Здесь можно найти образцы любых учебных материалов, т.е. получить помощь в написании уникальных курсовых работ, дипломов, лабораторных работ, контрольных работ и рефератов. Так же вы мажете самостоятельно повысить уникальность своей работы для прохождения проверки на плагиат всего за несколько минут.

ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ 

 

Здравствуйте гость!

 

Логин:

Пароль:

 

Запомнить

 

 

Забыли пароль? Регистрация

Повышение уникальности

Предлагаем нашим посетителям воспользоваться бесплатным программным обеспечением «StudentHelp», которое позволит вам всего за несколько минут, выполнить повышение уникальности любого файла в формате MS Word. После такого повышения уникальности, ваша работа легко пройдете проверку в системах антиплагиат вуз, antiplagiat.ru, etxt.ru или advego.ru. Программа «StudentHelp» работает по уникальной технологии и при повышении уникальности не вставляет в текст скрытых символов, и даже если препод скопирует текст в блокнот – не увидит ни каких отличий от текста в Word файле.

Результат поиска


Наименование:


Реферат Традиции русского классического реализма, философия надежды. Социальный характер традиции. Маленький человек в контексте русской литературы 19-начала 20 в. Образ маленького человека в прозе Ф.Сологуба на фоне традиций русской классики 19 века.

Информация:

Тип работы: Реферат. Предмет: Литература. Добавлен: 26.09.2014. Сдан: 2008. Уникальность по antiplagiat.ru: --.

Описание (план):


2
Образ «маленького человека» в прозе Ф.Сологуба на фоне традиций русской классики 19 века.
План.
Введение.
1. Традиции русского классического реализма.
1.1. философия надежды.
1.2. Социальный характер традиции.
1.3. "Истина - добро - красота".
2. «Маленький человек» в контексте русской литературы 19 - начала 20 в.
2.1. Н.В.Гоголь.
2.2. Ф.М.Достоевский.
2.3. Ф.Сологуб.
3. Образ «маленького человека» в прозе Ф.Сологуба на фоне традиций русской классики 19 века.
3.1. Нелепость провинциальной жизни.
3.2. Национальный аспект романа.
3.3. Беликов - Передонов.
3.4. «Город Глупов».
Заключение.
Введение.
Речь идет о "Мелком бесе" как о пограничном произведении. Этот довольно небольшой по объему роман содержит в своем строении черты внутренней драмы, вызванной его противоречивым отношением к могучей традиции русской прозы XIX века, традиции всемирной значимости и поистине великих мастеров. Впрочем, нужно сразу сказать, момент отчуждения от традиции для автора романа не носил вполне осознанный характер. Напротив, Сологуб скорее чувствовал себя под сенью традиции. Вообще пограничные произведения, как правило, радикальнее своих создателей и, возможно, с особой наглядностью подтверждают правомерность известного добролюбовского различия того, "что хотел сказать автор", и того, "что сказалось им".
При анализе произведений, находящихся на "переломе" традиции, обнажаются недостатки формального метода. В частности, по формальным признакам почти неуловим переход от реализма к натурализму (в западном литературоведении между ними часто ставят знак равенства), так как оба направления вроде бы исповедуют схожий принцип жизнеподобия, и только факт семантического сдвига, переноса акцента с социального ряда на биологический позволяет провести демаркационную линию.
Разрыв с традицией не означает ее преодоления. Разумеется, "Мелкий бес" ни в коей мере не "отменил" великой традиции . "Мелкий бес" - это напряженный диалог с традицией реализма.
1. Чтобы выявить художественное своеобразие "Мелкого беса", напомним о некоторых фундаментальных чертах русского классического реализма. Выделим преимущественно те из них, которые, формируя "коллективный" образ истины золотого века русской прозы, переосмысляются или оспариваются, пародируются в романе Ф. Сологуба.
Русская классическая литература исповедует философию надежды. Это одна из наиболее важных категорий. Истины без надежды не существует. Русская литература объединена в своей уверенности в том, что будущее должно быть и будет лучше настоящего. Иными словами, она ориентирована на лучшее будущее. Эта надежда ни в коем случае не звучит легкомысленно, она зачастую скорее мучительна и требует от человека жертвенности и самоотдачи. Она редко соотносится со сроками жизни самого автора ("Жаль только - жить в эту пору прекрасную..."). В несколько утрированном виде эту философию надежды выражает чеховский Вершинин: "Мне кажется, все на земле должно измениться мало-помалу и уже меняется на наших глазах. Через двести - триста, наконец, тысячу лет,- дело не в сроке,- настанет новая счастливая жизнь. Участвовать в этой жизни мы не будем, конечно, но мы для нее живем теперь, работаем, ну, страдаем, мы творим ее - ив этом одном цель нашего бытия и, если хотите, наше счастье".
Новой жизни должен соответствовать новый герой. От Рахметова до Алеши Карамазова - таков диапазон поисков нового человека.
Русская реалистическая литература - это литература не только вопросов, но и ответов. Можно даже сказать, что для русской традиции не существует неразрешимых вопросов. В духе философии надежды, чуждой отчаяния и неверия в "пору прекрасную", любой вопрос можно решить либо с помощью коренной трансформации общественных институций, либо - если берется метафизический план (Достоевский, Толстой) - с помощью обнаружения универсального смысла.
Философия надежды переплетена с понятием общественного прогресса. Справедливо подчеркивается социальный характер традиции. Русской литературе свойственно не только критическое отношение к вопиющей социальной действительности ("критический реализм"), но ей столь же присущи и поиски социального идеала всеобщей справедливости.
Таким образом, истина, которая заключена в традиции, едина для всех. Русская литература всегда утверждала монизм истины и плюрализм лишь отклонений от нее. Эти отклонения нередко бывали соблазнительны (с точки зрения индивидуализма), и писатели описывали их не без некоторого сочувствия или симпатии (так повелось с "Онегина"), но когда речь заходила о приговоре, писатель решительным образом осуждал индивидуалистические заблуждения своего героя с позиций надындивидуальной истины, единой для всех. Достоевский наиболее аргументирование позволил высказаться различным оппонентам, но его полифония существовала лишь на уровне отклонений. Истина сохранялась недробимой, хотя путь к ней был нелегкий. В целом истина для русской литературы имеет демократический, несословный характер. Перефразируя Достоевского, можно сказать, что если бы истина находилась вне народа, русская литература предпочла бы остаться скорее с народом, чем с истиной.
Философско-эстетический принцип триединства "истина - добро - красота" принадлежит не только русской традиции, однако в ней, дополняясь тождеством "истина - справедливость", он приобретает особую последовательность и смысл. Из этого триединства следует целый ряд выводов.
Истина немыслима вне добра. Русская традиция отличается активной проповедью добра. В ее модели мира зло никогда не торжествует, а если и одерживает некоторые временные победы, то они в конечном счете оказываются фиктивными и несостоятельными. Основная онтологическая "слабость" зла в том, что оно не самостоятельно, не изначально, а имеет те или иные причины, которые возможно устранить. В отличие от зла, добро самостоятельно и беспричинно. В результате зло онтологически бессильно перед добром, хотя вопрос о степени этого бессилия порождал жаркие споры.
Истина немыслима вне красоты. Но красота также не мыслима вне истины, то есть красота не может быть самодостаточной. Она направлена на внеэстетические цели ("красота спасет мир"). Связь красоты со злом порождает демоническую красоту. Элементы демонической красоты видны уже в Печорине, но особенно полно выражены в образе Ставрогина. Однако это не подлинная красота, а всего лишь обольстительная "маска", обман и в конечном счете уродство. Русская традиция создает гармонический образ героя. Его внешний облик соответствует внутреннему содержанию. Показателен известный пример с Базаровым. В работе над романом, стремясь к более позитивной оценке Базарова, Тургенев "снял", "вымарал" угри с его лица. Положительный герой не может быть внешне отталкивающим, плюгавым, неприятным. Физические недостатки ни в коей мере не нейтральны, они свидетельствуют против героя (знаменитые уши Каренина). Но показателен также пример княжны Марьи. Она некрасива, но ее "некрасивое, болезненное лицо" преображено внутренним светом глаз, которые "были так хороши, что очень часто, несмотря на некрасивость всего лица, глаза эти делались привлекательнее красоты". Без этого "несмотря" Марья не была бы положительной героиней. "Привлекательнее красоты" - это конечное торжество внутреннего содержания над внешней формой характерно не только для княжны, но и для Тушина, Пьера Безухова, Хромоножки и др. Героини русского романа, как правило, наделены не яркой, эротической красотой, а "тихой" и "скромной". Более того, "очень красивые" женщины, с вызывающей красотой, чаще всего оказываются "хищницами". "Красота их возбуждала в нем,- пишет Чехов о Гурове,- ненависть, и кружева на их белье казались ему тогда похожими на чешую". В общем же для русской традиции характерен культ трепетного и нередко сострадательного отношения к женщине. В этом качестве женщины обладают некоей "охранной грамотой", отношение к ним гораздо более снисходительное, чем к мужчинам. Они очень редко (за исключением старых деспотических барынь и чрезмерно эмансипированных барышень - то есть уже как бы и не женщин) оказываются объектом разоблачения. Это почти что "священные животные". Здесь же отметим любовь русской литературы к детям. Дети в русской реалистической литературе почти всегда прекрасны.
В русской традиции представление о красоте нерасторжимо с целомудренностью. Предпочтение отдается духовной, "платонической" любви перед чувственностью, плотской, физической страстью. Последняя зачастую развенчивается, дискредитируется, пародируется. Эротика вынесена вообще за грань литературы, но даже "за гранью" она скорее иронична, чем эротична (Барков, "Гаврилиада", "юнкерские" поэмы Лермонтова). На фоне такой традиции умеренно сладострастный "Санин" мог действительно вызвать скандал.
Внешность героини, как правило, описана таким образом, что тело кажется "полуплотью". Трудно представить себе, что Сонечка Мармеладова - несчастная проститутка. Она торгует телом, которого нет. Другие, "инфернальные" женщины Достоевского (Настасья Филипповна, Грушенька) также обозначены лишь условно (отсюда при экранизации многие русские героини кажутся слишком плотскими). Чистота тургеневских женщин стала нарицательной. Русская литература - это литература преимущественно "первой любви".
Целомудренность в выражениях, отсутствие "сальностей", грубости, сквернословия, атмосферы пикантности и двусмысленности (чего нельзя сказать о французской литературе) - это также отличительные черты традиции.
Наконец, и это, пожалуй, одна из наиболее существенных вещей: истина немыслима вне смысла. Иными словами, нелепость, хаотичность, беспорядочность жизни оцениваются в русской литературе как явления случайные,временные,неподлинные,обусловленныеконкретными обстоятельствами общественного или психологического порядка. Эти обстоятельства могут и должны быть устранены, и с их устранением жизнь обретает утраченный смысл. Идея того, что человеческая жизнь полна непреходящим смыслом, пронизывает всю русскую литературу и вновь обращает нас к "философии надежды".
Итак, все части художественной модели мира, созданной русской литературой, соответствуют друг другу, находятся в гармоническом единстве. Очень важна буквально ощутимая в каждой строке проекция в будущее, неудовлетворенностьнастоящим,требованиеперемен.В этой неудовлетворенности, в непримиримости по отношению к пороку - источник энергии революционного свойства. Русская литература оказалась в самом деле не только союзницей русского освободительного движения, но и его моральной опорой. Именно поэтому она имела право говорить о негативных, нигилистических тенденциях, возникавших в этом широком движении ("Бесы" Достоевского). Следует сказать еще и о том, что русская литература способствовала формированию определенного склада мышления, особого типа национального сознания, устремленного к идеальным образцам и сохранившего свою актуальность до наших дней.
Художественная модель мира, созданная реалистической традицией, охватывала самые разнообразные пласты бытия, давала ответы на самые существенные вопросы, связанные с общественным, национальным, индивидуальным и метафизическим планами. В этой модели, которая, в отличие от других моделей, порою трактуется как зеркало или окно в мир, мы находим самые различные и порой противоположные друг другу точки зрения, споры, до сих пор будоражащие мысль и чувства миллионов читателей. Можно с уверенностью сказать, что русская литература XIX века является одним из наиболее богатых и важных культурных феноменов всей человеческой культуры в целом.
2. Историко-литературным клише является гуманистический контекст в освещении русской классической литературой образа «маленького человека»: Самсон Вырин, Акакий Башмачкин, Макар Девушкин…
По разным причинам (политическим, идеологическим, вкусовым, наконец) в школьной методике преподавания этой темы игнорируется соседство с названными героями их же современников (по времени и творческому пространству): Поприщина, «подпольного» человека, Голядкина, - в изображении этих персонажей писательская позиция явно разоблачительная, занижающая. Жалость к Акакию Башмачкину соседствует у Гоголя с обнажением «подпольных», скрытых амбиций у Поприщина. Не один ли это тип того самого «маленького человека»? Что мы знаем о мыслях, о тайных желаниях Башмачкина? Нам показано лишь одно - желание приобрести шинель. Но другие, тайные желания материализуются в записках двойника Акакия Акакиевича (записки как эквивалент дневника, не предназначенного для публичного воспроизведения): «Да я плюю на него! Велика важность надворный советник! вывесил золотую цепочку к часам, заказывает сапоги по тридцати рублей - да черт его побери! я разве из каких-нибудь разночинцев, из портных или унтер-офицерских детей? Я дворянин. Что ж, и я могу дослужиться.(…) Погоди, приятель! Будем и мы полковником, а может быть, если бог даст, то чем-нибудь и побольше. Заведем и мы репутацию еще и получше твоей» ; «Черт побери! Желал бы я сам сделаться генералом: не для того, чтобы получить руку и прочее, нет, хотел бы быть генералом для того только, чтобы увидеть, как они будут увиваться и делать все эти разные придворные штуки и экивоки, и потом сказать им, что я плюю на вас обоих» ; «Отчего я титулярный советник и с какой стати я титулярный советник? Может быть, я какой-нибудь граф или генерал, а только так кажусь титулярным советником?»
Как прозорливо обозначил Гоголь психологию этого типа - маленького человека! Ведь «маленький», униженный, беззащитный думает там себе что-то, мечтает, а от неудач и ударов судьбы растет, затмевая все прочие, желание мести (вспомним знаменитое из «Медного всадника» «Ужо тебе!»).
Реализовались таки «подпольные» мысли Поприщина - стал он королем Испании, пусть в своей, иррациональной, действительности, но стал.
А вот Голядкин из «Двойника» Достоевского. Чем не собрат названных героев? Претензии на то, чтобы «казаться», пусть для себя, потихонечку, но они все же материализуются: в интерьере, где мебельный «гарнитур» нарисован приемом градации, по-гоголевски говорящим читателю о внутреннем мире его обладателя («комод красного дерева, стулья под красное дерево, стол, окрашенный красною краскою, клеенчатый турецкий диван красноватого цвета…»); в толстом кошельке и, отсюда, псевдоплатежеспособности («Мимоходом забежал он в меняльную лавочку и разменял всю свою крупную бумагу на мелкую, и хотя потерял на промене, но зато все-таки разменял, и бумажник его значительно потолстел, что, по-видимому, доставило ему крайнее удовольствие. (…). Сторговав полный обеденный и чайный сервиз с лишком на тысячу пятьсот рублей ассигнациями и выторговав себе в эту же сумму затейливой формы сигарочницу и полный серебряный прибор для бритья бороды, приценившись, наконец, еще к приятным вещицам, господин Голядкин кончил тем, что обещал завтра же непременно и даже сегодня прислать за сторгованным»). И такое проделал Голядкин не в одной лавке, не имея ни денег, ни возможности хотя бы пустить кому-либо из знакомых пыль в глаза… Зачем? Он доставлял удовольствие самому себе. Он хотел представить себя значительным. Хотя все его поведение - из области иррационального, из области тех тайн человеческой психики, которые разгадывал Достоевский. Достойно ли поведение Голядкина? Пожалуй, нет.
Яков Петрович Голядкин и Яков Петрович Голядкин: один трепещущий, заискивающий перед начальством (чем не Башмачкин, чем не Девушкин?), другой - наглый и гадкий - так материализовал Достоевский потаенное, спрятанное (до поры до времени) «подпольное» сознание «маленького человека». Сумасшествие - это, конечно же, традиционный литературный прием, позволивший «анатомировать» сознание ущербного и опасного, но (вот где корни жалости, гуманизма) социально мотивированного типа. Петровская табель о рангах - один из самых ярких, приходящих на ум аргументов. Хотел как лучше (для порядка, для регламентации, все было упорядочено: улицы, костюмы, письмо, люди и чины), а получилось…
Советское «официальное» литературоведение (спроецировавшее тот самый гуманистический подход в освещении «маленького человека»), конечно же, руководствовалось тем, что так было «тогда», в «то» время, когда были «эксплуататоры и эксплуатируемые», а «советский человек» всегда на стороне угнетенных, посему и «жалели» мы Башмачкина с Девушкиным, а Поприщина с Голядкиным и иже с ними просто «не проходили», не замечали (не вписывались они в концепцию).
Перешагнув через Чехова (чеховскими персонажами можно продолжить разговор в интересующем нас ракурсе -Тонкий, Червяков, Беликов…), остановимся на этой теме в творчестве Ф.Сологуба (роман «Мелкий бес», рассказ «Маленький человек»).
В названии романа «Мелкий бес» - проекция сути главного персонажа. Разночтений по поводу Передонова, его морально-этического портрета быть, думаю, не может. Он весь соткан из реминисценций и аллюзий, сопряженных с его предшественниками, да-да, теми самыми «маленькими», униженными и незащищенными. Но если Достоевский (а именно он полно, многогранно нарисовал этот тип) показывал скрываемые, потаенные амбиции, поселившиеся в «подполье», то Ф.Сологуб вынес их на поверхность. И чином Передонов выше - чиновник 5-го класса. И в чае ему не надо себе отказывать (как Башмачкину): у него водка льется рекой. Но все тайное превратилось в «явь». Вожделенный чин инспектора - чем не «шинель»? Ради этого не то что походку поменять, в церковь можно пойти. Визиты делать, демонстрируя всем свою благонадежность.
«Это - нехороший город,- думал Передонов, - и люди здесь злые, скверные; поскорее бы уехать в другой город, где все учителя будут кланяться низенько, а все школьники будут бояться и шептать в страхе: инспектор идет. Да, начальникам совсем иначе живется на свете» (вспомним Поприщина) .
Передонову мерещится, что кот - враг, он о нем знает такое! («Передонов думал, что кот отправился, может быть, к жандармскому и там вымурлычет все, что знает о Передонове и о том, куда и зачем Передонов ходил по ночам, - все откроет да еще и того примяукает, чего и не было»). И гоголевский Поприщин о себе узнает из переписки собачек («Фамилия его престранная. Он всегда сидит и чинит перья. Волоса на голове его очень похожи на сено.»). Ничтожное создание, распираемое от амбиций, мыслит себя «большим»: перед свадьбой Передонов решил, что ему одного шафера мало («Тебе, Варвара, одного будет, а мне двух надо, мне одного мало: надо мной трудно венец держать, я - большой человек»). Выбирает того, у кого «очки золотые, важнее с ним» .
Все литературные персонажи рассматриваемого типажа «пакуют» свое тело вицмундир, иной сути своей они не мыслят (Акакий Акакиевич «видно, так и родился на свет уже совершенно готовым, в вицмундире и с лысиной на голове»); Червяков, идя объясняться с генералом, надел новый вицмундир, а вернувшись, не снимая вицмундира, лег и умер; Передонов, идя делать визиты значительным лицам, «надел мало употребляемый им фрак, в котором уже было ему тесно и неловко: тело с годами добрело, фрак садился. Досадовал, что нет ордена. У других есть, - даже у Фаластова из городского училища есть, - а у него нет, Все директоровы штуки: ни разу не хотел представить. Чины идут, этого директор не может отнять, - да что в них, коли никто не видит. Ну. Да вот при новой форме будет видно. Хорошо, что там погоны будут по чину, а не по классу должности. Это важно будет, - погоны, как у генерала, и одна большая звездочка, Сразу всякий увидит, что идет по улице статский советник».
Любит себя «маленький человек». Упивается (где «про себя», где вслух) своей значительностью (вспомним, как еще один собрат перечисленных персонажей, Карандышев из «Бесприданницы» Островского, преисполненный любви к себе, не к невесте своей, произнося тост в ее честь, отмечает, что она смогла разглядеть в нем достойнейшего; или, опоздав на именины, всем, без разбору, назойливо объяснял, хотя этого не требовалось, что его «управляющий задержал», - значительное, мол, я, Карандышев, лицо). Передонов же, ощущая свою «эксклюзивность», даже пометил себя, чтоб не подменили («На груди, на животе, на локтях, еще на разных местах намазал он чернилами букву П». Ф.Сологуб декларирует преемственность своего персонажа, в частности, с Беликовым (здесь прямые параллели: учителя гимназии, демонстрирующие свою благонадежность визитами), а вот и дословно: «Передонов … заботливо кутал шею шарфом и застегивал пальто на все пуговицы». Передонов, как и чеховский Червяков с множественными назойливыми визитами к генералу, с желанием продемонстрировать свою добропорядочность, бесконечно ходит к значительным лицам города, оповещая всех заранее, что он лицо - порядочное, законопослушное. Характерен диалог с городовым:
« - Господин городовой, здесь можно курить? Городовой сделал под козырек и почтительно осведомился:
- То есть, ваше высокородие, это насчет чего?
- Папиросочку,- пояснил Передонов, - вот одну папиросочку можно выкурить?
- Насчет этого никакого приказания не было, - уклончиво ответил городовой.
- Не было? - переспросил Передонов с печалью в голосе.
- Никак нет, не было. Так что господа, которые курят, это не велено останавливать, а чтобы разрешение вышло, об этом не могу знать.
- Если не было, так я и не стану, - сказал покорно Передонов. - Я - благонамеренный. Я даже брошу папироску. Ведь я - статский советник.
Передонов скомкал папироску, бросил ее на землю и, уже опасаясь, не наговорил ли он чего-нибудь лишнего, поспешно пошел домой» .
Сумасшествие Передонова - как и в случае с Поприщиным, Голядкиным - это прием, мотивирующий «немотивированность», неадекватность поступков героя, их гротесковость и гиперболизм.
Перед нами своего рода кульминация «маленького человека»: наконец-то все материализовалось, обнажилось. Финал романа датирован 1902 г. (опубликован в 1905 г.). В 1907 г. Сологуб публикует рассказ Маленький человек». Герой, Саранин, чином явно не мал - надворный советник. Но что - чин, звезды? Суть-то, душа - прежние. Сологуб открыто декларирует продолжение традиции: Саранин, неказистый внешне (мал ростом) служит в департаменте. «Традиции сослуживцев Акакия Акакиевича Башмачкина живучи», - заявляет повествователь . Герой, выпив ненароком капелек, предназначавшихся жене (для уменьшения ее дородности и придания ей соответствующего с мужем роста), стал катастрофически мельчать. В буквальном смысле слова. Метафорическое название историко-литературного типа героя («маленький человек) прочитывается и развивается Сологубом буквально. Саранин мельчал, мельчал, пока не превратился в пылинку и исчез в воздухе. С одной стороны, возможно, Сологуб, создавая этот рассказ на рубеже веков, когда разрушались традиции, менялись на глазах ценностные ориентиры, взял на себя функцию поставить точку в «жизни» этого типа (знаменательны последние слова рассказа: «Наконец, по сношению с Академией наук, решили считать его посланным в командировку с научной целью. Саранин кончился» . Хотя «научная командировка» закончилась неожиданно для замыслов Сологуба: этот тип «мутировал», приспособился, поменял одежды и кочует по литературным произведениям через весь 20 век. (Как знаменательны слова официоза, исполнявшиеся торжественно и песенно: «Кто был ничем, тот станет всем» - а это Шариков и Компания).
С другой стороны, проблемное время рубежа веков рождало экзистенциальные настроения: «маленький человек» - это уже не только социальный тип ущербного и беззащитного, это человек вообще. Это не тот, который «звучит гордо», а тот, который слаб и беззащитен перед катаклизмами, переломами, судьбой, Вселенной. Не случайно, почти параллельно, почти так же, как и с Сараниным, в другой точке Европы случилась идентичная история: некто Грегор Замза, коммивояжер, проснувшись утром, обнаружил себя превращенным в гадкое, отвратительное насекомое. Шли дни. Человеческого становилось все меньше (исчезала членораздельная речь, человеческие пристрастия в еде, времяпрепровождении), все больше и больше появлялось из «привычек» и поведения то ли жука, то ли таракана. Все меньше становились привязанности с близкими, дистанция увеличивалась: от испуга и сострадания до отвращения и желания отвязаться со стороны родственников. Настал день, когда Грегор, не подавая признаков жизни, оказался сметенным веником и выброшенным … в никуда, как будто его и не было (рассказ Ф.Кафки написан в 1915 г.).
Нет человека - нет проблемы. Как это знакомо нам по нашей родной истории. Не этим ли мотивирована отечественная литературно-афористическая «мифология»: А был ли мальчик? Из дома вышел человек, и с той поры исчез? (но это - к слову).
На уроках по теме «Маленький человек» интересной представляется лексическая работа по морфологии и этимологии фамилий упоминаемых персонажей, фамилий, конечно же, «говорящих».
Башмачкин: семантика заниженная, в прямом значении, башмаками топчут, их стаптывают, они близко к грязи, к пыли, к низу (впрочем, в тексте повести рассказчик сам выступает в роли толкователя происхождения фамилии); суффикс -к- также выполняет функцию уничижения.
Голядкин: семантика от «голяда» - голь, нищета, но опять, по традиции, заданной Гоголем, суффикс -к-.
Карандышев: семантика из области канцелярской мелочи, а если глубже - в фамилии сфокусирована генетическая профессия «маленького человека».
Девушкин: чистота, целомудрие, но как рифмуется с - Башмачкин, Голядкин.
Поприщин: семантика в гипертрофированности запросов ее носителя, фамилия как антитеза Башмачкину - от низа к верху - претензия на пьедестал.
Передонов: фамилия явно неблагозвучная для русского уха, слышится в ней параллель с Поприщиным.
Червяков: в фамилии занижающая метафора и т.д.
Помня постулат о «нравственных уроках» уроков литературы постулат довольно спорный, но все же, быть может, при постановке проблемы «маленького человека» стоит делать акцент не на гуманизме, а, наоборот, негативе, примитивизме этого типа (помимо ужасающего Передонова, «выросшего» из достоевско-гоголевского семе и т.д.................


Перейти к полному тексту работы



Смотреть похожие работы


* Примечание. Уникальность работы указана на дату публикации, текущее значение может отличаться от указанного.