете, господа!" (Цит. по 14.С.125). Этими словами Горький как нельзя лучше выразил сущность Чехова-писателя.

Когда А.П. Чехов умер, после него осталось не только 20 томов всемирно прославленной прозы, но четыре деревенские школы, да шоссейная дорога на Лопасню, да библиотека для целого города, да памятник Петру 1 в Таганроге, да посеянный на пустоши лес, да два замечательных сада. А помощь голодающим в неурожайные годы! А многолетняя лечебная практика среди подмосковных крестьян! А работа в качестве земского врача на холере, когда он один, без помощников, должен был обслужить один 25 деревень! Вот это и есть "выдавливать из себя по капле раба", а при этом мечтать: "если бы каждый человек на куске земли своей сделал бы все, что он может, как прекрасна была бы земля наша … "(1. T.1I.C.173).

В первую послереволюционную пору Чехов многим "не показался". Еще в 20-м году даже образованнейший Луначарский говорил о Чехове как о писателе для него сомнительном. Да и позже утверждал, что "Чехов в нашем русском репертуаре сейчас вряд ли нужен: соответственно, в список рекомендованных к постановке пьес не были включены "Иванов", "Чайка", "Три сестры" - "все эти дяди Вани, тети Мани", по постоянной тогда присказке Маяковского (Цит. по 18. C.120).

У В.И. Немировича-Данченко сказано, что Чехова надо открывать «тонким карандашом» Нельзя понять Чехова, не видя, и, не чувствуя, подтекст произведений: "подтекст - это глубина текста", - писал известный литературовед Сильман (I3.C.1OO).

Формы чеховского подтекста многообразны. В сюжетном плане подтекст - "это подспудная сюжетная линия, дающая о себе знать лишь косвенным образом, притом чаще всего в наиболее ответственные, психологически знаменательные и поворотные, "ударные" моменты сюжетного развития ... В плане композиционном - «подтекст есть не что иное, как рассредоточенный, дистанцированный повтор, все звенья которого вступают друг с другом в сложные взаимоотношения, из чего и рождается их новый более глубокий смысл» (I3.C.I20).

Вопросу мастерства А.П. Чехова посвящено множество статей и книг. Среди данных следует отметить книгу А.Б. Дермана "А.П. Чехов". В книге автор указывает на своеобразие и композицию рассказов Чехова, исследует причины перехода писателя от острозанимательных ранних рассказов до внешне, бесфабульных произведений с глубоким психологическим значением, раскрывает значение Чехова, как писателя-реформатора.

Большой интерес представляет книга Г.П. Бердникова "А.Н. Чехов". В ней раскрывается идейные и творческие искания писателя, подчеркивается, что Чехов никогда не удовлетворялся достигнутым. В процессе творческих исканий Чехов определяет свое отношение к современной общественной мысли и литературе. Автор говорит о сближении и расхождении творческих позиций Чехова с различными писателями: Толстым, Короленко, Салтыковым-Щедриным, Гаршиным, Тургеневым.

В работах ряда авторов изучаются вопросы писательского мастерства А.П. Чехова. В частности, вопросы освещаются в книгах В.В. Голубкова, А.П. Чудакова, Н.Н. Фортунатова.

В.Н. Голубков в первой главе говорит о своеобразии, основных Bидax рассказов Чехова, затем в последующих главах дается литературоведческий анализ отдельных рассказов по видам (юмористические, сатирические, лирико-драматические). Голубков делает попытку установить при анализе рассказов наиболее характерные для Чехова художественные средства.

А.П. Чудаков в книге "А.П. Чехов" рассматривает творчество писателя как целостную систему. Автор устанавливает свойства, общие всем уровням чеховской художественной системы - повествованию, сюжету, сфере идей - те черты, которые и создают мир Чехова, являющий собой новое слово в литературном мышлении 19 века. Чудаков, тщательно анализируя тексты и привлекая богатый критический материал, уточняет некоторые, ставшие традиционными, оценки и характеристики художественной манеры Чехова (субъективное повествование - ранний Чехов, объективная манера и повествование, свойственная позднему Чехову).

В спецкурсе "Архитектоника чеховской новеллы" Н.Н. Фортунатов вводит читателя в технику анализов композиционной структуры чеховской новеллы, рассматривает внутренний план организации произведения: " ... познать подлинную жизнь поэтической идеи, ее становление в читательском восприятии" - важное обстоятельство при исследовании литературы.

Учитывая актуальность творчества Чехова, в работе были использованы размышления Молодых драматургов из журналов "Советская драматургия" и критиков из газетных статей.

Практическая часть работы выполнена на материале рассказов "Свирель", "Счастье" и повести "Степь", помещенных в 6 и 7-м томах Полного собрания сочинений (1).

Предложенный обзор литературы свидетельствует о значительном и естественном интересе литературоведов к сложным и высокохудожественным произведениям русской классической литературы - произведениям Чехова.

Цель данной работы рассмотреть, как взаимодействуют в трех "степных" произведениях Чехова текст и подтекст. На наш взгляд, это взаимодействие просматриваемых произведениях настолько органично, что идею произведений никак нельзя вычитать только из текста, даже рассмотренного как сложное сюжетно-композиционное единстве. Нами предлагается ввести свое понятие подтекста, которое мы толкуем как определенное настроение, тональность рассказов: это настроение острой тоски, серости и монотонности, застывшего и неподвижного, переходящее в свою противоположность - грозовое и предгрозовое ощущение, напряжение, изнутри взрывающее эту тоску и застойность. Наша цель доказать, во-первых, наличие настроения в тексте, во-вторых, проанализировать его идейную нагрузку в максимально достоверном прочтении рассказов.

Наш анализ нам представляется, как единое целое в системе трех произведений: "Степь", "Счастье" и "Свирель".

Глава 1. "Степь": взаимодействие системы образов и темы природы как средство реализации подтекста тоски, одиночества и неудовлетворенности

"В повести А.П. Чехова "Степь" основными видами подтекстных высказываний являются повторяющиеся реплика персонажей и деталь-намек в речи повествователя: как наиболее характерную повести разновидность подтекста необходимо рассматривать вкрапленные в текст "краткие сообщения о потенциальных силах природы и человека", которые проходят почти незамеченными для читателя, но, ритмически повторяясь, выступают как импульсы красоты, эстетической активности".

Повесть "Степь" впервые была напечатана в журнале "Северный вестник" в марте 1888 г. Работая над повестью, Чехов испытывал большой творческий подъем. Работа над большим произведением давалась нелегко. "Вы прочтете и увидите, - писал Чехов Плещееву, 19 января, - какую уйму трудностей пришлось пережить моему неопытному мозгу" (1.6.445). Чехов жаловался Короленко и Григоровичу, что писание мелочей внушило ему чувство "привычного страха не написать лишнее" и, что поэтому он пишет слишком компактно (Т.12.С.450). Но в то же время работа над "Степью" приносила автору большое удовлетворение' "пишется весело,- ока писал, я чувствовал, что пахло около меня летом и степью" (Т.12.С.454).

12 января 1888 года он писал Григоровичу: "Для дебюта в толстом журнале я взял "Степь", которую давно уже не описывали. Я изображаю равнину, лиловую даль, овцеводов, попов, ночные грозы, постоялые дворы, обозы, степных птиц и пр.… Каждая отдельная глава составляет особый рассказ, и все главы связаны, как пять фигур в кадрили, близким родством. Я стараюсь, чтобы у них был общий запах и общий тон, что мне может удастся, тем легче, что через все главы у меня проходит одно лицо. Я чувствую, что многое поборол, то есть места, кoтopыe пахнут ceном, но в общем выходит у меня нечто странное и не в меру оригинальное.… В общем, получается не картина, а сухой подробный перечень впечатлений; вместо художественного цельного изображения степи, я преподношу читателю «степную энциклопедию». Первый блин комом. Но я не робею, и энциклопедия, авось, сгодится. Быть может, она раскроет глаза моим сверстникам и покажет им, какое богатство, какие заметки красоты остаются еще не тронутыми, и как еще не тесно русскому художнику. Если моя повестушка напомнит моим коллегам о степи, которую забыли, если хоть один из слегка и сухо намеченных мною мотивов дает какому-либо поэтику случай призадуматься, то и на этом спасибо".

Повесть, как того и ожидал Чехов, вызвала в печати многочисленные отзывы. Критики отмечали мастерство чеховского пейзажа. Человеческих фигур, но вместе с тем они оценивали "Степь" как ряд не связанных между собою эпизодических картинок, лишенных ясной идей, и называли повесть "этнографической", не видя за описанием природы идеи повести, заключающейся в подтексте произведения. Чехов говорил, что "нарочно" писал "Степь" так, чтобы она казалась читателю первой частью большой повести. Он собирался продолжить работу над "Степью", если она будет иметь хоть маленький "успех". Чехов писал, что его Егорушка, "попав в будущем в Питер или в Москву, кончит непременно плохим" (Т. 12. С. 454).

В письме А.Плещееву Чехов намечал дальнейшую судьбу других героев: «Глупенький отец Христофор уже помер. Графиня Драницая живет прескверно. Варламов продолжает кружиться. Вы пишите, что Вам понравился Дымов, как материал.… Такие натуры как озорник Дымов создаются жизнью не для раскола, не для бродяжничества, не для оседлого житья, а прямохонько для революции… Но Дымов кончит тем, что сопьется или попадет в острог. Это лишний человек» (Т.1. С.320).

Именно в задумке продолжения повести заключается опровержение теории "этнографического" замысла "Степи".

Содержание повести просто. А.П. Чехов утверждал:" Все - сюжет, везде сюжет". Сюжет для понимания Чехова как явление «предискусства», как извлеченное из наблюдений над жизнью - основа его правдивого воссоздания, художественного осмысления, как предощущение будущей, художественно материализированной системы событий" (Т.9. С.92). Профессор К.Головин так пересказывал повесть: "Вся фабула сводится к тому, что священник с мальчиком целый день едут по степи из губернского города" (T.3.C.11O). "Само собой разумеется, - пишет Цилевич, - что, если у критика нет правильного представления о составе персонажей, мотивов и характера их поведения, объеме их времени, действия и характере пространства, в котором оно происходит, - возможность исследования сюжета произведения исключается".(7. C.11O).

Образ "Степи" в повести - это не только ландшафтный фон действия: это пространственно-временное выражение идеи произведения, реальный символ, воплощающий ее нравственно-философское содержание.

Б. Мелах подчеркивал: "ни у кого …до Чехова не стоял так остро вопрос о способах, благодаря которым можно было бы включить мысли и воображения читателя в самую суть проблемной ситуации настолько, чтобы заставить ее решать ... Благодаря Чехову неизмеримо усилилась функция художественного восприятия, "домысливания", "угадывания", "сотворчества"; активизировалась роль читателя в решении поставленных вопросов" (6, С.120).

Для Чехова характерно контрастное противопоставление природы - жилищу как выражение коллизии простор-замкнутость, свобода-рабство. Сама необъятность степи, количественная ее характеристика выступает в одном качественно-оценочном аспекте как нечто богатырское, в другом - как нечто чудовищное.

Степь в повести как бы отражает настроение главного героя повести Егорушки. С самого начала повести создается определенная атмосфера посредством описания природы: "Как душно и уныло! Бричка бежит, а Егорушка видит все одно и то же - небо, равнину, холмы ... Музыка в траве приутихла. Старички улетели, куропаток не видно. Над поблекшей травой, от нечего делать, носятся грачи: все они похожи друг на друга и делают степь еще более однообразной. Летит коршун над самой землей, плавно взмахивая крыльями, и вдруг останавливается в воздухе, точно задумавшись о скуке жизни, потом встряхивает крыльями и стрелой несется над степью, и не понятно, зачем он летает, и что ему нужно" (Т.б. С.40).

Описание степи дается автором через видение ее мальчиком Егорушки, который еще не понимает, "куда и зачем он едет". И тут же, Чехов, описывая природу "озадачивает" ее вопросом "зачем?": коршун задумывается, зачем он летает и что ему нужно", чуть дальше, описывая тополь, возникает тот же вопрос: "а вот на холме показывается одинокий тополь: кто его посадил, зачем он здесь - бог его знает" ... И как продолжение вопроса возникает философская проблема "счастливее ли этот красавец?" Зачем вся эта красота природы; пенье птиц, журчанье ручейка, эта бесконечная равнина, если нет счастья?

Постепенно нагнетается атмосфера безысходности: "но прошло немного времени, роса испарилась, воздух застыл, и обманутая степь приняла свой унылый июльский вид. Трава поникла, жизнь замерла" (Т.6. С.60).

Все вокруг спит, и ничто не может разбудить ее: "Мягко картавя, журчал ручеек, но все эти звуки не. нарушали тишины, не будили застывшего воздуха, а напротив, вгоняли природу в дремоту". Даже время "тянулось бесконечно, точно и оно застыло и остановилось ... Не хотел ли бог, чтобы Егорушка, бричка и лошади замерли в этом воздухе и, как холмы, окаменели бы и остались навеки на одном месте?" (Т.6. С.95).

Не от того ли, что "остановилось" время все в природе спит и нагоняет тоску на все и всех: "природа цепенела в молчании", встревоженные чибисы, где-то плакали и жаловались на судьбу"… и в торжестве красоты, в излишке счастья чувствуешь напряжение и тоску, как- будто степь сознает, что она одинока, что богатства и вдохновение ее гибнут даром для мира, никем не воспетые и никому не нужные, и сквозь радостный гул слышишь ее тоскливый безнадежный призыв: певца! певца!" (Т.6.С.96).

Какие бы картины не проходили бы перед глазами Егорушки, любая из них навевает тоску на юного героя, состояние природы передается и ему. А ведь это первая большая дорога в его жизни. Ему должно быть все интересно. Но стоит его мыслям, взгляду, соприкоснуться С природой, как и его начинает одолевать то же состояние." ... Однообразная трескотня убаюкивает, как колыбельная песня: едешь и чувствуешь, что засыпаешь, но вот откуда-то доносится отрывистый, тревожный крик не уснувшей птицы или раздается неопределенный звук, похожий на чей-то голос, вроде удивленного "а-а", и дремота опускает веки. А то, бывало, едешь мимо балочки , где есть кусты и слышишь, как птица, которую степняки зовут сплюком кому-то кричит: "Сплю! Сплю! Сплю!", а другая хохочет или заливается истерическим плачем - это сова. Для кого они кричат и кто их слушает на этой равнине - бог их знает, но в крике их много грусти и жалобы" … (T.6.C.I20).

Помимо включения в текст слов «тоска», «грусть», «скука», Чехов для создания соответствующей картины использует повторы, придавая тем самым окраску бесконечности степи и всему, что ее окружает "Опять тянется выжженная равнина, загорелые холмы, знойное небо, опять носится над землею коршун. Вдали, по-прежнему, машет крыльями мельница и все еще она похожа на маленького человечка, размахивающего руками. Надоело глядеть на нее, и кажется, что до нее никогда не доедешь, что она бежит от брички". (T.6.C.I20).

Б. Мейлах писал о новых необычайно динамичных средствах воссоздания в "Степи" "модели мира": "Эти средства во многом эквиваленты музыке с ее способностью сопряженности контрастных мотивов, к ритмическому разнообразию и быстрой смене эмоциональных состояний, а с другой стороны, эквивалентны живописи, позволявшей путем воспроизведения пространственных представлений "сложной световой гаммы углублять понимание связи внутреннего мира человеческой души и мира внешнего" (T.6.C.II8).

В повести "Степь" фабула выполняет минимальную функцию. Она начинается словом "выехали" и завершается словом "приехали", четко обозначаются границы сюжета передвижения через способ художественной реализации мотива дороги. Дорога как художественное время - пространство содержательно заполнено внешним образом: наблюдением путника, его впечатлениями от встреченного в пути. Дорога в повести является символом жизненной дороги-горушки, И в начале своего пути он не знает еще - куда она его приведет. "Между тем, перед глазами ехавших расстилалась уже широкая бесконечная равнина, перехваченная цепью холмов. И снясь и выглядывая друг из-за друга, эти холмы сливаются в возвышенность, которая тянется вправо от дороги до самого горизонта и исчезает в лиловой дали; едешь-едешь и никак не разберешь, где она начинается, где кончается ..." (Т.6. C.I26).

В спокойной и вроде бы неподвижной застывшей музыке природы постепенно все более динамично слышатся тревожные, неспокойные нотки. Нарастает ощущение какого-то внутреннего волнения в ней. " ... Но вот, наконец, когда солнце стало спускаться к западу, степь, холмы и воздух не выдержали гнета и, истощивши терпение, измучившись попытались сбросить с себя иго. Из-за холмов неожиданно показалось пепельно-серое кудрявое облако. Оно переглянулось со степью - я, мол, готово - и нахмурилось.

Вдруг в стоячем воздухе что-то порвалось, сильно рванул ветер и с шумом, со свистом закружился по степи. Тотчас же трава и прошлогодний бурьян подняли ропот, на дороге спирально закружилась пыль, побежала по степи, и увлекая за собой солому, стрекоз и перья, черным, вертящимся столбом поднялась к нему и затуманил солнце. По степи, вдоль и поперек, спотыкаясь и прыгая, побежали перекати-поле, а одно из них попало в вихрь, завертелось, как птица, полетело к небу и, обратившись там в черную точку, исчезло из виду. 3а ним понеслось другое, потом третье, и Егорушка видел, как два перекати-поля столкнулись в голубой вышине, вцепившись друг в друга, как на поединке ... "(Т.б. С.125). Как-будто все в природе обещает перемены. "Еще бы, кажется, небольшое, усилие, одна потуга, и степь взяла бы верх. Но невидимая гнетущая сила мало-помалу сковала ветер и воздух, уложила пыль, и опять, как-будто ничего не было, наступила тишина. Облако спряталось, загорелые холмы нахмурились, воздух покорно застыл" (Т.б. С. 12б).

Все затаилось в ожидании "Природа настороже и боится шевельнуться". И если одни птицы кричат "Сплю! Сплю!", то в гуле других слышится тоскливый, безнадежный призыв: "Певца! Певца!" . Именно в волнении степи, безнадежном призыве чувствуется время эпохи и состояние общества, которое ограничивалось лишь риторическими вопросами: "3ачем?", "В чем счастье?", "Есть ли оно?" И в этих двух словах "тоскливый и безнадежный" Чехов - мастер слова четко определил атмосферу, царившую в определенных кругах конца XIX века. Но не исчерпывающее в контексте эпохи значение безысходности, а несущее осознание этой тоски, безнадежность - доведенная до своей противоположности предгрозового состояния.

И, конечно, в целом - это ощущение, настроение кризисности России, России, которая готова, но еще не может сбросить "иго гнета". Невольно, говоря о "чеховском призыве": "Певца! Певца!" сравниваешь его с Горьковским призывом "Песня о Буревестнике" "Буря! Пусть сильнее грянет буря!" Призыв в "Песне о Буревестнике" - это уже отклик на другой исторический ход событий Чехов рисует картину, предшествующую бурному времени перемен в обществе.

Интеллигенция «спит», еще не способная повести за собой народ, изнемогающий от скуки - тоски, бездуховной покорности, серости и монотонности. Но уже новый, еще молодой слой передовой молодежи, в котором вполне возможно окажется и наш Егорушка, видит весь ужас мужицкого бытия". Егорушка поглядел на них и подумал: "Как скучно и неудобно быть мужиком!" Характерно, что эта мысль сделана мальчиком самостоятельно из наблюдений и рассказов мужиков. "Пока ели, шел общий разговор. Из этого разговора Егорушка понял, что у всех его новых знакомых, несмотря на разницу лет и характеров, было одно общее, делавшее их похожими друг на друга: все они были люди с прекрасным прошлым и с очень настоящим; о своем прошлом они, все до одного, говорили с восторгом, к настоящему же относились почти с презрением: русский человек любит вспоминать, но не любит жить". (Т.6.С.I20).

Постепенно напряжение, летающее в воздухе, достигает кульминации: "... Страшная туча надвигалась не спеша, сплошной массой; на ее краю висели большие, черные лохмотья ... Этот оборванный, разлохмаченный вид тучи придавал ей какое-то пьяное, озорническое выражение. Явственно и неглухо проворчал гром". (Т.б.C.I20). И опять мир внешний у А.П.Чехова перекликается с миром внутренним. "- Скучно мне! - донесся с передних возов крик Дымова, и по голосу его уже можно было судить, что он уже начинал злиться, - "Скучно!" (Т .6.С.80). Крик отчаяния, связанный с безысходностью, с бездействием стал ответом на изменение в природе. Стоило немного сменить окружающие картины, достигнуть апогея волнения в природе, как жажда перемен послышалась в крике русского мужика : "Скучно!". Все истомилось в ожидании воздух, и степь, и человек!

Вроде бы все просило дождя и все его ждали, но почему же он так испугал молодого пана? Не в этом ли смысл подтекста, заключенный в повести. Не боязнь ли изменений пугает людей, усыпляет все, приводит их самих в безысходности и заставляет народ изнемогать от "тоски". Не зря еще долго Егорушку преследует образ Дымова: "Чувствуя тошноту и тяжесть во всем теле, он напрягал силы, чтобы отогнать от себя эти образы.

Но едва они исчезали, как на Егорушку снова набрасывался озорник Дымов с красными глазами и с поднятыми кулаками, или слышалось, как он тосковал: "Скучно мне!" В таких, как Дымов, заключается реальная сила и мощь русского народа, несущая с собой ветер перемен: "Что-то необыкновенно широкое, размашистое и богатырское тянулось по степи вместо дороги; то была серая полоса, хорошо выезженная и покрытая пылью, как все дороги ... Своим простором она возбудила в Егорушке недоумение и навела его на сказочные мысли. " Кто по ней ездил? Кому нужен такой простор?" Непонятно и странно".

Можно в самом деле подумать, что на Руси еще не перевелись громадные, широко шагающие люди вроде Ильи Муромца и Соловья Разбойника и что еще не вымерли богатырские кони. Егорушка, взглянув на дорогу, вообразил штук шесть высоких, рядом скачущих колесниц, вроде тех, которые он видывал на рисунках священной истории; заложены эти колесницы в шестерки диких, бешеных лошадей и своими высокими колесами поднимают до неба облака пыли, а лошадьми правят люди, какие могут сниться или вырастать в сказочных мыслях.

И как бы эти фигуры были к лицу в степи и дороге если бы они существовали" (Т.б. С.90).

После желания Егорушки видеть таких людей на дорогах жизни происходит первое знакомство с Дымовым, и с первой встречи он не понимает, и не может понять, что это и есть Илья Муромец и Соловей Разбойник, в которых он мечтал встретить на своем пути, на своей жизненной дороге. Это непонимание интеллигенцией мужика, невидение в нем своего друга и помощника заставляют страдать его и не находить своего места в жизни.

Жажда действий в Дымове заставляет делать его глупые, необузданные поступки, с помощью которых он хочет развеяться, забыться в этом скучном мире.

Через образ Дымова открывается Чехов - с его тоской, с его подлинным драматизмом, с его глубинным ощущением переломной эпохи. Невольно в описании Дымова находишь общее с Никитушкой Ломовым, с этим символом силы народной.

Трудно понять Егорушке Дымова " …русый, с кудрявой головой без шапки и с расстегнутой на груди рубахой, Дымов казался красивым и необыкновенно сильным; в каждом его движении виден был озорник и силач, знающий себе цену.

Он поводил плечами, подбоченивался, говорил и смеялся громче всех и имел такой вид, как-будто собирался поднять одной рукой что-то очень тяжелое и удивить весь мир.

Его шальной, насмешливый взгляд скользил по обозу, по дороге и по небу, ни на чем не останавливался и, казалось, искал, кого бы убить от нечего делать и над чем бы посмеяться. По-видимому, он никого не боялся, ничем не стеснял себя, и, вероятно, совсем не интересовался мнением Егорушки ...

А Егорушка уж всей душой ненавидел его русую голову, чистое лицо и силу, с отвращением и страхом слушал его смех и придумывал, какое бы бранное слово сказать в отместку" (Т. б. С. 72) .

Сначала в душе мальчика появилась ненависть к этому человеку, затем "в его груди тяжело заворочалась злоба против озорника", а после сцены с Емельяном "Егорушка, давно уже ненавидевший Дымова, почувствовал, как в воздухе вдруг стало невыносимо душно, как огонь от костра горячо жег лицо; ему захотелось скорее бежать к обозу в потемки, но злые, скучающие глаза озорника тянули к себе. Страстно желая сказать что-нибудь в высшей степени обидное, он шагнул к Дымову и проговорил задыхаясь: "Ты хуже всех! Я тебя терпеть не могу! ... Егорушка почувствовал, что дышать уже нечем: он - никогда с ним этого не было раньше, вдруг затрясся всем телом, затопал ногами и закричал пронзительным голосом: "Бейте его! Бейте его!". (Т.б. С.7З).

После вызова мальчика Чехов раскрывает полностью характер Дымова. "Лицо было бледным, утомлено и серьезно, но уже не выражало злобу". "Ера! - сказал он тихо. - На, бей!". Егорушка с удивлением посмотрел на него. В это время сверкнула молния: "Ничего, бей!" - повторил Дымов. И не дожидаясь, когда Егорушка будет бить его или говорить о нем; он спрыгнул вниз и сказал: "Скучно мне!" Потом, переваливаясь с ноги на ногу, двигая лопатками, он лениво поплелся вдоль обоза, и не то плачущим, не то досадующим голосом повторил: "Скучно мне! Господи! А ты не обижайся, Емеля, - сказал он, проходя мимо Емельяна. Жизнь наша, пропащая, лютая". (Т.б. C.8I).

Не от злости своей обижает Дымов товарищей, убивает ужа - это уже следствие, - а от "скуки", от жизни пропащей. Если рассматривать Егорушку как зародыш нового слоя русского общества, отличный от таких как Варламов и Драницкая, ведь не зря Чехов писал Гpигоровичу, что его Егорушка, "попав в будущем в Питер или Москву, кончит непременно плохим", имея в виду и т.д.................


Перейти к полному тексту работы



Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.